Главная » Книги

Левитов Александр Иванович - Сочинения, Страница 5

Левитов Александр Иванович - Сочинения


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

своей частенько-таки приходится мне хлеб один черствый с водой есть, чтоб они без говядины не сидели,- любят тоже ребятишки говядину-то. Потому мое дело солдатское, привычное: они меня за это и любят... Значит, ничего! Жить можно, потому другие мужья и не с такими зверями живут. Главное, не думал жениться, не люблю я этих баб, а тут шут прорвал: в первый раз увидал - и обабился. Не подбей меня приятель на выпивку, и о сю пору холостой бы ходил, сам бы себе барином был; а теперь - на-ка!.. Не знаю, как сейчас и домой показаться, потому, сам ты видишь: проштрафился я здорово,- жаловался мне фельдфебель, грустно качая головой и отплевываясь.- Не велико, правду сказать, несчастье, когда пьяного мужа жена бьет,- продолжал он,- только до гроба до самого, должно быть, горевать мне, потому за расторопность свою от всего полкового начальства всегда одни милости получал, а тут, напоследок, сглупил, на старости лет к бабе под палку добровольно пошел. Мне это горько - от бабы терпеть, а втрое мне горести, что сам я в эту петлю, так сказать, не подумавши, в пьяном образе влез.
   Последние слова своей рацеи фельдфебель произносил уже сквозь слезы. И, конечно, это были слезы пьяного человека, но тем не менее мне было очень жаль его, потому что я видел ясно, как человек умный по-своему, только что освободившись из служебного тридцатилетнего ярма, закончил свою жизненную дорогу, так трудно и так хорошо пройденную, какою-то роковой, непроизвольною глупостью, надевшей на него другое ярмо, которое он должен нести уже до самой могилы...
    

III

    
   - О чем ты задумался, Сизой? - неожиданно отнеслась ко мне вдребезги разодетая женская особа, доселе ничего не говорившая.
   79
    
   Я выпучил на нее глаза.
   "Почему это она знает меня?" - думаю себе.
   - Напрасно ты притащился сюда,- продолжала она,- нечем тебе тут поживиться. В этом царстве мрака, как там это у вас литературно называется, едва ли что увидать твоим слепым глазам. Ты ведь слеп; я давно знаю.
   Я остолбенел.
   - Однако, Сизой, ты черт знает как постарел, и лицо у тебя, не взыщи за правду, как-то скверно вытянулось, поглупело, позеленело, измялось. Не очень давно еще ты был такой здоровый мальчишка. Помнишь?
   Тут я вспомнил ее. Вспомнил, как несколько лет назад приехал я в столицу с разными детскими восторгами и, увидевши, что грозное слово и тяжелая рука тятеньки за пятьсот верст от меня, весь отдался влиянию некоторых угорелых ребят, и как эти угорелые ребята, воспользовавшись своим влиянием надо мною, осквернили мою шестнадцатилетнюю молодость.
   В числе принадлежностей этого времени была и эта разодетая особа, известная тогда под именем разбойницы Саши.
   Это была высокая, стройная брюнетка с размашистыми приемами, громкой и всегда, даже над самыми любимыми предметами, злобно насмехающеюся речью.
   - Ребята! - говаривала она тогда, пародируя наши же фразы,- пьяницы вы, негодяи и глупцы здоровенные, это правда, но вы всегда найдете во мне добрую мамзель, готовую вам дать самые полезные советы, потому что я всех вас умнее и доброты у меня у одной тоже больше, нежели у всех у вас вместе. Целуйте у меня ручки за это - и выпьем.
   Мы целовали у нее ручки и выпивали. В настоящую же минуту я почти ничего не помнил об этом, но, при виде разбойницы, старинные, давно прошедшие дни молодых увлечений живо воскресли в моей памяти, обширная программа разнообразных глупостей, наполнявших эти дни, повторилась в голове против воли и окрасила румянцем стыда лицо, давно уже от румянца отвыкшее.
   - Это ты, Саша? - промолвил я.
   - А то кто же? - ответила она, улыбаясь.- Глупо так долго меня не узнавать. Я не то, что ты: я ничуть не изменилась. Я, кажется, никогда так не подурнею,
   80
    
   как ты. Скажу тебе по секрету, одного боюсь: как бы еще больше не поумнеть, тогда я еще злей буду...
   - Скажи, пожалуйста, только, ради бога, без острот, как ты попала сюда? Знакома, что ли?
   - Напрасная просьба, Сизой; ты знаешь, я без остроты слова не могу сказать. А попала я сюда потому, что сей макарка (ты знаешь, что макарками будочников зовут) - мой единоутробный братец.
   - Ты, помнится, говорила, что ты дочь полковника какого-то, потерявшаяся от гибельных обстоятельств.
   - Все ты перевираешь, забывчивый! Дочь майора, я тебе говорила, получившая прекрасное воспитание и погибшая вследствие пьянства родителя и собственной невинности. Но ты не должен был верить этому, литератор близорукий, потому что все мы - когда будешь писать обо мне повесть, скажи, чтобы "все мы" кривыми буквами напечатали,- все мы так говорим. Поглупей какие скажут, пожалуй, что тятенька был капитан, а маменька майорша; оно, может, это и правда, только отчасти, всегда же это вздор. Я просто подмосковная крестьянка, Дунька Мизгирева. Могла бы я и княгиней быть, ежели бы была прежде так же умна, как теперь, и немного злее того, как теперь. Верь ты этому, заступник простых русских людей, говорю тебе, и радуйся: я достойно бы украсилась сиятельным титулом.
   В былые времена я действительно угорал от такого рода фраз. В устах разбойницы они способны были тогда томить мое сердце великой тоскою о том, что такая натура погибает безвозвратно: они волновали ребячью кровь мою до страстного желания посвятить молодые силы на то, чтобы поднять с болезненного одра прекрасную жизнь, изуродованную нравственными болезнями, и исцелить ее, но в настоящую минуту мне противно было слушать эти цинические выходки и вместе с тем хотелось услышать их до конца.
   - Что ты нынче поделываешь? - расспрашивала она меня.- По-прежнему ли с своими просвещенными приятелями несешь чепуху?
   - Какие приятели, Саша? - отвечал я.- Тех уж нет: я давно с ними разошелся.
   - Какой ты благонравный! В этом ты ничего не переменился. И тогда ты был такой же благонравный. Другие хоть пили и скандальничали, как повелевал долг службы, а ты ни в дудочку, ни в сопелочку; руки только всем
   81
    
   связывал,- две рюмки тебя сваливали. Теперь-то хоть, по крайней мере, исправился ли?
   - Кажется, исправился.
   - О, добрый мальчик! Ишплявилься!.. Не видала я, ты думаешь, как с фельдфебелем вы сейчас наказывали моего брата рюмочками? Впрочем, может, ты поступал так вследствие высших литературных соображений,- так это по-вашему говорится? Показала бы я тебе соображения,- ну, да уж бог с тобой: не хочу я больше быть Сашкой-разбойницей. Хочу опять быть Дунькой Мизгиревой и жить по завету отцов.
   - Значит, ты тоже исправилась?
   - Как тебе сказать? Право, не знаю. Вы тогда толковали: исправиться - значит вперед двинуться. А мне бы назад отодвинуться, к детству. Много то время лучше было.
   - Конечно, то время гораздо лучше, только легко ли тебе будет возвратиться к нему?
   - Я не говорю, что легко. Да шатания-то мои мне опротивели до тошноты, а главное - старости страшно!.. Видишь ты этого солдатика? Вот все икает-то который? Это, милый ты мой, важная птица, завидный для девицы нашего сорта жених. Единоутробный мой и хлопочет теперь об этом из всех сил. И не почувствует, сердечный, как я стану унтер-офицершей и честною женой. Венец, брат, ведь все, не в одном нашем омуте, покрывает. Может, лет эдак через тридцать, прапорщицей буду, в большой свет попаду...
   - Да, это хорошо! - сказал я в рассеянности.
   - Да ты, я вижу, забавник! - ответила она с громким хохотом.- Поддакиваешь. Исполнение желаний и без твоих слов полное... Давай исправляться, Сизой!
   - Давай,- согласился я.
   И мы выпили.
   - Скверная у меня привычка есть, Jean: выпью одну рюмку, хочется другую. Выпьем по другой!
   Мы выпили по другой.
   - И другая у меня привычка есть, еще глупее: когда выпью другую, уж не могу никак,- надо третью.
   - Это ты шутишь?
   - Ни-ни,- говорила она, наливая третью рюмку,- привычка; оттого я могу ишплявитьшя, как ты, а исправиться совершенно нет силы, потому что за третьей рюмкой у меня непременно следует кутеж, на-квит: через
   82
    
   реки прыгаю, моря перехожу... Я, Сизой, больше всего люблю такие приятные занятия и уважаю на свете одного тебя да выпивку, а выпивку больше тебя,- имей это в соображении.
   Между тем оргия, разгораясь, становилась час от часу безобразнее. Фельдфебель доказывал солдатику-музыканту, что он молокосос и что, ежели он не будет оказывать старшему почтения, старший ему может в морду накласть, как и закон будто бы повелевает.
   - Ну, это увидим! - отвечал солдатик, задумчиво и уже не так смело, как прежде, перебирая на гармонике.
   - И не увидишь, как я тебе поднесу! - горячился фельдфебель.
   - Увидим,- отстаивал солдатик.
   - Ну, что, Сизой, пьян ты? - спросила меня Саша, раскидываясь на лавке и закуривая папироску.
   - Пьян.
   - Скажи же мне, ученый ты человек, когда люди лучше бывают: пьяные или трезвые?
   - Пьяные.
   - Bon! Я с тобой согласна. Значит, мы теперь с тобой ребята славные?
   - Славные! - коротко отвечал я, потому что думы, одна другой печальнее, зароились в голове моей и отнимали всякое желание говорить.
   - Так будь же ты совсем славный,- говорила она, очевидно пьянея.- Мне что-то ужасно весело. Веселись и ты! От скуки я покажу тебе несколько картин из моей жизненной панорамы, так как я очень часто хохотала над твоею всегдашнею страстью собирать материалы для изображения народных нравов. Вот эти картины! Смотри и слушай: вышла я замуж за икотника-ундера. Вот продала я и заложила благоприобретенные шелки да бархаты, купила что нужно детям, мужу, матери его и пою:
    
   Подвязавши под мышки передник,
   Перетянешь уродливо грудь,
   Будет бить тебя муж-привередник
   И свекровь в три погибели гнуть.
    
   Хорошо? Нам не выпить ли, Jean?
   - Пожалуй, я налью тебе.
   - Я тебе, пожалуй, сама налью. Только ты не будь бабой, пей со мной. Ведь я, может, в последний раз кучу с барином. Ты барин, что ли?
   - Столько же, сколько ты барышня.
   83
   - Я нарочно тебя спросила: думала, что врать начнешь. Тогда об тебе врали какую-то чепуху. Однодворцем тебя называли, поповичем и черт знает чем. Я всегда тебя за это любила, Сизой! Потому ты не плоше меня утирал носы разным ослятам. Я очень любила в свое время колотить и издеваться, в шутку будто бы, над разными тузами, и чем туз был толще и вельможнее, тем мне было слаще. Вспомнишь только - в восторг придешь... Сизой, брат мой, слепленный из одной глины со мной, предлагаю тебе тост за процветание доброты в той грязи, откуда мы с тобой выползли...
   - Молодец ты, Саша, ей-богу! Ура!
   - Ура! - ответила она громко. Я решительно опьянел.
   - Веселей держись! - говорила она.- Ты старайся не пьянеть; мы с тобой побольше выпьем и больше поболтаем. Брат, дай сюда холодной воды и лимонов: мы будем пить и освежаться.
   Нам подали воды.
   - Хорошо в меру выпить, Сизой, а лучше того не в меру, когда ничто не заставляет тебя не говорить того вздора, который лезет в пьяную голову. Я очень это люблю. Запрусь и пью... Ну, так вот, Jean, смотри же мои картины, они тебе будут полезны. Черт их возьми совсем, они, по-вашему сказать, рисуют общество.
   - Говори, сделай милость, я слушаю.
   - Помню я,- начала она,- как ты рассказывал про жизнь тех людей, которые родили тебя, воспитали, но ты говорил, что тебя так и тянуло от них. Мне очень нравился тогдашний твой рассказ: пьяна ли я была, ты ли пьяный хорошо говорил, или просто твое детство напомнило мне мое детство. Помню я себя вот с какого случая. Ребятишки и девчонки катаются на салазках с горы через всю реку. И я тут. Дорога наша лежит на аршин от проруби. На этом катании был ли кто моложе меня? Только я села в салазки, и мигнуть не успела, как очутилась вместе с ними подо льдом да столкнула туда ж соседку одну: белье она мыла. Меня соседка вытащила,- место было не глубокое, а салазки там и остались. Мне никогда не было так больно, как когда я, мокрая вся, бежала с катанья по улице. Резвая я очень была, бежала скоро, а шубенка овчинная с рубашонкой замерзнуть успели. И выдрали же меня, что я чуть не утонула! Сначала высекла мать, потом жена старшего брата поти-
   84
    
   хоньку от матери рвала меня за волосы, а тут отец еще высек. Не диво, что мать высекла, но я не могла понять, за что меня высек отец. Мы его только и видали о праздниках, когда он, бывало, придет из Москвы и пропьет все: пьет в кабаке, пьет дома и всех колотит. Никогда я не видала, чтоб он с кем-нибудь не дрался или бы не бранился самым подлым образом. Никогда не видала я от него ни одной ласки, а говорили все, что он был умный старик и зарабатывал много; одна беда - пил!.. Долго я сидела на печи, обсушивалась, а сама, помню, все думала: за что этот мужик меня высек? Я всегда называла отца: чужой мужик. А он, знаешь, московская штука, сидит себе на лавке и кричит мне на печь: "Иди, Дунька, сюда, у тятеньки прощенья проси, ручку целуй..." А у меня грудь надрывается от злости: задыхалась я тогда от желанья быть большим мужиком и прибить его до смерти... Сижу на печи, плачу и шепчу: "За что дерется чужой мужик? Что он силен-то? Эка! Сладил!.." Теперь сам посуди, каким я зверем родилась. Увидала я, наконец, что может чужой мужик бить меня, сколько его душе угодно, а я сделать ему ничего не могу, и надумалась. Слезла с печи, подошла к нему, говорю: "Прости, тятенька! Дай ручку поцеловать".- "Давно бы так, говорит. На, целуй!"- и подал руку. Взяла я руку у него, смотрю на нее, а не целую, потому что, помню, передернуло меня всю от радости в это время. "Что же ты, спрашивает, не целуешь?" Как вопьюсь я ему зубами в большой палец, как стисну его, так он застонал даже. Чувствую я, полон рот крови у меня, и жалко уж мне стало чужого мужика, а выпустить все не могу: замерла... Насилу он вырвал от меня палец - все тело было с него сорвано... Как увидала я кровь, плакать было принялась и в самом деле хотела прощенья просить. Только суждено мне, должно быть, никогда никому не показывать хорошего чувства, потому что сызнова принялись они меня все сообща сечь, и опять пуще разозлилась я на них, не за то, что они меня мучили, а за то, что они сильнее меня и что нет у меня у самой силы истиранить их... Так жила я до десяти лет. Перед Рождеством приехал из Москвы отец, как водится, пьяный. Пил он после своего приезда и колотил нас дня три, до того, что мать одна оставалась с ним, а мы все разбежались по соседям. Только раз пошел он в гости в ближнюю деревню, а оттуда принесли его уж мертвым: замерз на дороге. Остался наш дом без
   85
    
   головы. Детей родные к себе разобрали, мать в Москву в кухарки ушла и меня с собой взяла. Тут и начинается моя настоящая история. Года два я шаталась с матерью по чужим домам, и у кого она живала, все на меня любовались, бездетные купцы вместо дочери просили меня,- не дала. Бог знает отчего. Не было ни одной хозяйки у матери, чтобы с кухни не взяла меня к себе в комнаты и платьев не нашила. Умерла мать,- осталась я по двенадцатому году одна на свете. Уж не знаю, какой добрый человек пристроил меня в учение к модистке. Тут я, должно быть, и приобрела свою силу мужскую, когда ведра тяжелые таскала, когда в морозы, кое-как прикрытая, по целым дням белье мыла на реке. Впрочем, я эту модистку не проклинаю за ее обращение и на мастериц не сержусь; бывало, они по ночам при нас, при маленьких, впускают любовников в окна,- такое уж у них заведение было. Терпенью я тут выучилась, что лошадь; пожалуй, теперь могу два дня не есть и не пить, и одеревенело, я тебе скажу, тело мое вот как: кажется, выдержу, не крикнув, какую хочешь пытку. Зато не обидел же меня после даром никто: оскорбил меня ежели мужчина, так я тоже непременно своими руками расправлялась с ним... Дотянула я эдаким манером до пятнадцати лет, и молодежи, бывало, не отгонишь от нашего магазина. Тут найдись у меня родня - вдова старшего брата. Стала она меня брать к себе по праздникам в гости. Мастерства никакого, а живет, погляжу я, в достатке. Квартира хоть куда, комнат много... Сижу я у ней раз, вижу: подкатила к крыльцу коляска,- офицер в ней из уланов. Это князь один был, дурак и мерзавец такой, что я другого и не видывала. За тысячу целковых она ему меня и спустила. Квартиру мне нанял князь, одел как куклу, вещей надарил, и приятели его тоже. С год я так жила, и хоть бы раз пришло в голову, что ведь надо же этому, рано ли, поздно ли, кончиться. Платья, золота, серебра накопилось у меня в то время, так я думаю, тысяч на пять. Только приезжает вдруг князь ночью ко мне с каким-то другим. Поговорили они что-то, пересмотрели вещи, мебель и уехали. Наутро опять приезжает и говорит: "У меня, душа моя, обстоятельства очень плохи. Ты мне позволь на время заложить твои вещи вот этому самому. Я, говорит, скоро выкуплю". Вывезли все из моей квартиры. Осталась я в одном салопе и жду, когда это он вернется. А он день за днем реже да
   86
    
   роже ко мне стал ездить и денег почти что давать перестал: сидела я тут и без чаю и без обеда частенько-таки. Хозяин приходит, деньги за квартиру стал требовать. Я пошла к князю в дом. "Ты что же, мол, денег за квартиру не платишь? Отчего у меня не бываешь?" - "Я, говорит, нынче на службе состою и бывать у тебя не могу больше; прощай, говорит. На вот тебе денет. Только ты из них не плати хозяину; пусть он мебелью остальной пользуется". А мебели оставалось на три гроша всего... "Изредка, говорит, пиши ко мне; я к тебе приезжать буду".- "А что же, говорю, когда ты на мне женишься?" - "С ума ты сошла, видно?" Такая я тогда дура была: верила ведь, что может он жениться на мне. Стою я перед ним красная вся, а в голове у меня точно колесо вертится: "Какой же ты подлый! Какой же ты мерзкий обманщик!" Смотрела-смотрела я так-то в лицо ему и все думала, что это он шутит, потому часто, бывало, нарочно принимался дразнить меня,- да пачкой этой с деньгами, что дал он мне, прямо в рожу ему угодила... Ну, веришь ты, что это за человек подлый был? Саблища у него эта в углу стояла, так он с ней на меня и ножнами меня по спине. Может, он и больше бы прибил меня, только вырвала я у него саблю и всю ее об него обломала... И била же я его, негодяя, до тех пор, пока не бросила. Всю руку он мне, которой я его руки держала, искусал, собака скверная, когда вырывался, а людей не позвал. Стыдился показать-то, как его девка бьет. Я тебе вот что скажу, Сизой: все бы я на свете сейчас отдала, только бы его в другой раз еще так же поколотить... Выпьем же мы с тобой за конец моей первой любви. С князем у нас тут дела и кончились.
   - Выпьем.
   - Прибежала я в ту же ночь к старушке одной знакомой. Квартиры она со столом держала. Рассказала я ей все,- она меня к себе приняла. "Живи, говорит, пока я тебе работу найду". И не могу я даже понять, за каким чертом, когда жила у этой старухи, каждый я вечер шаталась к квартире князевой и в окна к нему смотрела? Ругаю себя, бывало, а иду и все хочу его встретить, взглянуть на него... Потому удивляюсь, что ежели бы он приехал тогда ко мне и сказал бы, что прямо под венец меня повезет, я бы его все-таки избила: так он мне противен был? Мороз по всему телу пробегает, как только вспомню, бывало, как он меня обнимал... Живу я у этой
   87
    
   старушки. Работу она мне изредка доставляла. Нанимал у ней же комнату один гимназистик, хорошенький такой, только курс кончил и на место куда-то в дальнюю губернию сбирался. Прознал он мою историю, познакомился, читать и писать учил, помогал, чем мог. Такой был скромный и добрый, никогда ни одного слова, знаешь, эдакого не сказал мне. "Переходите ко мне в комнату,- говорит раз,- у меня веселей. Вы, говорит, не подумайте чего-нибудь... Я так... Мне одному скучно". А сам краснеет. Я и перешла. Месяца два жила я с ним, хорошо жила. Время это я никогда не забуду. Учил он меня, книги читал, стихи. Многому я от него научилась, и в голове свежей стало; князя совсем позабыла. Только вижу я: полюбил меня мальчишка, делом перестал заниматься, тоскует. Какие же глупые дети мы были тогда! Желается сказать о своей любви, и видим мы это друг в друге, а не говорим. Долго так тянулось. Читает он, бывало, мне что-нибудь, долго читает, забудется и примется смотреть на меня,- я тоже смотрю на него,- и сидим так, пока не опомнимся, а опомнимся, стыдно-стыдно нам станет!.. В жизни у меня только это одно счастье и было. Больше бы хотелось, Сизой, да взять негде! Давай утешимся! Идет?
   - Идет! - отвечал я, догадавшись, в чем дело, и мы еще выпили.- Как же ты покончила с гимназистом?
   - Как покончила? Просто: новыми слезами покончила, новыми страданиями. Вечером сидим мы с ним, и так-то горячо, с такою-то лаской читает он мне:
    
   И в дом мой смело и свободно
   Хозяйкой полною войди...
    
   Прочитал он мне это и стал говорить о снисхождении и о прощении тем, кто пал, и что какая великая заслуга поставить блудного на путь истинный, а сам все ближе ко мне. Я тоже не сторонюсь, потому что как в раю была я от этих стихов:
    
   И в дом мой смело и свободно
   Хозяйкой полною войди...
    
   И думаю я себе, что вот он-то и позовет меня в свой Дом, и млею, и уже не отвертываюсь от него... Ну и позвал он меня. Обняла я его, прижалась к нему и говорю: "Ведь вы знаете, какая я?" - "Что ж такое? - говорит.- За это я еще больше люблю тебя!.." Выпьем еще, Сизой, потому что порешили мы тут с гимназистиком поженить-
   88
    
   ся... Зато, как узнал об этом решении его отец, нарочно притащился из глуши из своей в Москву и отнял его от меня: говорит старый плут: "Я вам, говорит, вместо свадьбы-то такие-то поронцы устрою жаркие! Тебя собственными руками, а к ней в квартале солдаты руки приложат..." Было мне муки тут, друг мой!.. Один раз в жизни на человека, надобно думать, такая скорбь посылается... Я и теперь еще его не забыла: как о чем задумаюсь, сама не чувствую, шепчу:
    
   И в дом мой смело и свободно
   Хозяйкой полною войди...
    
   Познакомилась я после того с различными добрыми душами - и запила... Встретилась я с одним человеком. Он дал мне квартиру. Видела, что он ужасно ко мне привязался. У него-то я и лизнула этого вашего развития да образования,- будь оно проклято!.. Очень он пристально со мной занимался, читать по-французски учил. Только чем же все кончилось? Привязалась и я к нему и поняла, в чем дело. Это был герой нашего времени: все бы ему делать добро, да силы нет. Раскусила я это, и стало жалко мне его, слабого, и оттого я больше привязалась к нему. Живу я с ним год, другой живу, вдруг он, здорово живешь, пить начинает, как сапожник какой. Убежала я от него. Пойми ты: навострил он меня настолько, что поняла я, отчего он стал пить. Стал скучать со мной, навела я на него хандру, да и обстоятельства его такие были, что я ему карьеру портила. Я и убежала от него... Хуже, думаю, как не трезвый, так пьяный к черту пошлет меня сам. Чего ж дожидаться-то? Лучше его избавить от пошлости от такой. В благодарность за нравственное добро, которое он сделал мне, я избавила его от тяжелой необходимости... Кажется, мы с ним квиты. Но странно, знаешь, что ни одного из этих никогда я не встречала. Выпьем, Jean, за упокой, коли они все умерли,- за здоровье, коли живы!
   - Выпьем, Саша! Я главным образом люблю тебя за то, что ты умеешь находить резоны, подвигающие на выпивку. Без того бы совестно было так много пить.
   - Очень рада, что угодила. Теперь мы будем с тобой больше пить: устала я говорить, да и говорить не об чем... Кого я потом ни встречала и с кем ни сходилась, с тем, ты так и знай, я уж непременно подралась. Оттого и хочу исправиться,- закончила она, наливая рюмку.
   Вдруг неизвестная женщина, молодая еще, с криком
   89
    
   вламывается в комнату и бросается на икающего ундера. Вместе со стулом повергает она его на пол и без церемонии начинает таскать за волосы.
   Хозяин и гости пытаются отбить у нее ундера.
   - За что ты его? - спрашивает хозяин.- Что ты это? Что ты делаешь?
   - А ты что делаешь? - азартно осведомляется женщина.- Затянул в свою берлогу молокососа да на своей подлой сестре женить его хочешь? Пока жива буду, вот вам что!
   И к самому носу будочника подносит она кулак свой. Саша равнодушно смотрела на эту сцену и улыбалась.
   - Чему смеешься-то, паскудница? - заорала на нее незваная гостья.- Ах ты, подлянка! Чужих любовников отбивать вздумала. Не по носу табак: хрящ переест.
   - Что ж ты не пьешь, Сизой? - сказала мне Саша.- Пей, пожалуйста. Черт знает, как скучно!
   - Ты не ругайся, матушка! - посоветовал бабе бравый фельдфебель.- Видишь: здесь барин сидит.
   И он указал на меня.
   - Черт с вами, с подлыми, и с барином совсем! - еще громче кричала бабенка.- Я сама барыня. Иди, иди домой, пьяница,- тащила она ундера.- Я тебе задам жару. Будешь ты у меня свататься шляться!
   - Говор-рри пош-штительней! - бурчал ундер.- Я твой нач-ччальник!
   - Ух ты, рожа дурацкая! - бесчестила его попечительница.- Вишь, начальник какой нашелся.
   И она заехала его по физиономии.
   - Вишь, какая проворная! - толковала публика про неизвестную бабу после ее ухода.
   - Напрасно я тюти ей вот этой не поднес,- печалился фельдфебель, показывая кулак.- Ей бы ничего: на здоровье пошло бы...
   - Истинно, что напрасно,- согласился хозяин.
   - Ну что, Саша? - спрашивал я.- Улетело твое счастье, что ты сейчас мне рисовала. Нужно тебе другого ундера искать, а то ты, пожалуй, так никогда и не исправишься.
   - Черт с ним, с этим счастьем,- с досадой и отрывисто ответила она.- Неужели ты не понял, что братнины хлопоты о моей, как он называет, пристройке забавляют меня? Мое счастье во мне, Jean! Мне бы только крошечку поумнеть, да злиться перестать понапрасну, да
   90
    
   на месяц лаять перестать: вот я тогда и счастлива буду... Пока придет это время, мы с тобой выпьем, веселей ждать...
   - И я с вами! - ловко подскочил к нам на каблуках фельдфебель.
   - Милости просим! - ответила ему Саша.
   - Милости прошу ко мне в гости,- заискивающим тоном приглашал нас фельдфебель.- А ежели, может, насчет жены сомневаетесь - вздор!.. Когда она грубость какую скажет, я ей, Христос свидетель, рот передерну... Шуметь я с ней не буду тогда,- добавил он с громким смехом.- У меня ежели ты супруга, так ты меня спокой, потому на меня не налетай... Мы и без супруг на своем веку довольно много всякой коки с соком накушались! Ха-ха-ха!.. А то супр-руг-га!..
    

____________

    
   Очень поздно я вышел от именинника.
   Девственная улица была совершенно пуста, и молчание самое невозмутимое угрюмо в ней царствовало. Вся заваленная страшными снежными сугробами, она представляла до того бездушную картину, что яркий свет молодого месяца нисколько не оживлял ее. Не было ни извозчиков, как в других улицах, ни просто людей. Ворота везде заперты тяжелыми замками, оконные ставни закрыты наглухо и опоясаны толстыми железными болтами.
   Я очень хорошо знал, что тишина эта только кажущаяся, что не в одном только доме, откуда я вышел сейчас, кипит в настоящую минуту жизнь, разыгрываются веселые или печальные сцены. Оттого мне и казалось весьма странным, что ни разу не удалось мне подметить ни одного проявления этой жизни ни на улице, ни в нескромных окошках. Думаю я: ведь непременно же в одном из этих домов, сейчас же, может быть, попечительница икающего ундера бьет и ругает его: отчего же я не слышу этого крика? Отчего не слышу ни одного звука на улице, ни одной живой души в ней не вижу? Мне даже стало досадно оттого, что я не мог разрешить себе этих вопросов.
   "Кто не имеет тени, тот не должен выходить на солнце",- случайно попалось мне на язык.
   91
    
   Иду я и бессознательно пережевываю эту фразу. Передо мной заходили фантастические приключения Петра Шлемиля, о котором сказал еще Шамиссо, как вдруг приметил я, что от низеньких домов девственной улицы падают на снежную дорогу громадные тени. Я остановился и осмотрелся. Моя тень показалась мне в пять раз больше обыкновенной тени, от меня отражающейся. "Вот странность! - подумал я про себя.- Отчего это у меня такая длинная тень?" Показалось мне в это время, что уличный фонарь, прикрепленный к столбу, как-то иронически посматривает на меня. Подошел я к нему близко, осмотрел я его со всех сторон, и действительно, невинный висельник смотрел на меня необыкновенно насмешливо. Подперся он в бок железным локотком и, каждую секунду подмаргивая мне своим огненным глазом, так и покатывается от смеха.
   - Чему ты смеешься? - строго спросил я его.- Можешь ли ты смеяться в такое позднее время?
   "Могу, могу",- отвечает он.
   - Нет, не можешь! Ты светить должен, а не смеяться.
   "Я смеюсь и свечу. Ты посмотри, какая у тебя длинная тень".
   - Вижу. Ну что же?
   "А моя, посмотри, длинна ведь?"
   Я взглянул и на его тень. Боже! Она невиданным змеем каким-то растянулась вкось улицы, пробежала через соседнюю широкую площадь и скрылась из глаз моих во мраке уж другой части города.
   Изумление мое возросло в высшей степени, тем более что тень фонаря не лежала, как бы следовало, позади столба, а с непостижимым нахальством выпячивалась вперед. Фонарь больше и больше издевался надо мной.
   - Отчего это? - допытывался я у фонаря. "Так!" - отвечал он, продолжая хохотать.
   - Не может быть, чтобы так. Ты, наверно, знаешь, только не хочешь сказать. Ежели бы ты не знал,- усовещевал я его,- ты бы не смеялся.
   "Клянусь, не знаю. Меня сюда недавно поставили. В Газетном переулке, где я прежде стоял, тени у всех были обыкновенные, а здесь, видишь, какие? Кто только проходит по этим местам, особенно ночью, все меня спрашивают: отчего это? Я этому и смеюсь".
   - Будто уж все? - спросил я.
   92
    
   Обиженный отошел я от него, справедливо воображая, что он знает гораздо больше того, нежели сказал мне.
   "Не может быть,- думаю я про себя,- чтоб обитатели девственной улицы все имели такие длинные и более обыкновенного черные тени, как у меня и фонаря".
   "У всех до одного такие!" - крикнул мне издали фонарь тонкою фистулой.
   - Врешь! - ору я ему басом.
   "У всех, у всех!" - снова донеслась ко мне фистула.
   - Врр-решь,- изо всех легких трублю я в ответ и сам остаюсь необыкновенно доволен, что бас мой звонко раскатился по сонной улице.
   Согласным хором ответили мне обывательские собаки, пробужденные моим криком.
   "Сейчас издохнуть, ежели вру!" - донельзя убедительно прозвенел фонарь тонким голоском.
   - А ежели ты не врешь, так я знаю теперь, отчего все вы сидите за дверьми дубовыми, за замками железными,- именно оттого, что у всех вас здесь тени очень длинны,- бормочу я.- А кто имеет длинную тень, тому нужно дома сидеть,- пародирую я Шамиссо.
   - Обстоятельней докладывай,- прохрипел чей-то знакомый голос.
   Я останавливаюсь, нагибаю голову и стараюсь догадаться, кому принадлежит этот голос.
   - Говор-ри деликатней: я - твой начальник!
   Тут я догадался, что это икающий ундер. Сильный морозный ветер подул мне в лицо, и к первой догадке моей присоединилась другая, что я необыкновенно пьян. Только что пришел я к этому выводу, как, к крайнему моему удивлению, тень моя значительно уменьшилась...
   Снова донесся до меня тонкий, насмешливый хохот фонаря; но голова моя была уж настолько свежа, что я теперь не обиделся на этот хохот.
   "Вздор! - рассуждал я.- Это только так чудится мне".
   Я перешел широкую площадь и повернул в другую людную улицу. Повстречался со мной какой-то барин в истерзанном пальто. Он спотыкался на каждом шагу, очевидно, направляясь в девственную улицу.
   - Ежели они опять спрашивать станут,- бурлил он,- отчего я пью, не буду разговаривать с ними: прямо в зубы заеду...
   Длинная тень бежала за истерзанным пальто... "Вот это действительность!" - подумал я.
   93
    
   Над самым моим ухом сторож затрещал в трещотку; посередине улицы быстро мчалась карета, сверкая фонарями: где-то гудели часы.
   "И это действительность",- продолжал я пробовать свежесть моей головы.
   - Ваше сиятельство! Что же на рысачке-то обещались прокатиться! - говорил совершенно незнакомый извозчик.- Полтинничек бы прокатали, ваше сиятельство. Ах! хорошо бы мне ночным-то делом на полтинничек съездить! Пра-а-ва!
   Я совсем отрезвел, потому что мне предстояла длинная дорога до квартиры пешком, ибо полтинника, который бы мог, по мнимому обещанию, прокатать на рысачке, ни в кармане, ни дома у меня не оказывалось.
   - И это действительность! - сказал я вслух и бодро принялся гранить замерзшую мостовую.
   Извозчик, обманутый в своих ожиданиях, загнул мне вслед неласковое слово. Мне почему-то стало веселее от этого слова.
  
   1862
    

 

НАСУПРОТИВ!..

 

I

    
   ...Хотелось поскорее добраться до ночлега, потому что совсем свечерело и в воздухе ощутительно распространялись прохлада и тишина ночи.
   Впереди меня, в влажном от вечернего тумана воздухе, неясно рисовались крыши деревенских изб. Может быть, впрочем, то были деревья леса, стоящего в стороне от дороги, а может быть, что облака туманные, закрывши собою верхушки придорожных вешек, обманывали меня.
   Нет! Вероятно, это крыши домов, думаю я, и действительно вдали послышался лай собак и тот неопределенный гул, который обыкновенно несется из большого села, когда подойдешь к нему не так близко, чтобы можно было видеть его.
   Потом я окончательно уверился, что близко село, что только или густые ветлы его огородов, или пригорок какой-нибудь мешают мне ясно видеть его. Навстречу мне попалась какая-то унылая баба. За плечами она несла
   95
    
   связку хвороста и при встрече со мной низко мне поклонилась.
   - Бог в помочь, тетушка! - сказал я ей.
   - Спасибо, кормилец,- ответила она мне самым плачевным голосом.
   - Далеко тут деревня-то?
   - А вот за горкой-то. Подымешься как на горку-то, там тебе и деревня будет.
   - Што ж это ты, в лес, што ль, ходила по дрова? Ай лошаденки-то нет, што сама несешь?
   - Какие там лошаденки, голубчик ты мой! Шестнадцатый год вот так-то маячусь без мужа. От одних дров всю спинушку разломило. Летом-то еще ничего: выйдешь на большую дорогу, обломает ветром ветки,-,ну и собирай, не ленись только; а зимой, как в лес-то за ними придется идти, и-их страсть какая под снегом-то их откапывать!..
   - А ты бы к мужу шла, все бы, глядишь, полегче было,- посоветовал я.
   - Где его найти, мужа-то? Он мне ни одной весточки об себе ни разу не дал. Ох! Далече, надо быть, загнали его.
   Сильно задумался я, так что и не слыхал, как подошел к самому селу.
   - Будьте вкладчики на каменное строение Николаю-чудотворцу,- растягивал древнейший старец, сидевший у часовни, выстроенной перед самым селом.
   Его дребезжащий голос и звон колокольчика, которым старец сопровождал свое пение, вывели меня из моего раздумья. Я осмотрелся. Предо мной была одна из тех быстро разросшихся деревень, которые, вследствие местных обстоятельств, в какие-нибудь пять или десять лет из поселка в три-четыре избы вдруг превращаются в длинные села с постоялыми дворами, харчевнями и проч.
   Около часовни болталась толпа ребятишек. "Будьте вкладчики на мягкие калачики!.." - голосили они целым хором, очевидно поддразнивая сборщика-старца.
   - Вот я вас, мошенники! - грозил им дед своею толстою палкой, не вставая с места.
   Мещанин какой-то подъехал к часовне. "Будьте вкладчики..." - заголосил было дед, но мещанин предупредил его. Сняв картуз, он начал молиться, расправляя свои длинные волосы. Мальчишки между тем голосили громче прежнего: "Будьте вкладчики на мягкие калачики..."
   96
    
   Мещанин, по-видимому, не обращал на них ни малейшего внимания. Наклонившись к старику, чтобы сотворить ему милостыню на построение храма, он потихоньку сказал ему: "Поймать, што ли, дедушка?"
   - Пымай, пымай, голубчик ты мой! Пымай какого-нибудь. Изняли они меня, разбойники! Страсть как изняли!
   Вдруг мещанин бросился на стаю ребятишек, схватил какого-то мальчугана за всклоченный хохол и подтащил к деду.
   - А, падлюка, попался! - шамшит дед и дерет мальчишку за вихры. Мальчишка орет во все горло. Мещанин стоит поодаль и приговаривает: "Вот это прекрасно! Вот это чудесно! Ай да дедушка! Половчей ему голову-то расчеши,- ему скоро жениться понадобится..."
   От часовни к селу тянулся огромный сад, молодой еще. За садом начинался длинный деревянный забор с соломенными сараями, которые особенно помогают отличать в деревнях и селах помещичьи дома от купеческих. Дома первых обыкновенно строятся, как говорится, на юру. Одиноко торчат около них беспорядочно разбросанные разные барские пристройки и службы, разрушенные и гниющие, тогда как дома купцов непременно обнесены новым забором с воротами наподобие крепостных ворот, и видишь, что все это строение принадлежит одному хозяину, что так же крепко оно, как крепок хозяин сам, и что оно ново так же, как нов сад, который обыкновенно разводится за домом на таком страшном количестве десятин, какого достаточно было бы для того, чтобы поселить на нем целый город.
   По всей длине садовой огорожи и деревянного домового забора быстро преследовали меня мальчишки, дразнившие старого сборщика.
   - Цыцарцы, цыцарцы идут! - восклицали они, видя во мне передового тех несчастнейших шарманщиков, которые шатаются по уездным ярмаркам.
   - Мотри, малый, заиграет сичас.
   - Где заиграет? Вишь, у него короба-то нет на спине.
   - А может, он глаза нам отвел, вот мы короба-то и не видим.
   На крыльце купеческого дома, сад и забор которого только что прошел я, сидели две девицы, полноты и румянца изумительного. При моем приближении они пугли-
   97
    
   во вскочили и убежали в комнаты. Между тем я поравнялся с домом.
   - Вендерец какой-то идет, маменька! - очевидно, про меня рас

Другие авторы
  • Уманов-Каплуновский Владимир Васильевич
  • Панаева Авдотья Яковлевна
  • Борисов Петр Иванович
  • Карлгоф Вильгельм Иванович
  • Лернер Николай Осипович
  • Гераков Гавриил Васильевич
  • Майков Валериан Николаевич
  • Колосов Василий Михайлович
  • Стечкин Сергей Яковлевич
  • Шувалов А. П.
  • Другие произведения
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - А. А. Бестужев-Марлинский: краткая справка
  • Мамин-Сибиряк Д. Н. - Около нодьи
  • Страхов Николай Николаевич - Нечто об "Опальном журнале"
  • Сенковский Осип Иванович - Витязь буланого коня
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Сексуальное обращение с молодыми девушками до достижения ими половой зрелости
  • Мопассан Ги Де - Полено
  • Аксаков Иван Сергеевич - По поводу одного духовного концерта
  • Пешехонов Алексей Васильевич - Первые недели
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - О завтрашней поэзии
  • Тургенев Иван Сергеевич - Встреча моя с Белинским
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 177 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа