Главная » Книги

Жданов Лев Григорьевич - Осажденная Варшава, Страница 6

Жданов Лев Григорьевич - Осажденная Варшава


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

сеналу.
   Небольшой конный отряд охранял этот поезд, и когда люди Новосельского с ним поравнялись, громкое "Да живет отчизна!" раздалось с той и с другой стороны.
   - Кровью Пречистой клянусь, - это же Урбанский и Пшедпельский катят с патронами и зарядами, как было условлено... Виват! - громко крикнул Заливский, сначала встревоженный непонятным явлением.
   Все подхватили клич... Поезд, достигший рядов отряда, был окружен, и все запаслись патронами.
   - Теперь - дальше едем, - весело объявил Урбанский. - На Краковское предместье и к Александровской площади... Антониновцам у Ратуши дана на ужин порция хорошая... Надо егерей накормить. Они ждут у костела Александровского... Да еще вам добрую весточку могу подать: Кикерницкий со своей батареей овладел Прагой, стоит на мосту и зорко стрежет все пути... Теперь с той стороны нам опасаться нечего... Да поможет Господь отчизне и правому делу!..
   - Аминь... Да живет отчизна! - снова прозвучало над рядами.
   Словно в ответ, издалека, от Старого города, послышались редкие выстрелы, неясный, но волнующий шум, выклики, голоса, то слабеющие, то крепнущие, смотря по тому, как ветер своими порывами доносил сюда далекие звуки...
   - Ого... И город заговорил!.. В добрый час... в добрый час!.. А пикеты от вас разосланы?.. Да?.. Ну, все хорошо. Дальше едем, пане подпоручик, - обратился Урбанский к Пшедпельскому, и поезд так же быстро удалился, как подкатил сюда.
   Поднять обывателей и ремесленников столицы, а в особенности в Старом городе, где большинство ремесленных, торговых заведений и мастерских, - эту задачу взяли на себя Бронниковский и Мавриций Мохнацкий, которому захотел помогать и брат его Казимир, саперный подпоручик.
   Все трое в ожидании сигнала сидели в "Гоноратке", в излюбленной молодежью кофейне на Медовой улице... К ним подсели еще несколько единомышленников: Юзеф Островский, Дембинский, Жуковский и другие, избравшие этот веселый уголок сборным пунктом.
   Как только грянули первые выстрелы у казарм на Новолипье и отблески пожара окрасили пурпуром ночное небо с бегущей цепью облаков, как только из театров повалили толпы, напуганные криками: "Наших бьют!.. За оружие!.. Бороните отчизну!.." - в тот же миг Бронниковский со всеми остальными товарищами кинулся к Старому городу, где все было тихо, только сторожа дремали на углах безлюдных, узких, извилистых улиц и переулочков и слабо светились окна верхних этажей старинных, высоких и узеньких домов с острыми черепичными крышами...
   Дом Томаша Рудзевского, где помещалась его оружейная и слесарная мастерская, стоял на углу, недалеко от рыночной площади. Сюда постучали заговорщики прежде всего.
   - Пане Томаш, вставай, выходи скорее... веди своих молодцов... Наших режут!.. За оружие, поляки!.. Спасайте себя и отчизну!..
   Оружейник, хотя и подготовлен был ко всему, но перепугался в первую минуту.
   - Кто там, во имя Христа Распятого?.. Что за люди?.. Кто кого режет?.. Не поймешь, не видно в темноте! - послышался его голос из раскрытого во втором этаже окна, забранного узорной железной решеткой.
   - Мы это... Пан Мориц и пан Ксаверий... И Жуковский... И все... Или не узнаете?.. Скорее!.. Минута дорога.
   - Ах, панове, прошу не взыскать... Такое время... Не сразу и поверишь... Наших бьют?.. Сейчас мы... Сейчас!.. Вацек, Конрад!.. Будет вам спать, - загремел в доме голос оружейника. - Наших бьют... На помощь надо...
   Крики на улице всполошили весь квартал... Стукнули рамы, показались и скрылись испуганные лица...
   Когда через минуту заговорщики постучали у дома скорняка Зарембы, никто не отозвался, хотя там все уже проснулись от чердака до подвала.
   - Жена, слышишь? - дрожа под теплым одеялом, шепнул скорняк. - Зовут... Наших бьют... Надо пойти...
   - Ну, так я тебя и пущу... Если бы это была та компания, которая тебя подговаривала на москалей, они бы раньше, днем дали знать. - Просто это шпики бучу подымают... Хотят выманить побольше честных людей на улицу. А там перехватают, кого знают побогаче... И откупайся от них, если не хочешь в тюрьме гнить за то, что бунт затевал...
   - Что ж, может, старая, и твоя правда?.. Подождем... Слышишь, и стучать переста...
   Он недоговорил.
   Стук раздался у соседнего дома. Но его покрыл ряд выстрелов, гул залпа, долетевший от Арсенала.
   - Ой, слышишь, палят... Это ж не шпики. Это настоящее восстание!.. Пусти, погляжу-ка в окно...
   И скорняк, как и многие другие, кинулся к окну.
   В это время к братьям Мохнацким и Бронниковскому подошла вторая компания военных, присланных от Арсенала.
   - Что же вы?.. Подымайте скорее народ!.. Арсенал открыт... ворота настежь! А никто не является за оружием, кроме студентов... Да и те кинулись к Кармелитской тюрьме, на Лешную, где их товарищи заперты... Зовите народ!..
   И снова громкие призывы пронеслись по закоулкам Старого города:
   - К оружию, поляки!.. Спасайте родину!..
   Понемногу, медленно сначала росли кучки народу, высыпающие на улицу из своих домов... Но как только убедились, что ловушки тут нет, что зовут "свои", быстрее лавины стали скипаться и шириться народные толпы... И со всех концов потянулись люди к Арсеналу.
   Чем ближе к Арсеналу, тем сильнее и грознее стали звучать оттуда залпы... Вот грохнуло орудие... Опять!.. И дробно зарокотали, словно в ответ, новые залпы.
   Передние ряды людей, подходящих отовсюду, стали замедлять шаги, наконец остановились, прислушиваясь, не зная, что делать. Идти ли вперед или свернуть? И куда свернуть?
   Задние все наплывали, останавливались невольно, многие жались опасливо к стенам, чтобы шальная пуля не угодила в них...
   - Куда же идти?.. Мы без оружия... Там стреляют... - послышались голоса.
   - Сюда, сюда!.. С этой стороны безопасно... Российский полк оттуда напирает... Вот здесь можно, этой дорогой, - вдруг появляясь на коне, стал кричать Заливский, который не вытерпел и отправился встретить народ, о приближении которого ему сообщили.
   На голос подпоручика, на его призыв, подхваченный Мохнацким, Бронниковским и другими, кучки людей торопливо направились по указанному переулку и очутились позади Арсенала, укрытые его стенами от выстрелов, гремящих по той стороне мрачного, длинного здания.
   Задние ворота были открыты, волны народа хлынули туда... Затрещали запертые двери, загремели железные решетки, выворачиваемые в окнах ломами, вышибаемые бревнами...
   Как кидаются волны моря во все люки тонущего корабля, так хлынул народ во все раскрытые теперь окна и двери... Одни выбрасывали оружие, пистолеты, ружья, сабли... Другие из куч выбирали, что хотели, передавали другим, кто за толпой не мог пробиться к грудам оружия, растущим у стен темного здания, которое сейчас с выбитыми зияющими окнами казалось таким печальным, таким пугающим...
   Через полчаса сотни, тысячи людей, наскоро откусывая патроны, заряжая ружья и пистолеты, махая палашами, саблями, отхлынули от Арсенала, уступая место новым толпам... А сами - кинулись дальше, по мирным и спящим еще улицам, с военными начальниками во главе, и теми же призывами наполнили город:
   - За оружие... за оружие... Наших бьют...
   Другие стали пробираться в тыл российского отряда, атакующего защитников Арсенала, и этим заставили волынцев ослабить нападение. Часть полка россиян пришлось отрядить против нового неприятеля, против этих темных рядов народа, который осторожно, но твердо подходил, собираясь вступить в борьбу с линейными войсками, имея в руках старые карабины и полузазубренные сабли...
   Пока события быстро разворачивались одно за другим, большая часть Варшавы, особенно удаленная от очага возмущения, и не чуяла, что творится в городе.
   Большая веселая компания военных, русских и поляков, собралась у генерала Сементковского, все любители перекинуться в карты, поужинать и выпить хорошенько.
   С начала вечера раскрыли столы для виста и других мирных игр, с тем чтобы после ужина перейти на азартный банчок и штос.
   Но не успели сыграть двух партий, как на улице, за окнами послышался говор... Вдали что-то хлопнуло... Все насторожились. Слух людей военных уловил звуки далеких выстрелов.
   Хозяин, сидевший за одним столом с Скшинецким, с русским чиновником Левицким и генералом Энгельманом, вскочил:
   - Что такое!.. Неужели... Уже?..
   Не кончил и пристально поглядел на Скшинецкого. Скшинецкий тоже поднялся, бледный, настороженный весь.
   - Тысячу дьяволов!.. Должно быть, бунт... Не сумели-таки удержать безумцев! - проговорил он, нервно потирая пальцы.
   Всполошились все. Русские простились первые, торопясь домой либо к своим частям. Польские офицеры еще задержались, ожидая денщика, посланного на улицу для разведок.
   Тот скоро возвратился.
   - Так что бунт, ваше превосходительство! - доложил он генералу-хозяину.
   Стали прощаться и последние гости.
   - А ты, генерал, остаешься дома? - обратился, вдруг Скшинецкий к хозяину, провожающему последних гостей.
   - Я полагал... А что, ты разве думаешь, полковник...
   - Мне казалось, в твоих интересах теперь, в такую опасную минуту, быть там, при его высочестве... Ты, как начальник штаба... И наконец, если завтра, по усмирении всей этой ерунды, он вспомнит... И спросит генерала: "Отчего вы не явились?" Ведь нечего будет и сказать, генерал... Так я думаю.
   Говорит и глядит в глаза Сементковскому, а тот в нерешимости пронизывает приятеля испытующим взором.
   - Так ты, полковник, уверен, что завтра все будет успокоено?
   - ю как же иначе, генерал? Тебе ли не знать сил, на которые может рассчитывать цесаревич?.. Право, поезжай... И, - по-французски заговорил Скшинецкий, - скажи цесаревичу, что я и душою, и телом с ним. Жду его распоряжений.
   - Скажу... Передам... непременно передам, - задумчиво проговорил Сементковский, глядя, как за Скшинецким в последний раз закрылась дверь.
   - Коня оседлать мне, скорее! И давай мундир, - приказал он денщику.
   Через четверть часа Сементковский, вскочив на коня, дал ему шпоры и повернул направо от своего крыльца, на дорогу к Бельведеру, как неожиданно из-за угла показалась рота мятежных гренадер и саперов. С громкими криками:
   - За оружие, поляки... Да живет отчизна!.. - быстро двигались они навстречу генералу.
   - Стойте, негодяи... Куда вы?.. - грозно окликнул их Сементковский.
   - К Арсеналу... И мы не негодяи... Мы решили отстоять свободу родины, как честные поляки. Генерал, отважный, добрый патриот... Сжалься над отчизной... Идем с нами, веди нас к победе!..
   - На каторгу вы идете, а не к победам, мятежная шайка! Или вы не знаете, что цесаревич уже собрал войска, свои и наши, которые не изменили долгу, как вы, лайдаки?.. Еще час-два, и картечь вас образумит, если вы раньше сами не придете в себя...
   Слова старика повлияли. Ряды заколебались, послышались голоса:
   - А что, может, и в самом деле?.. Подождем до завтра. Посмотрим...
   - Ну, черт с вами! Хоть до завтра подождите! - крикнул обрадованный генерал и скомандовал: - Налево - кругом!..
   - Стойте, товарищи поляки! - вдруг крикнул подхорунжий Балинский. Приближаясь со стороны Арсенала с патрулем, высланным от Заливского, он услыхал громкую речь и приказания Сементковского.
   - Стойте, повторяю вам! - еще сильнее поднял голос Балинский, заметив нерешительность в рядах гренадер и саперов. - Не слушайте предателя отчизны, готового продать свою душу и отчизну за московские червонцы... Туда идите, куда зовет вас отчизна и воля!..
   - Мерзавец, как ты смеешь?! - вне себя закричал Сементковский, надвигаясь с конем прямо на Балинского.
   Но тот уклонился в сторону, прицелился почти в упор, грянул выстрел - и Сементковский мешком сполз с коня, который от неожиданного выстрела сделал лансаду, оставил всадника на земле и кинулся без оглядки вперед...
   Дрогнули ряды саперов, гренадер. Но Балинский твердо скомандовал:
   - К Арсеналу... марш вперед!
   И привычные к подчинению, словно против воли, роты быстро зашагали туда, куда шли раньше.
   А за ними на снегу темнели неясные очертания убитого в его шинели, с бледным лицом, обращенным к небу... Откуда-то из раны, дымясь на холодном воздухе, набегала лужица крови, быстро просачиваясь в тонкий слой снега, лежащего кругом, окрашивая его темно-пурпурным цветом...
   Скшинецкий в это самое время, лежа уже в постели, думал:
   - Если восстание не выгорит, я обеспечил себе внимание Константина. А если ему придется уйти?.. Что же, меня с ним не было сегодня, не будет и завтра... Да, это хорошо, что я послал в Бельведер генерала. Ему ни терять, ни выигрывать нечего. Ход мой сделан умно.
   С довольной улыбкой дипломат-полковник потянулся в кровати, отложил в сторону последнюю книжку "Journal des DИbats", зевнул и стал засыпать...
  
   Среди огромной, разнородной толпы, разбирающей оружие из Арсенала, особенно выделялась группа студентов, человек около двухсот, которые сразу стали как бы вожаками отдельных групп.
   И первый их призыв был брошен в толпу, когда уж больше пяти тысяч человек запаслись оружием.
   - К кармелитам идем, поляки!.. Развеем в прах эту варшавскую Бастилию... Вызволим из оков наших страдальцев за народ, за свободу...
   - К тюрьме... к кармелитам! - могучим эхом отдалось в толпе, и масса в несколько тысяч человек штатских и военных почти бегом кинулась к Лешной улице, где высился старинный монастырь кармелитов, обращенный в тюрьму, когда переполнились кельи подвалов в Брюллевском дворце, во всех остальных тюрьмах Варшавы...
   Кроме немногочисленной тюремной стражи, другой охраны здесь не было. Прогремело несколько выстрелов с обеих сторон, шальные пули стражника сразили двух-трех из толпы... Несколько тюремных часовых было подстрелено толпою... Задрожали ворота под ударами бревен... Появились лестницы... И через час уже все узники кармелитские были на свободе. Их обнимали, целовали, радостные клики неслись к небу... Особенно волновалась группа студентов, подбившая толпу идти сюда.
   - Видите, сколько наших из университета томилось здесь напрасно! За вас!.. Великое дело мы совершили, освободив невинных страдальцев...
   - Братья, поляки, еще одно доброе дело сделать прошу я вас, - неожиданно заговорил поручик Юзеф Лукасиньский, который с затаенной надеждой двинулся вместе с толпой к Кармелитской тюрьме.
   Вид и слова молодого артиллериста всколыхнули толпу.
   - Что такое?.. Кто он?.. В чем дело?.. Что он говорит? - послышалось с разных сторон.
   - Я Юзеф Лукасиньский... Брат того самого Валериана Лукасиньского, заслуги которого и мучения известны каждому из вас... Вы освободили сотни узников. Дайте же и ему волю, верните его к жизни, отдайте мне брата... Здесь, близко, на Смочьей улице, где инвалидные казармы москалей, в темной келье, без света и воздуха сидит мой брат в тяжелых пудовых оковах... Страдает за вас, за отчизну... Ужели не пойдете к нему, не вырвете его из рук врага?!
   - Идем!.. Конечно, идем! - первые отозвались узники-студенты, освобожденные только что из тесных келий. - Мы все знаем Лукасиньского, мученика-героя... Идем!..
   Толпа подхватила клик и с Юзефом Лукасиньским во главе уже направилась было к Смочьей улице.
   Но от Арсенала прискакали два офицера, Шлегель и Мохнацкий.
   - Скорее, все к Арсеналу!.. Большой отряд подходит с тыла... Все пропало, если мы не удержимся там... Надо не допустить егерей...
   - К Арсеналу, - прокатилось по рядам, которые вдруг повернулись спиной к Смочьей... Мгновение, другое... Ряды колыхнулись, и вся лавина покатилась на властный призыв долга, забыв решение, принятое минуту назад под влиянием чувства сострадания и жалости...
   Молча, до крови закусив губы, поглядел Юзеф Лукасиньский на убегающую толпу и медленно сам тронулся за нею вслед...
  
   Петр Высоцкий, давший главный толчок делу, взял на себя одну из самых опасных задач этого безумного вечера.
   Как только настанет час и вспыхнет сигнал, он должен взять всех подхорунжих пехотной школы и еще шесть рот пехоты, напасть на казармы российской кавалерии в Лазейках, обезоружить улан и кирасир, чтобы лишить надежной опоры Константина.
   С пяти часов дня сидел уже Высоцкий на коне и вертелся в районе Нового Света, Уяздовской аллеи, ожидая, когда вспыхнет зарево пожара на Сольце, явятся роты из города и все вместе они пойдут обезоруживать кавалерию...
   Но, как уж было сказано, пожар не разгорелся... Пехотных егерей, стоящих наготове у костела св. Александра, увел за собою Курнатовский, когда со своими конными егерями двинулся к Бельведеру после тревоги, наполнившей центральные улицы столицы...
   Потеряв совсем надежду на успех, с отчаянием в душе Высоцкий кинулся в школу подхорунжих, где в большом зале собрались все двести человек подхорунжих-пехотинцев.
   Когда Высоцкий, измученный, с посеревшим лицом, явился на пороге, говор, наполняющий зал, сам собою затих. Всех поразил вид любимого руководителя и наставника.
   - Что с вами, подпоручик?.. Вы ранены?.. Больны?..
   - Нет, друзья мои!.. Я только взволнован... Пока вы здесь мечтаете о свободе отчизны, о борьбе с неправдой и злом, там, в городе, начался кровавый бой... Войска, народ подняли старое польское знамя, воскресили забытую доблесть наших дедов и отцов... Там девушки, женщины взялись за оружие, решили жизнь отдать или вернуть себе волю и счастье... Друзья мои, час возмездия пробил для нас... Грозен, могуч наш враг, мы знаем! Но сила духа на нашей стороне, потому что мы бьемся против насилия и угнетения, за наши очаги, за наш народ!.. Полчища персов несметных не устрашили горсти греков, бессмертных "трехсот" с Леонидом во главе!.. Пусть же наши тесные, живые ряды будут польскими Фермопилами... Наши груди заменят скалы, о которые разбиться должна вражеская мощь... Победим или погибнем!
   - Да живет отчизна!.. Веди нас... В бой за волю!..
   Этот ответный клич не успел смолкнуть, как уж все кинулись разбирать оружие, боевые патроны...
   Человек тридцать - тридцать пять, русские уроженцы, остались в школе, а остальные сто шестьдесят пять человек направились почти бегом к соседним кавалерийским казармам. Часть маленького отряда залегла выше на Верхней Агрикольской, часть подобралась в темноте почти к самым конюшням, а остальные быстро обошли длинные ряды казарменных бараков и первым залпом дали сигнал к начатию атаки.
   Выстрелы загремели со всех сторон, пронизывая дощатые двери помещений, ударяясь о стены... Пули пробили оконные стекла и ранили нескольких человек внутри казарм...
   Паника охватила людей.
   Одни из бараков выбегали на темные дворы, думая там укрыться от пуль, неожиданно посыпавшихся отовсюду. Другие кидались со двора в казармы, прятались, где могли.
   Около четверти часа длился хаос... Дежурные офицеры первые пришли в себя, послали людей и сами пошли за ними к конюшням, где бились испуганные кони, куда из темноты летели со свистом пули незримого, неведомого врага.
   Кое-как лошади были выведены, оседланы... Люди стали собираться поэскадронно и садиться в седло.
   - Сдавайтесь лучше, кладите оружие! - послышался в эту минуту громкий голос из темного парка, примыкающего к казармам. - Мы вас не выпустим живыми!..
   Молчат офицеры... Безмолвны солдаты. Быстро строят ряды. Все равно умирать... Так хоть настичь бы этого незримого врага, взглянуть ему в лицо хоть перед смертью...
   Такая мысль овладела уланами, пришедшими в себя после первого момента ужаса и растерянности...
   Свистят пули... Вот один пошатнулся, падает... Товарищи поддерживают, ссаживают его, уносят. Но остальные дают шпоры коням и из темных тесных дворов вылетают на широкую аллею.
   Темно и здесь, но хоть просторно... Где же враг?..
   Из-за деревьев опять сверкнули огоньки, грянули выстрелы.
   На эти огоньки дают ответный залп уланы и несутся вперед, туда, к маленькому Бельведерскому дворцу, на помощь Константину, который, конечно, теперь тоже осажден...
   Видя, что уланы ушли, Высоцкий собрал своих, убедился, что не убит и не ранен никто, и повел их к памятнику Яна Собеского, где от подошедших студентов узнали подхорунжие, что нападение на Бельведер также не удалось.
   - Убежал Константин. Весь дом обыскали, его не нашли!
   - Так в город, к Арсеналу спешим, пока цесаревич не собрал войска, не отрезал нам всех путей... Вон еще эскадроны скачут к Бельведеру... Кирасиры... Ну-ка, залп на прощанье и марш вперед!..
   Грянул залп... Но кирасиры, спеша на помощь цесаревичу, даже не успели возвратить салюта...
   Курнатовский с конными егерями и пехотой встретился в конце Уяздовской аллеи.
   - Стой, кто идет? - окликнул Курнатовский. - Всех перестреляю как собак!
   Но маленький отряд, молча сомкнув штыки, бегом ринулся на живую стену кавалерии. Лошади, раненные штыками, взвились на дыбы, давая дорогу храбрым... Пешие егеря как-то слишком медленно спешили на помощь кавалерии. Батарея Нешокоця, которую напрасно ждали там, в городе, шедшая теперь поневоле за Курнатовским, накатила сзади на кавалерию, словно против воли еще больше этим увеличивая смятение...
   И подхорунжие без всякой потери успели скрыться в темноте.
   Когда Высоцкий со своим отрядом достиг Арсенала, грязь и кровь покрывали их одежду, руки, лица...
   Высоцкий подошел к группе офицеров.
   - Ну, как идут дела, товарищи?
   - Первое нападение отбили... А вот сейчас патрули доносят, что волынцы получили подкрепления и снова готовят удар. Пушек, жаль, мало... А то бы...
   В это время подхорунжие, смешавшись с рядами солдат, войдя в отдельные группы офицеров, громко передавали, какие минуты пришлось пережить в Бельведерском дворце, у казарм и по всему пути сюда...
   - Прямо не везет, товарищи! - слышно в одном углу маленького лагеря, каким выглядит сейчас улица перед Арсеналом, прорезанная баррикадами, уставленная лошадьми, ружейными козлами, какими-то фурами и двумя пушками, у которых темнеют фигуры артиллеристов с фитилями наготове.
   - Знаете, мы штук шесть генералов встретили по пути. И ни один не захотел взять команды над польскими всеми отрядами, которые восстали в эту ночь... Потоцкий Станислав прочь от нас ускакал и говорить не захотел... Трембицкий... до того озлился и нас озлил, что прикончить пришлось упрямого человека... То шел с нами-, ничего... Как будто и колебаться уж стал, не перейти ли на сторону народа... А как вышла эта история с Мецишевским! И спятил старик! Понимаете: у Марсова поля нам Мецишевский попался... и сам Гауке, пан военный министр... И так грозно напустились оба!.. На виселицу нас, да и только! А пан Мецишевский даже из пистоли пальнул... Кивер пробил Валевскому... Ну, тут и наши дали залп... Мецишевский упал... и Гауке рядом...
   - Отец... убит! - глухо вырвалось у молодого Гауке, который, стоя вблизи, у пушки, вслушивался в рассказ.
   Говорящий растерянно обернулся, потом с укором шепнул окружающим:
   - Как же вы мне не сказали?!
   - Да разве кто знал, о чем ты станешь говорить? - прозвучал шепотом ответ.
   Гауке, не ожидая ответа, отвернулся к оружию, припал лицом к его холодной, гладкой поверхности, и только судорожное подергивание тела юноши показывало, что с ним происходит.
   Осторожно подошел Высоцкий.
   - Слушай, Гауке, тебе, верно, нездоровится. Ты бы мог пойти домой... Поручик Ласский тебя заменит. Мы же понимаем...
   - Что вы говорите? - подняв глаза, сразу окружившиеся черным кольцом, спросил Гауке, словно не слышал речи Высоцкого. - Уйти?.. Нет! Зачем уйти? Я же здоров... Отчизне нет дела, что я потерял отца... Она больше страдает... Ей тяжелее моего... Я же все понимаю. Никто не виноват... Ни они, кто убил... Ни тот, кого убили... Старик знал, на что идет... Он часто мне повторял: "Если ты пойдешь за этими, я не переживу!.. И вообще не вынесу позора, если войско, мне вверенное, за которое я ручался цесаревичу, если оно изменит своему долгу!" Он так понимал, мой старик... Мы часто ссорились из-за этого... И сегодня вот... за обедом... Я видел, что он уж чует... И мы опять поспорили... Он кинул мне обиду. Я встал, ушел, не поцеловав ему даже руки, как делал всегда... И вот теперь, понимаешь, товарищ?.. Это мне больней всего!.. И мы расстались в ссоре... Я не поцеловал... в последний раз!.. И уж больше никог...
   Юноша недоговорил, побледнел смертельно, закусил губы, сжал кулаки, но слезы все-таки медленно-медленно потекли по его лицу, черты которого сразу заострились, как после тяжелой болезни.
   Тяжелое молчание водворилось кругом. Только фыркали кони у коновязи, трещали сучья и поленья в пылающем ярко костре, у которого грелись люди...
   Из глубины улицы, ведущей к предместью, подскакал патруль.
   - Россияне идут в больших силах... И орудие с ними...
   - Мы их не допустим, - торопливо отозвался Высоцкий, довольный, что тяжелая минута нарушена хотя бы боем, и повернулся к Гауке: - Поручик, готово у тебя?
   - Все готово, - твердо, по-военному ответил Гауке и повернулся к своей команде: - Первое, наводи... Целься... Огонь!..
   Грохнул и раскатился выстрел, дым заклубился над хоботом орудия... Картечь с жалобным визгом понеслась навстречу наплывающим вдали темным рядам россиян.
  
   В числе пяти военных училищ Варшавы и Аппликацийная школа подхорунжих-артиллеристов была с утра уведомлена о том, что должно совершиться вечером. Сборный пункт назначен у Арсенала.
   В лихорадочном ожидании томились юноши, не зная, чем убить время, так медленно ползущее, чем наполнить его до желанного сигнала.
   Томился и тосковал вместе с ними директор училища полковник Юзеф Совиньский, красивый, седовласый, с лицом римского сенатора и темными, живыми, совсем юными глазами.
   Очень высокого роста, мощный, прямой, он твердо ступал, постукивая одной деревяшкой вместо ноги, потерянной в сражении под Можайском, после чего получил из рук Наполеона Почетный крест и вышел в отставку капитаном Великой армии.
   Службу свою Совиньский начал еще в прусской армии, где тоже был отличен и быстрым повышением, и орденами.
   В офицере этом ценили острый ум, хладнокровие, душевное равновесие и в бою, и в мирное время, способность к минутам вдохновенной сообразительности перед лицом опасности.
   Александр I тоже знал Совиньского и четырнадцать лет тому назад, основывая Аппликацийную школу, пригласил его заведовать ею, дав чин полковника польской армии.
   Любили солдаты своего строгого, но справедливого, отечески заботливого командира. А молодежь - просто боготворить стала этого сурового на вид, но чуткого, женственно-нежного в душе директора. И он сроднился со школой и юношами, наполняющими ее.
   Ни усталость, ни болезнь не ослабляли хотя бы на день той любовной взыскательности, той неустанной заботы и внимания, которое уделял школе ее начальник.
   Он поспевал повсюду, от дортуаров до подвала, распекал, шумел, грозил, поучал... Утешал и ободрял, где надо... Вел товарищескую беседу в кружках отдыхающей молодежи, подучивал отсталых, бранил ленивых, тут же кончая за них спешные работы и чертежи, поправлял сочинения и задачи.
   Братом, отцом, другом - всем был для своих питомцев ворчливый, насупленный обыкновенно, по-детски веселый, хохочущий порою Полковник, как звали его для краткости в школе.
   И в такую грозную минуту, как настоящая, конечно, от этого человека не укрылись все переживания его "семьи", его дорогих "мальчиков", как иногда он называл подхорунжих, между которыми самому младшему было больше двадцати двух лет.
   Озабоченный и хмурый более обыкновенного, медленно, как больной, бродил весь день Совиньский по коридорам и классам, так же часто и тревожно поглядывая на стрелки часов, как делали это юноши.
   Очевидно, условленное время настанет и совершится неизбежное! Совиньский это понимает, как настоящий поляк, бескорыстный, глубокий патриот. Но он же знает и жизнь... И боится смертельно!.. Не за себя, за своих "мальчиков"... И бродит, постукивая деревяшкой, и ждет...
   Наконец дождался.
   Около семи часов, когда, как нарочно, почти все подхорунжие собрались в большом гимнастическом покое, зазвучал тревожный набат с ближней колокольни... Улица наполнилась движением, шумом, как бывает при пожарах, но более грозным и широким...
   Вслед за этим - выстрел, другой, третий, с промежутками, издали, но явственно прорезали ночную темноту и общий уличный гам...
   К окнам кинулись сперва подхорунжие, потом сгрудились посреди зала, вокруг Джевецкого, который, поднявшись на тяжелый высокий табурет, громко заговорил:
   - Вот она, счастливая минута, товарищи... Отчизна зовет! Слава или смерть нас ожидает... Оружие в руки!.. И туда, туда поспешим, товарищи, где гибнут наши братья в надежде на лучшую участь для родной земли, в ожидании нашей помощи. Не обманем же надежды гибнущих, не предадим отчизны... За оружие и в бой!..
   - Да живет отчизна!.. За оружие... в бой, - как из одной груди вырвался громкий ответ толпы, кинулись к дверям, но там стоял, выпрямясь во весь могучий рост, сам Полковник.
   Невольно толпа остановилась, скипелась в клубок, словно собираясь с силами для трудного шага... Лица, возбужденные, восторженные перед тем, потемнели, побледнели, стиснулись зубы, сжались кулаки у многих, как будто они вели внутреннюю борьбу с самими собой...
   Ждали все окрика, грозы, помехи, нестерпимой по своей властности и правам... И готовились, даже против собственного желания, дать резкий отпор любимому наставнику.
   Вдруг произошло нечто неожиданное.
   - Дети мои... на минутку... Остановитесь!.. Выслушайте меня, дети мои, - прозвучал, задрожал по залу мягкий, ласковый, полный тоски и слез, знакомый голос из широкой, сильной груди, которая сейчас ходуном ходит, как руки, как все тело, как деревяшка старика, выбивающая легкую, прерывистую дробь на вытертой доске некрашеного пола...
   Ушам не верят люди. Он не грозит, не бранит, не пугает... Он - молит... Растерялись все буквально, стоят недвижно, молчат, словно хотят освободиться от тяжелого, внезапно налетевшего сна.
   А этот умный старик не дает им очнуться, себе дал волю, сердце своему, затаенным глубоко, лучшим, нежнейшим чувствам... И снова говорит, показывая им на свое залитое слезами лицо:
   - Смотрите!.. Вы знаете меня давно... Я не плакал, когда смерть царила кругом, когда меня поразило ядро и резали мое тело... Я не плакал, когда другим приносил смерть и мучения... А как я люблю людей, как жалею их... как ценю жизнь, - вы знаете тоже!.. И... вот я плачу при одной мысли, что вы можете не послушать меня... уйти сейчас... Наконец, подумайте только, что вы хотите делать?! Знаете ли, что вас там ожидает?..
   - При удаче - это назовут революцией, - решительно заговорил Джевецкий. - Мы получим... если не портфель военного министра, так следующих два чина не в зачет... А при неудаче...
   - Вот-вот!.. При неудаче, дети мои... Подумайте...
   - Нашу попытку, разумеется, назовут мятежом... нас расстреляют. Вот и все...
   - Так, значит, вы понимаете, лучше будет...
   - Если мы добьемся удачи, наш старый, добрый друг... Идемте.
   - Постойте... молю вас... Послушайте меня... Ничего хорошего не будет!.. Придется гибнуть даром!.. Да, даром! И я вместе с вами хочу, чтобы все хорошо кончилось для дорогой отчизны... Я не лгу... Но Бог ведает, как оно кончится... Ваши руки не повернут колеса судьбы... Ваша кровь не будет последней каплей на весах Небесного Правосудия... И может пролиться напрасно... И я осиротею... Нет, не то!.. Осиротеют ваши бедные матери, отцы... Опустеют гнезда, где вас растили, берегли... А я, которому поручили вас?.. Я не сумел, скажут, сберечь молодые жизни... Пустил вас на гибель... Потому еще раз прошу, погодите!.. На коленях прошу вас...
   Стукнула глухо деревяшка, выпал из руки костылек, на который постоянно опирается генерал. На колени неловко, сразу, в первый раз за всю жизнь опустилось это сильное тело, поникла прекрасная гордая голова.
   Десятки рук мелькнули, со всех сторон кинулись подымать Совиньского. А он, поднявшись, вдруг заговорил твердо, властно:
   - Слушайте, дети мои... Вижу, вы все-таки готовы уйти... Ну хорошо. Вот вам мое слово: если подождете до утра... И узнаем, что дело не погибло на первом же шагу... Что не задушено в зародыше восстание... Завтра утром я сам с вами выхожу туда, на борьбу... на победу или гибель, как Бог пошлет!.. С вами как жил, так и умру... Только завтра... Чтобы не было бесплодной глупой жертвы на радость тому же врагу!.. Слышите: до ут...
   Ему не дали досказать.
   Вмиг очутился над головами людей Совиньский, его качали, обнимали, влажные от слез юные рдеющие лица до боли, тесно прижимались к его лицу, к рукам.
   - Да живет отчизна!.. Виват наш Полковник! Идет!.. Пождем до утра... Недолго... Зато и Полковник с нами!..
   Долго не смолкали клики, пока не взмолился Совиньский:
   - Да хоть передохнуть же дайте... А то и до утра не доживу. И угомонитесь!.. За работу возьмемся пока, чтобы время незаметней прошло... Работа - все может покрыть...
   Покорно, как дети, исполняя распоряжение, подхорунжие стали расходиться по вечерним классам.
   Вдруг сильный шум у входа в школу, стуки заставили всех заволноваться, сбежаться в зал.
   Туда же скоро ворвался Феликс Новосельский с несколькими подхорунжими и штатскими лицами, вооруженными с ног до головы.
   - Что вы тут спите, друзья мои? - прозвенел, как призыв военной трубы, голос Новосельского. - Там резня, ваших товарищей в пень рубят, мы изнемогаем, нас расстреливают сотнями!.. А вы здесь смирненько сидите, как у маменьки под фартухом... Скорее идемте!.. Не дайте погибнуть делу... Каждый человек дорог... Что же вы?..
   Молча глядят подхорунжие на Совиньского, который застыл в углу покоя, оттиснутый туда ворвавшейся толпой.
   Искажено печалью и горем его лицо, взором он молит своих "мальчиков": "Оставайтесь!.."
   Но ни единого звука не слетает с плотно стиснутых губ.
   К чему? Он все сказал. Да сейчас и бесплодны слова. Эти чужие, возбужденные, полубезумные люди - разве поймут, разве они знают его так, как свои, "мальчики"?.. И если послушают теперь подхорунжие не его, а пришедших людей?.. Какие слова тут помогут?!
   Молча двинулись из покоя артиллерийские подхорунжие... Толпа высыпала шумно за ними...
   Неподвижно стоит в углу Совиньский. Потом подошел к окну. Вооруженные толпы темнеют у школы... Вот и его "мальчики" показались в полном снаряжении. Две пушки выкатили... Подвели лошадей...
   Через полчаса криками приветствий встретил отряд у Арсенала подходящих артиллеристов-подхорунжих и Феликса Новосельского с двумя пушками, которые так нужны в эту минуту!..
  
   Пока польский отряд у Арсенала старался отбить нападение волынцев, новая толпа народа, смешанного с военными, влилась сюда под предводительством Мавриция Мохнацкого и Юзефа Островского.
   Увидя Высоцкого с подхорунжими и группу студентов, Мохнацкий кинулся к ним, расцеловал поручика, стал обнимать, жать руки другим:
   - Привет и поздравление, сыны свободы, поборники отчизны!.. Слыхал уже о ваших подвигах. Горсть храбрых не устрашилась атаковать целый Кавалерийский полк. И про вас, товарищи-"академики", всюду говор. Как громко прозвучал под сводами Бельведерских палат грозный клич: "Смерть или свобода!" Совсем по-эллински, по древним римским образцам. А он спрятался... ушел!.. Оттуда уж в Варшаву прибежали слуги, говорят: в какой-то башенке наверху его скрыл камердинер, Кохановский!.. Это не беда. Главное сделано! А суть не в том, взят ли в плен наш "старушек" или еще на свободе. Если он не захочет принять выборной власти, которую готова предложить ему Польша, целый народ окружит и не выпустит его... оставит заложником вместе с той горстью солдат, какая останется еще при нем до завтрашнего утра. Увидите!... Помните, как великолепно сказано у Шиллера в "Марии Стюарт": "Не Паулет с оружием, с людьми, - вся Англия стоит на страже у ворот моей темницы. И выхода отсюда нет!.." Так и он попал в западню. И все, кто с ним. Кто терзал родную землю, издевался над нашими муками!..
   - Твоими устами бы, пан Мавриций, да мед пить... - задумчиво качая головой, отозвался Высоцкий. - Конечно, дело начато и уж цели своей так либо иначе достичь надо! Но чтобы это нам легко досталось?.. Сомневаюсь!.. Даже еще не все польское войско с нами... И совсем не горсточка людей там, в Бельведере. По моим расчетам-, тысяч десять он соберет к утру. А то и все пятнадцать. Егеря конные с ним, изменник Курнатовский поспешил привести. И пеших захватил. Гродненские гусары еще ни к нам, ни к ним окончательно не пристали. Артиллерия русская, да и нашей часть... Ну, а потом литовские полки. На тех у нас совсем надежда плохая.
   - Вздор, пан Петр. Тебя ли я слышу?.. Великое дело создал, дождался до такого славного часа. И вдруг - панихида!.. Нос вешаешь. Право...
   - Нет, пане Мавриций, ясно понимать события не значит вешать нос. Даже будь у бельведерских втрое больше штыков, чем сейчас, будь нас вдвое меньше, чем собралось так неожиданно и быстро, я бы не тревожился, не испытывал бы того, что переживаю сейчас. Хотя и знаю, что наших военных тоже тысяч десять-двенадцать уже объединилось в общем подвиге... Этого, конечно, мало. Но силы будут прибывать.
   - Прибывать?! Ну и ненасытный же ты, пане Петр. Да одного народа нынче вооружилось тысяч тридцать, если не все сорок. Тут в Арсенале сколько роздано оружия, сколько людей явилось со своим! А утром половина Варшавы, кто может носить оружие, придут и встанут рядом с нами. Увидишь. Я уж знаю дух людей. Да история тоже учит кой-чему. Стоило в Париже собраться первой толпе народа - и через два часа сотни тысяч кипели на улицах. И Бурбонам такой нос натянули, какого ни один их предок с самым длинным носом и во сне не видал. Чего тут еще раздумывать и опасаться?.. Неужели ты слеп, пан Петр, не видишь того, что и слепой услышать может? Варшава... нет, целая Польша с нами!..
   - Пусть так. Но у нас нет главного, нет вождя.
   - А-а, вот ты о чем? - протянул Мохнацкий. - М-да, это вопрос. А разве Хлопицкий еще не явился?.. Разве он не с нами? Я даже хотел сейчас спросить у тебя, где найти мне генерала... Надо бы получить дальнейшие указания. Народу гибель, а что нам делать прежде всего? Никто не знает. Все-таки нужна военная рука, что говорить. Особенно в первые дни, когда еще идет свалка грудь с грудью. Это верно, вождь необходим. Мы были у генерала, да его нет. И никто не может либо не желает сказать, где его найти... Неужели и вы тут, военные, ничего не знаете?
   - То же знаем, что и ты. Справлялись. И нет Хлопицкого. Я боюсь, это умышленно он скрывается. Генерал отказывался руководить революцией. Но были мы убеждены: пускай совершится дело, и он придет к нам!.. А теперь?.. Посмотрим... подождем до утра. Да и не в одном Хлопицком дело. Даже старик Махницкий отказался наотрез стать хотя бы на время во главе наших батальонов.
   - Как?! Мой славный почти однофамилец отказался?! Что за черт?.. Или тоже выжидает, хочет видеть, стоит ли рискнуть своей шкурой и жирной пенсией. Ах, старый хорь!..
   - Нет, не то. Зря обижаешь старика, пан Мавриций. Он искренне не доверяет своим силам, своему уменью в таком святом деле, как он говорит. И это верно, он не ломается. Чистый, как ребенок, он не лукавит. Давно отстал старик от военного дела. А нам, правда, не только имя для виду требуется, а опытный гене

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 230 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа