Главная » Книги

Левитов Александр Иванович - Сочинения, Страница 9

Левитов Александр Иванович - Сочинения


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

йству, в звонком хохоте барина, в тихом шушуканье сенных девиц старый посинелый нос ее чуял непременно смертные грехи, за которые, по ее мнению, сейчас же разразится над головами прыгающих, хохочущих и шушукающих гром небесный и разобьет их в мелкие дребезги.
    - После этого,- басила бабка,- грешные души пойдут прямо в ад, а в аду - огонь, жупел...
    - Э! ну тебя к свиньям, Елена Павловна! - восклицал досадливо барин в ответ на бабкины рацеи, боявшийся ее, впрочем, настолько, что иначе как Еленой Павловной называть ее ему и во сне ни разу не виделось.
    - Постыдился б, молокосос, старого человека лаять,- конфузила бабка своего белобрысого властелина.- Ты б еще бабеньку выругал заодно б уж. Ты, может, полагаешь, что как ты барин, так дурость твоя на том свете тебе и простится?..
    - Э! ну тебя к свиньям! - повторял барин, оставляя обеих старух наедине, чтоб их слепые глаза удобнее и пристальнее могли рассматривать друг на друге сокрушительные следы, положенные на них сокрушающим временем.
    Чем больше кого любила эта древняя старуха, тем более стращающие потоки разных ужасов про ад и его жупел обрушивала она на своего любимца, следя неотвязно за каждым его шагом, за морганием глаз и даже, кажется, за душевными его помыслами. Тип человека, имевшего некогда населить светлые райские кущи, рисовался в ее представлении такими красками: он должен был по целым дням недвижимо сидеть на своем седалище, иметь губы сложенными в виде сердечка, а глаза - сладко моргающие, слегка увлажненные слезами благодарности за ее, Елены Павловны, благодеяния и попечения. На вопрос Елены Павловны такому человеку следовало отвечать вставши, со смирением и тихостию, по ее словам, всякому православному христианину подобающими.
    В период последних жизненных проявлений старой барыни, заключавшихся главным образом в ядении одних только киевских просфор, в знакомстве с различными странниками, блаженными, юродивыми, провидцами и предсказателями, которые снабжали старух этими просфорами,- бабка научилась громадному количеству славянских слов, вырванных из текста Священного писания,- и потому в то время, как я с сестрой попал в ее руки, ее
   208
    
   собственная проповеднически-наставительная речь об аде, о грехах обильно пересыпалась различными: аще, комуждо, такожде, якоже, можаху и проч.
    Лично для меня слова эти имели тогда какое-то особое значение, которое заставляло меня неуклонно по целым часам, с страшно выпученными белками, слушать бабкины штуки.
    - Ты что заегозил? - обыкновенно спрашивала меня бабка, когда я из-за церковной азбуки украдкой смотрел в окно на цветущее весеннее утро.- Упекут тебя на том свете за леность! Лицеприятия там ни для кого не будет.
    Тоска какая-то, до слез сосавшая сердце, и в то же время страх нападали на меня при раздумывании о том - кто или что такое именно кийждо и лицеприятие? Они представлялись мне тогда какими-то грозными великанами, поселенными в аду для муки тех грешников, которые вместо того, чтобы изучать титла и апострофы церковной азбуки, глазеют в окна на подернутую нежным сиянием утреннего солнца улицу и глубоко завидуют никем не стесняемой свободе певчих птичек, так радостно летающих и поющих на этой улице.
    Мою ребячью резвость, крайне развившуюся в скотнической избе в играх с грациозными ягнятами, сразу осадили бабкины истории. Для нас с сестрой в особенности она выложила всю сокровищницу старинных сельских преданий про неисчислимые беды того света, имеющие некогда непрерывным дождем, во все продолжение бесконечной вечности, литься на бедные головы грешников.
    - И не будет тем мукам никакого конца...- разговаривала бабка, усадив нас с сестрою около себя.- Будут в ваши уши всякие идолы реветь звериными голосами, подложат они под вас огонь с серою, а сами вы станете кипеть в этаких ли большущих котлах с черной смолою; а насупротив вас праведники в райских садах возликуют,- и еще пуще вам мучение прибавится оттого, что сами в рай не попали. Вот что баловникам-то выйдет от господа бога! - торжественно заключала она, обдаривая нас за наши перепуганные ее рассказом и, следовательно, смирные лица изюмом, прихваченным ею из барской кладовой.
    Молоденькие сельские цветки, ласкаемые до этого времени только вольным ветром да солнечным светом,- мы с сестрой склонили пред бабкиными страстями наши до сих пор беззаботные головы и задумались. Баловства уже не было и в помине. Целые дни мы, как ошалелые мухи,
   209
    
   уныло сидели в этой унылой и, так сказать, бархатно-обветшалой комнате в сообществе двух угрюмых, старых развалин.
    - Пойдем выбежим на улицу! - шептала мне сестра, чуть только бабка выходила из комнаты.- Хоть бы чуточку на траве поиграть!.. Может, и не увидит.
    - Увидит! Она все видит, даром что стара,- мрачно отвечал я розовым губкам девочки, которые с каждым днем делались все бледнее.
    - Пойдем, пойдем! - увлекала меня женская страсть.- Не увидит.
    - А тот свет-то? - возражал я.- Ведь конца никакого тем мукам нет,- всё только нас жечь станут да в уши будут реветь по-звериному. Забыла разве, какой там кийждо-то посажен?..
    Так и оставалась бедная девочка с открытыми, умоляющими глазками, когда я произносил страшное слово - кийждо; словно столбняк находил на нее и на меня, когда нам приходилось увещевать друг друга не грешить, под опасением того мучительного штрафа, который бесконечно имели взыскивать с нас многочисленные кийждо и лицеприятие.
    Часто зимними вечерами, при тайном свете месяца, лившегося в нашу неосвещенную тюрьму (старая барыня обыкновенно жалобно визжала, когда вносили свечи), при грозном вое степной метели, мы с сестрой решали - кто именно такие наши мучители, постоянно упоминаемые бабкой,- и однажды, в минуту слетевшего на нас вдохновения, единогласно решили, что кийждо должен быть в этой страшной семье мужем-людоедом, лицеприятие - женой, а стень - их любящим и любимым сыном.
    Долго бы таким образом пришлось нам набивать наши головы уродливыми фантазиями бабки, если бы, вскорости одна после другой, не перемерли обе старухи, и, следовательно, на счастье или несчастье, мы не были бы выпущены из нашей клетки на полную жизненную волю, такую горькую и сокрушительную для всех людей вообще, а для малолетних дворовых сирот в особенности.
    Дело это произошло следующим образом.
    Однажды старая барыня как-то особенно энергично задрыгала своей дряхлой головою, точь-в-точь молодой цыпленок, когда меткий камень баловника-мальчишки опрокинет его вверх брюшком.
    Бабка встрепенулась. "При самом тщательном взгляды-
   210
    
   вании в лицо своей повелительницы она никак не могла отгадать, вследствие каких именно потребностей барыня дрягает головой и даже стонет.
    - Питиньки, что ли, вам, али естиньки? - спрашивала бабка у немощной, но немощная вместо обыкновенного подтвердительного кивка еще сильнее и недовольнее затряслась уже не одной только головой, а всем телом.
    Бабка усилила свои наблюдательные средства, состоявшие в многолетней привычке и подслепых глазах; но все-таки, кроме болезненных стонов, ничего не слыхала и, кроме трясения головы, ничего не видела. Барыня сама уже разрешила ее сомнения. Она вытянулась в креслах во весь свой высокий, стройный рост, пленявший, говоря слогом Карамзина, некогда напудренных петиметров блистательного екатерининского двора, и, в качестве супруги бригадира, отправилась в Ростов на свидание с супругом.
    Ну и мир бы ей - этой жизни, которая во весь свой длинный век ничего не придумала лучше, как во время оно заставить дюка де Белиль, маркиза де Грильон обожать себя, да в нынешнем столетии - умереть; мир бы ей - этой, в период беспрерывного трясения и дрожания, доброй, потому что неподвижной и онемевшей, старухе; но нашлись же души, которые не попомнили неисчислимого количества того далекого зла, которое сделала эта барыня, когда, блистая яркими французскими румянами и дикой энергией темниковской медведицы, не удостоенной аттестата Сморгонской медвежьей академии, звонко смеялась, наивно и вместе с тем кровожадно потешаясь над людскими жизнями.
    В числе этих сочувствовавших душ была и моя бабка. Сначала смерть барыни как-то странно поразила ее. Она с особым вниманием всматривалась в покойницу, ожидая как бы, что вот-вот по-прежнему заживет эта длинная, столетняя жизнь. Бабке, видимо, не желалось верить, чтобы могло умереть что-нибудь из екатерининских времен. Ее до того заняло это смертное событие, что недели две, по крайней мере, она не говорила не только про кийждо, но даже не сделала ни одного обыкновенного житейского вопроса или ответа. Не обращая ни малейшего внимания даже на меня с сестрой, она, как вылитый истукан, мрачная и грозно опечаленная, просидела безвыходно эти две недели в своей наполовину опустелой комнате.
    После двухнедельной безмолвной печали бабка, до того времени высокая и здоровая старуха, очевидно сгорбилась
   211
    
   и ослабела. Такими беспомощными шагами и так низко нагнувшись стала она выходить из барского дома, что мужики и бабы, редко видевшие ее в церкви, крестясь, сторонились при встрече с ней.
    Подкараулить барин послал: куда и зачем ходит Елена Павловна? Донесли караульные, что Елена Павловна изволит ходить к старой барыне на могилку, где громким голосом воют и об землю даже грудкою бьются.
    Билась-билась так-то старуха о землю опечаленной, по лакейским словам, грудкою - и умерла, полгода не проживши после смерти барыни.
    Другой указ тогда насчет меня и моей сестры от барина вышел: отдать Ферапонтовых сирот в город - в ученье какому-нибудь мастерству.
    Но и находясь в ученье я долго держал губы сердечком и не баловался, трясясь при мысли о том, как меня, по бабкиным словам, в аду будет мучить за баловство беспощадное лицеприятие или стень.
    Благодаря наплыву разных обстоятельств я, впрочем, скоро понял всю бескапитальность оставленного мне бабкой наследства; но недавно, случайно свидевшись с сестрою, я, признаться, на радостях выпил немножко более того, что, так сказать, законами света дозволено всякому джентльмену, так сестра-то, глядя на это, совсем как бабка заговорила:
    - Ах, Петруша! Что же это ты так напиваешься? Знаешь, как пьяниц на том свете будут за это? Железным крюком за ребро...
    
    Тут и конец моей фамильной истории; а вместе с тем и конец обещанному оправданию моей зверской радости чужому несчастию. Конечно, тема моя далеко не исчерпана; но зачем же мне продолжать ее, когда я знаю, что если честно и правдиво рассказать людям о тех кривых и неимоверно длинных путях, по которым иные несчастные сироты нашего общества ходят за светлой правдой, так люди-то отвернутся от этой правды, как отвертываются черти от ладана... Следовательно, это был бы напрасный труд... ну, значит,- и finite la comedia!1
  
    1863
    _______________
    1 Комедия окончена! (итал.).
    
    
  
  

САПОЖНИК ШКУРЛАН

 

I

    
    Был у нас на посаде мужичонка один - сапожник. Мы его взяли и прозвали Шкурланом, потому он того заслуживал. И утром рано, и ночью поздно все, бывало, пьяный шатается он по посадским улицам и орет - и все это он одну и ту же поговорку орал:
    - Кто еси,- говорит,- из всех вас, посадских, умный человек есть? Выходи,- кричит,- я с ним потолкую...
    Только выходить к нему никто никогда не выходил,- осрамит.
    Он к нам из-под Усмани приехал. Сам он был маленький такой, плюгавый, с черными усами, усищи точно очень длинные и густые были, в синем сюртуке, и жена, как он же, маленькая и плюгавая - вся в морщинах, только платье на ней, словно бы и на купчихе, ситцевое и красная шаль на плечах. И прямо это он, только что взъехал в посад, чем бы на постоялый двор пристать, он, благослови господи, с бацу-то в кабак и привернул. Пошел он с женою в кабак, а при телеге шесть молодцов таких-то ли бравых осталось, все тоже в вытяжных
   213
    
   сапогах, в картузах и в сюртуках синей нанки. Стоят около телеги. Народ тут к ним подходить стал, кое-кто спрашивать их начали:
    - Что, мол, вы за люди будете, честные господа? Откуда и куда путь держите?
    - Отходите,- это они-то нам говорят,- подальше, покелича тятенька из кабака не вышел. Беда будет!..
    Посмеялись мы тут, что они, эдакие-то ли балбесы, тятенькой своим нас стращают.
    Смотрим: выходит это он сам из кабака с крендельком, картуз заломил на самый затылок, у жены штоф вина в руках, сыновей тем вином обносить она принялась.
    - Ну,- говорит,- пейте, ребята, да фатеру скорее искать, потому я спать захотел.
    А как раз подле кабака старуха одна сумасшедшая в избушке жила. Синей Каретой мы дразнили ее. Не было у ней ни роду, ни племени, мирским подаянием пропитывалась. Так урлапы-то его, он в кабаке прохлаждался, уж пронюхали, что некому защитить старухи, сейчас ему и докладывают:
    - Есть, мол, тут, тятенька, старушка одна убогонькая, Синей Каретой зовут, так к ней можно пристать.
    Поселились и скоро старуху совсем из ее жилья вон выкурили. Посылал становой сотских сначала выгнать Шкурлана, так он здорово приколотил сотских и сказал им, что дом его и чтобы становой в чужие дела не совался.
    Только удивился же становой этому мужичонке и сам к нему с понятыми нагрянул. Весь посад сошелся смотреть - что, дескать, будет?
    Шкурлан стал так-то пред становым, подперся руками в бока, расчистил усы и говорит ему:
    - Пошто,- говорит,- барин, пришел ко мне, когда я тебя в гости не звал? Приходи,- говорит,- когда позову.
    - Ах ты, такой-сякой! - начал было становой; а у Шкурлана всякий сын свое имя имел: одного он князем Кутузовым звал, другого Паскевичем, третьего Дибичем: "Все, говорит, они у меня главнокомандующие".
    Как только принялся его ругать становой, он сейчас и говорит Дибичу:
    - Дибич! Выведи его вон!
    Дибич без разговора взял станового за плечи и вывел. Сотские и кое-кто из посадских попробовали было засту-
   214
    
   питься,- знатно же, однако, те заступники от Шкурлана с сыновьями по шеям получили.
    - Я,- кричал Шкурлан,- один с моими молодцами могу таких два посада, куда хочешь, загнать. Я,- говорит,- всякого человека, какой меня притеснять станет, беспременно искореню, потому никого не боюсь, и дети мои, кроме меня, никого не боятся.
    И жена тоже, бывало, поддакивает ему:
    - Точно,- говорит,- мы никого не боимся! Вот семейка какая собралась!
    "Угодит теперь Шкурланище в Сибирь за обиду барину!"- подумали мы, посадские, после такого случая: ан не туда глядишь! Написал про него становой окружному, что, дескать, так и так: ничего не могу поделать с Шкурланом, потому, говорит, ребята у него здоровы очень,- весь посад они разгоняют.
    А Шкурлан только что заслышал про это письмо, сейчас мешок с краюшкой хлеба на спину навалил, закурил трубку,- маленькая у него трубка такая была, с расписным коротеньким чубуком,- и прямо в губернию. Там господа разные наехали к губернатору, и он с ними вместе зачесался к нему и ждет, когда выйдет начальник, а сам так-то ли сердито усы покручивает.
    Дошла очередь до него.
    - Кто ты? - спрашивает его начальник.- И что тебе нужно?
    - А есмь я,- отвечает Шкурлан,- государственный крестьянин и сапожник; а нужда моя в том вся, чтобы ты прогнал из посада станового такого-то, потому он казны государевой расхититель, а миру всему великое зло. Вот,- говорит,- что мне нужно!..
    Господа-то даже, какие тут были, сказывают, остолбенели все, глядя, как он так вольно говорит с генералом. Нахмурился и губернатор тоже и долго смотрел на Шкурлана сердитыми глазами, а потом проговорил:
    - А что ты,- говорит,- Шкурланище ты эдакой, в острог, что ль, захотел, когда мне такие грубости говоришь?
    И Шкурлан тоже оборонился смешком на свои усы и сказал генералу: "Так я же, говорит, еще скажу тебе, что я в острог не пойду, а пойду от тебя прямо в Питер к самому императору жаловаться, и запретить этого ты мне не в силах, потому я, говорит, кроме как одного
   215
    
   господа небесного, никого не боюсь",- и сейчас же мешок свой навалил на спину и пошел.
    Все господа не утерпели и засмеялись - и сам засмеялся.
    - Вот,- говорит,- какой озорной мужичонка! Сроду таких не видал. Воротить его,- говорит,- ко мне в кабинет. Мы после с ним потолкуем.
    - Отчего не потолковать? - с усмешкой сказал Шкурлан.- Потолковать с начальником я всегда могу.
    Неизвестно, что они с губернатором говорили, только еще не дошел до посада Шкурлан, а становой наш уже получил из губернии приказ, что, дескать, быть тебе, становой такой-то, без службы.
    

II

    
    С тех пор вона какой почет стали мы все Шкурлану отдавать. И как он завсегда в кабаке с своею женою пребывал, так чуть только кто ввернется туда, беспременно и им от своих трудов праведных либо шкалик, либо косушку жертвовал. А Шкурлан это одну руку запустит в карман, а другой все усы старается за уши заложить и говорит:
    - Понимайте теперича, почему я завсегда пьянствую. Потому - все вы дураки и мне с вами поделать ничего невозможно...
    - Это точно! - непременно подтвердит жена.
    И, коли правду говорить, ежели бы он не пил так безобразно, многих бы он, по своему разуму, за пояс мог заткнуть. Одно его мастерство чего стоило! Какие хочешь сапоги, барские или теперича купецкие - вытяжные или просто мужицкие, такие-то ли всегда удирал он - смотреть любо! Только редко же этот Шкурланище проклятый работу свою до конца доводил. Всегда почти пропивал он товар, какой ему давальцы принашивали.
    - Зачем ты, Шкурланище, мой товар пропил? - начнут его спрашивать.
    - А затем,- скажет,- что мне так захотелось...
    Жаловаться на него никто уж и не жаловался, потому не помогали жалобы. Всех начальников он умел своими разговорами рассмешить и милости себе всякие от них приобресть. Пробовали тоже своим судом расправляться с ним,- одна драка всем селом выходила, потому
   216
    
   заступалась за него жена с сыновьями и еще пономарь один забулдыжный тоже заступался,- Катеринычем его прозвали,- так они весь посад одни одолевали. Ну, однако, изловчились и мы и под Шкурланову душу подделались, не скоро только. Теперича, ежели он у тебя один товар пропил, сейчас же другой ему принеси и как можно усерднее попроси, чтобы он этого товару не пропивал.
    - Ты уж, мол, тово, Григорий Кузьмич, хошь из этого сшей, а за прежний сочтемся.
    - Вот это,- скажет Шкурлан,- я люблю. Я доверие очень люблю,- закричит,- и сам всем готов доверять, только нечем.
    И тут же отдаст приказ сыновьям получше сшить сапоги.
    - Слушаем, тятенька! - ответят сыновья и примутся за работу так, что стружки летят. Славные они у него ребята были - так отца с матерью слушались, что всем нам завидно было.
    - Поди же вот,- толковал посад,- отец с матерью пьяницы, а дети исправные.- Все они у него, кроме как грамоте, и сапожному мастерству обучены были, всякий от себя самоучкой еще - кто на гармонике, кто на гитаре или на рожке выучились. Выйдут, бывало, летним вечером, как работа кончится, на улицу, сядут все около избы и примутся они так-то сладко песни играть. Ни одного безголосого во всей семье не было! Мать это у них такая-то старуха мозглявая, взглянуть не на что; а как почнет, бывало, "незабудочка цветочек" тонким голоском оторачивать - заслушаешься. И Шкурлан сам всем этим затеям первым запевалой считался. Поначалу-то тенорой пустит-пустит, а там всю песню на басе держит. Откуда только такой толстый голос у него брался?
    Со всего посада и из слобод даже приходил народ слушать их.
    Года три или четыре таким-то манером жил Шкурлан у нас на посаде. И к пьянству его, и к оранию по ночам, и к руготне все мы привыкли и сердиться на него перестали, потому как первое дело: совсем он пропащий мужичонка был, другое: много тоже и добра всякого по посаду и по окрестным селам он делал. Теперича ежели богатый купец какой очень грабить народ принимался, или становой, или писарь нажимать чересчур почнут, Шкурлан сейчас с приятелем своим пономарем придут к нему под
   217
    
   окна и такие-то рацеи прочитают ему,- свету божьему не обрадуется.
    - Отойдите только от окон, ребята, да срамить перестаньте,-умаливает их такой человек.- Я,- говорит,- вас водкой, как угодно, ублаготворю.
    Особенно так-то они благочинного посадского донимали. Дочерям его не то что на улицу, а из дверей даже нельзя было показаться, потому пономаря очень обижал благочинный, так он даже охальничал перед ним.
    - Ну, Катериныч! - грозил пономарю благочинный,- уж похлопочу же я, чтобы тебе лоб забрили.
    - А я,- говорит пономарь,- на всякую минуту готов, потому лучше мне у черта в аду жить, чем у тебя под рукою.
    Плюнет благочинный, слушая такие пономаревы речи, и уйдет прочь; а Шкурлан с приятелем со смеху покатываются и про все его тайности крещеному миру во все горло орут.
    - Мы тебя,- кричат,- пропечем! Сунься-ка ты на нас.
    Устанут кричать, стоявши под окнами, возьмут лягут насупротив дома и, лежа, ругаются. Так до тех пор и не отходят, покуда им либо водки, либо денег не вышлют. А вышлют, так они насмеются.
    - А,- скажут,- черти поганые! Вином хотят неправды-то свои смыть. Небойсь ничем их не смоешь,- насмеются и отойдут, а пономарь всегда в таком разе кант запевал.
    А особенно умели они отхлопатывать от рекрутчины ребят, каких мир, либо по их бедности, либо по сиротству, без очереди заедал. Придет к ним такой горемыка, купит вина четверть, бумаги, перо, сейчас пономарь за письмо. Так это все чудесно высшему начальству он подведет, что многих из службы назад ворачивали, и миру большой нагоняй выходил. А бывало когда, что и высшее начальство с миром заодно на тех горемык выходило, так писаки-то наши на конце письма подписывали, что, дескать, ежели вы, ваше благородие, парня Ивана Лучину, занапраспо забритого, не ослободите, мы в ту же пору к самому батюшке царю в Питер жаловаться на вас пойдем. И сейчас же оба подпишутся к письму.
    - К сему,- говорят,- прошению посадский пономарь Кузьма Лукич Забубённый и государственный крестьянин и сапожник Григорий Кузьмич, по прозванью Шкурлан, руки приложили.
   218
    
    После таких писем многих парней освобождали. Разве уж такого только не отхлопатывали они, кому на роду написано быть в солдатах, и за такие свои хлопоты, кроме как одного вина, подарков никаких не принимали.
    Поэтому-то, всего больше, видючи в нем такую добрую душу, мы и не очень чтобы мешали Шкурлану пить у нас на посаде. Только и прослышали мы в это время про набор.
    - Большой набор будет! - стращали нас городские приказные.- Три земли на нас поднялись. С эдакой махиной надобно поправляться.
    "Ну,- думаем,- большой, так большой. Знать, такой следует",- а сами, кого надобно было, снаряжаем заране, чтобы были готовы на всякое время и на всякий час, потому не на шуточное дело молодцы наши шли и не на день, не на два...
    Были же те слухи как раз перед Севастополем.
    Повестили наконец к жеребьям, а там уже и сдавать повезли, а у Шкурлана, года с три прошло ли еще, как племянник в солдаты ушел, и очереди за его семейством покуда не значилось.
    - Счастлив,- толкуем промежду себя,- этот Шкурлан. Шесть орлов каких вырастил, а вот, поди ты, все дома сидят.
    Смотрим так, однажды поутру Шкурлан со всеми сыновьями куда-то в дорогу собрался. Идет он впереди ребят и трубку курит, а сам такой скучный, повесил усы и не пьян. Старуха их провожает, рекой разливается.
    - Куда, мол, собрался, Григорий Кузьмич? Ай место где облюбовал,- выселиться хочешь?
    - Прощайте,- говорит,- братцы! Иду,- говорит,- я рабят в солдаты отдать всех до одного человека, потому враг на нас идет многочисленный,- говорит,- аки звезды небесные.
    И пономарь Кузьма с ними же шел.
    - И меня,- говорит,- православные, не поминайте лихом, а я вас совсем поминать не буду, потому надоела,- смеется,- мне дурь ваша. Посмотрю, не лучше ли там будет?
    "Шутят они! - подумали мы.- Должно быть, собрались куда-нибудь на охоту либо на рыбную ловлю".
    Какая же, однако, шутка вышла? Ведь в самом деле всех ребят и с пономарем Шкурлан в солдаты сдал! И так он через такое свое дело всему губернскому начальству понравился, что много то начальство и ему и
   219
    
   ребятам денег надавало. И выпросил он, кроме того, позволение быть его детям и пономарю всем в одном полку и в одной роте.
    Хотели было в гвардию таких молодцов представить; упросил Шкурлан, чтобы их прямо в сражение пустили.
    - На врагов,- говорит,- я их привел.
    Вышла ему от начальства письменная бумага - благодарность; а он пришел домой, повесил этот лист в избушке Синей Кареты и запил.
    Долго не верила Шкурланиха, чтоб он всех до одного детей отдал в солдаты. Все думала, что вот-вот хоть один вернется назад, хоть младшенький; а как увидала, что нет оттуда возврату, тоже запила вместе с мужем.
    Бывало, и смех тебя берет, и печаль, как она, словно капка, у которой каныши заблудились, по посаду пьяная ходит. Нагнется она, сугорбится, истерзанная вся, и плывет, а сама бурчит что-то и руками разводит; а шаль ее красная спустится с одного плеча на землю и волочится за ней.
    Недолго только проходила Шкурланиха таким манером. Вскорости умерла; а умираючи, на чем свет стоит мужа ругала за то, что он ее с милыми детушками разлучил.
    Пришли как-то кое-кто взглянуть на умершую, а Шкурлан с ней все равно как с живой разговаривает, потому очень уж пьян он был в это время.
    - Глупая! - бормотал он.- Своего счастья не знаешь. Тебе там веселее будет!.. Я бы и сам давно хотел помереть, да смерть нейдет...
    И все это тихо он бормотал, не то чтобы, как прежде, горлопятил; жалость большая брала, глядя, как он одиноким остался. А в избушке такая-то жуть, такая-то бедность! Печка совсем развалилась. Синяя Карета, отрепанная вся, в лохмотьях, в морщинах, забралась на нее и, словно зверь неразумный, смотрит на всех и зубами сердито щелкает...
    

III

    
    Тише воды, ниже травы Шкурлан сделался, когда своей семьи лишился. По целым дням, бывало, сидят они с Синей Каретой в ее избушке и друг на друга смотрят.
   220
    
    Мальчишки посадские найдут к ним в избу, смеются-смеются над стариками и не добьются от них пи единого слова. И только тогда, когда темная полночь весь посад спать укладывала, соседи слышали, как выл Шкурлан:
    - Чады мои, чады, что я с вами сделал?..
    Подсматривали за ним соседи потихоньку, так видели, как он в это время по земле катался и волосы на себе рвал. А днем опять засядет в свою берлогу и сидит там, не сходя с места, печальный такой, седой, облыселый. Видят посадские, что не только старики не могут себя прокормить своими руками, а даже и по миру не в силах ходить, стали им хлебца носить,водицы, кваску...
    - Что же ты, Григорий Кузьмич, сидишь здесь? - старики его спрашивали, когда он мало-мальски очувствуется.
    - Смерти,- говорит,- жду, милые мои! Авось она унесет с собой мое горе великое, какое я всю жизнь мою в кабаках пропивал, да не пропил!..
    А сам так-то ли горько плачет, словно река разливается.
    Дивились мы на него не мало и думали: про какое горе он говорит? Человек, можно сказать, весь век в кабаках проздравствовал на чужие деньги, а теперь горюет. Разве по сыновьям плачет, так ведь сам он их отдал в солдаты.
    А горе у него, должно быть, в самом деле великое было, потому истинно, что всеми своими кровями кричал про него Шкурлан по ночам и будил нас... Будил нас теми своими криками страшными, как голос доможила, когда он "к худу" вещает; а мы, слушаючи их, очень ужасались сердцами и господу богу, вставши с постелей, усердные молитвы творили.
  
    1863
    
    
  
  

МОСКОВСКИЕ "КОМНАТЫ СНЕБИЛЬЮ"

 

I

 

ВСТУПЛЕНИЕ

    
    Растрепанно и сумрачно как-то высматривают на божий свет дома, в которых есть эти так называемые комнаты снебилью. Лучшие дни молодых годов моих безвозвратно прожиты мною в этих тайных вертепах, где приючается, как может, пугливая бедность.
    Бесконечно длинною вереницей возникают в голове моей воспоминания о разных решительно неестественных столкновениях с совершенно невероятными характерами, когда я случайно увижу на воротах какого-нибудь высокого дома билет с уродливой надписью: "Сдесъ одаюца комнаты снебилью".
    Каким-то странно-болезненным чувством прохватывается все существо мое, когда я увижу, как бьется и трепещет на ветре лоскут серой, грязной бумаги, нелепо примазанный к воротному столбу мякишем черного хлеба, потому что перед глазами моими вытягивается тогда несчастная шеренга бездомовных людей, которые самою судьбою, кажется, осуждены на вечное скитание по этим комнатам снебилью, рекомендуемым серым лоскутом.
   222
    
    И при виде бедных людей этих - сотоварищей печального пути моего по бурному, если не смешно так выразиться, морю житейскому, живее чувствуется мне мое прошлое горе, глубже западают в душу настоящие невзгоды и нужды, потому что грустно размышляю я в это время о бесконечном ряде справедливых жизненных драм, обыкновенно разыгрывающихся в этих комнатах на страшную тему о погибели молодой энергичной жизни, разбитой нуждою железною.
    - Брат мой! - слышится мне мягкий голос редко когда уже вспоминаемого юноши, с которым, в пылу молодых мечтаний о великом и добром труде жизненном, побратались мы на жизнь и на смерть,- и в этой радости, чтобы был ты при смерти моей, мне отказал бог!
    Страшной, томительною мукой наполняют душу мою слова эти, потому что, на великое несчастье мое, так ясно, так осязательно представляется мне в это время прекрасная жизнь в тяжкой борьбе с мучительной смертью,- и не могу я тогда дать себе отчета в том, для чего существовала эта жизнь, зачем она, жаждавшая счастья и деятельности, так долго и так тяжело страдала и, наконец, зачем она, не выдержавши этих страданий, так видимо незаконно умирает теперь в глазах моих, не примиренная с грубостью жизни ни одним словом утешения, ни малейшим признаком участия людского?..
    И другой образ, грациозный и светлый, восстает предо мной. Как и в прежнее счастливое время, беспечальный и наивный, шутливо лепечет он мне о вечной разлуке с дорогим человеком.
    - Ах, сосед! - говорит мне милый голос. - Как он умирал страшно, сказать но могу. Ведь, знаете вы, какой он всегда смирный был да веселый; а тут... ах! вспомнить ужасно: зеленый-зеленый весь сделался, ровно трава вешняя, и как же бранился он страшно, зубами как скрежетал!.. Одна я только усмирять его немного могла. Положу, бывало, руку к нему на лоб и смотрю на него,- он как будто и покойнее станет. Вижу я так-то, что уж немного ему жить остается, и говорю: "Ты бы, говорю, родным что-нибудь написал".- "Да, точно! говорит, написать нужно. Напиши, говорит, ты повестку такую общую и родным и знакомым моим, что, дескать, родственник ваш или приятель такой-то (знаешь, говорит, как на бал приглашают), умирая, изъявляет свое крайнее сожаление, что не может он вам на прощанье всем в глаза плюнуть!..
   223
    
    Покорнейше проси их извинить меня на этот раз: сил, скажи, не было..." Долго он тут смеялся, отвернувшись и от меня к стене; с тем и умер. А за ним и меня отнесли. Не могла я жить без него - тоска страшная очень мне грудь надсадила. Вот и платье, в котором меня схоронили. Прелесть, что за платье такое! Белое-белое как "кипень",- с улыбкой лепечет девушка, употребляя слово своей далекой родины.- Жаль, не было вас: голову мне в это время убрали цветами, и подушку, и гроб - все завалили цветами (недороги цветы были тогда,- весной я умирала), и несли меня все наши девушки. Вы их всех знаете: те, с которыми я на одном месте работала,- они все при вас бывали у меня. Ах, помните вы, как нам весело было! Хозяйка-то нас распугивала как, помните? "Деньги, говорит, подавайте: первое число подошло". Не могу без смеха вспомнить этой хозяйки; совсем у ней "мужчинская" борода была и голос толстый такой. Я всегда думала, что она меня съест, когда, бывало, не достанешь ей денег к первому числу. Ну, прощай, сосед! Я улечу сейчас: я летаю ныне - вот посмотрите!
    И действительно, словно белый голубь, то взвивалась она в далекое поднебесье, то снова спускалась ко мне, порхая перед глазами моими какою-то невиданною птицей и чаруя меня своей милой улыбкой, с которою она показывала мне недавно приобретенное уменье летать.
    - Што те, комлу, што ль, надыть? - рычит недавно приехавший из самого степного села дворник, злой от вчерашнего похмелья, суровый и всклокоченный по природе.- В четверто крыльцо на третий этаж по колидору ступай, там те комла и будет.
    Испугался милый призрак сурового голоса и улетел на небо, а мрачный дом по-прежнему мрачно и неустанно смотрит на улицу своими бесчисленными окнами, сторожит, должно быть, чтобы не вылетели несчастные птицы, заживо погребенные в его душных клетках; и грязный билет тоже по-прежнему бьется и трепещет на ветре своими двумя отклеившимися углами, останавливая на себе внимание проходящих.
    - Ты там Татьяну-съемщицу спроси,- продолжает дворник,- так, то есть, Татьяну и спрашивай: где, мол, тутотка Татьяна живет? А как, примером, Татьяна тебе скажется, ты и скажи ей: где, мол, у тебя комла тут порожняя есть? Дворник, мол, к тебе спосылал меня.
   224
    
     Обыкновенно я не пользуюсь в это время указаниями дворника. Я иду дальше от него и от дома, потому что оба они тогда кажутся мне в одинаковой степени деревянными.
    - Ишь ты, попёр как! - рычит дворник.- Беспременно сдуть что-нибудь норовил. Што это за шельма народ в Москве, братцы мои! Так, то есть, и норовит к тебе с сапогами совсем в рот залезть!..
    

II

 

СЪЕМЩИЦЫ

    
    Самый рельефный и красивый орнамент комнат снебилью - это Татьяны, съемщицы комнат, главные жизненные цели которых по преимуществу заключаются в том, чтобы вынудить себе от своих жильцов и от приходящих к ним гостей почетный титул мадамы,- и Лукерьи - лица, неизбежно кухарствующие в комнатах. Эти два божка обладают почти одинаковою силой, дающей им все возможности или разбивать наказательным громом и сожигающею молнией те несчастные существа, которые отдались их команде, или обливать их горемычные головы до бесконечной пошлости надоедающим дождем своих безобразных благодеяний, судя по тому, насколько несчастные существа, командуемые ими, наделены благодетельной природой способностями приобретать себе благорасположение или обратное чувство со стороны Татьяны и Лукерьи.
    Оба эти в высокой степени интересные субъекты одинаково подарены Москве и вообще всем большим городам тульскими, коломенскими и большею частью ярославскими подгородными слободами. Так, молодой ли солдатке придется невтерпеж от нападков мужниной семьи, или когда так называемая ухарь-баба наскучит носить красные платки от своих деревенских ребят,- сейчас же они ранним утром соберут свои пожитки в один большой холстинный мешок, взвалив его на крепкие плечи, и, много не разговаривая, отправляются в столицу искать между новыми людьми новых работ и счастья.
    При начале своей карьеры, начинающейся обыкновенно с кухарки у какого-нибудь купца третьей руки, баба неизбежно дуреет при виде этой всегдашней суетни сто-
   225
    
   личной жизни, которая даже и в самых тихих своих омутах всегда слишком резко бросается в глаза, дотоле исключительно смотревшие на одни зеленые деревья и травы, так густо опушающие тихие деревенские улицы. Долгое время с крайне бесцельно, но вместе с тем напряженно выпученными глазами всматривается баба в непривычные жизненные явления той области, в которую занесла ее ее лошадиная судьба, и немало, по ее словам, "издивляется" этим явлениям. Долго она, как дубок, пересаженный с одной почвы на другую, гнется во все стороны, поставленная в необходимость болеть от той так жирно намасленной каши, которою купеческие дома имеют необузданность начинять свою прислугу. Напустившись с азартом голодного сельского человека на эту национальную сласть, поджаристость которой так ясно налощена обильными поливаниями хозяйского масла, баба тем "скуснее" слизывает с ложки горы лакомого снадобья, что за обедом вместо угрюмых, изработавшихся лиц своих семейских мужиков она видит разухабистых Захаров в красных рубахах, с блестящими серьгами в левых ушах,- веселых Захаров, непременно довольных и собою, и хозяйскою кашей, с глазами, лукаво прищуренными на новую стряпуху, с бойкой, вырывающей из компании волны хохота, поговоркой:
    
   Лей, кубышка, поливай, кубышка!
   Не жалей хозяйского добришка! -
    
   выкрикивает удалой Захар, любезно знакомясь с новою соседкой посредством ошарашиванья ее в бок локтем.
    - Что,- спрашивает он ее при этом знаменательном подталкивании,- приуныла? Аль бы нас, молодцов, невзлюбила? Аль хозяйское добро в рот нейдет? Свыкнется, слюбится, стерпится,- на веселье печаль наша сменится. Будем мы с тобой жить-поживать, добра наживать да в кабаке его на сладком винце пропивать. А ты молодецкую речь слушать-то слушай, а сама не зевай: видишь, каша-то вся уж!..
    - Будет тебе, черт, шутки-то шутить! - говорят Захару соседи. - Напугаешь ты бабу-то ими. Видишь, не привыкла еще к нашим порядкам.
    Осмотревшись, Татьяна действительно видит, что каша уже вся в самом деле, но ее нисколько не печалит это обстоятельство. Ее до того ошеломили жирные щи и жирнейшая солонина, с слабым подобием которой она во все продолжение своей сельской жизни знакомилась
   226
    
   только по рождествам да по святым, что Татьяна едва настолько может работать своей победною головой, чтобы хоть немного удивиться складным разговорам шутливого соседа. Неудержно клонит ее к сладкому сну в первый раз попробованная купецкая трапеза,- лупит баба свои большие серые глаза, стараясь не показаться соней, лупит и ничего не видит, прислушивается ко всему самым внимательным манером и ничего не слышит.
    - Что ты, словно идол какой, из стороны в сторону мечешься, а настоящего дела не делаешь, дура ты эдакая деревенская, неповитая! - кричит на нее грозный хозяйский голос.- Ну, куда тебя черти несут? Я тебе велел самовар ставить, а тебя шуты-то на погребицу поволокли.
   

Другие авторы
  • Вышеславцев Михаил Михайлович
  • Коц Аркадий Яковлевич
  • Максимов Сергей Васильевич
  • Троцкий Лев Давидович
  • Козлов Иван Иванович
  • Аппельрот Владимир Германович
  • Жуковская Екатерина Ивановна
  • Коженёвский Юзеф
  • Неизвестные Авторы
  • Шкулев Филипп Степанович
  • Другие произведения
  • Сумароков Александр Петрович - Песни и хоры
  • Ольденбург Сергей Фёдорович - Буддизм и массовые культы
  • Лукомский Георгий Крескентьевич - Архитектурная летопись
  • Аксенов Иван Александрович - (О Маяковском)
  • Оленин-Волгарь Петр Алексеевич - Сын генерала Бек-Алеева
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Критика и публицистика (1868-1883)
  • Щепкина-Куперник Татьяна Львовна - Переписка с М. А. Лохвицкой
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Маленький саван
  • Зелинский Фаддей Францевич - Пословицы и поговорки
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Библиографическое известие
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 201 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа