Главная » Книги

Слепцов Василий Алексеевич - Трудное время

Слепцов Василий Алексеевич - Трудное время


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

   Слепцов В. А.
  

Трудное время

  

Повесть

  
  

I

  
  
  Время стояло летнее, самое раннее лето. Ехал проселком вольный ямщик, вез в телеге, на тройке, проезжающего. Шла дорога полем, шла лугами да оврагами, и пришла дорога к лесу. Стали в лес въезжать. Дело было к вечеру.
  
  - Далекo', что ли? - спросил проезжающий.
  
  - Недалёко.
  
  - А как?
  
  - Да вовсе близко. Вот из лесу выедем, тут она и есть. Ямщик остановил лошадей, слез, походил вокруг телеги, подтянул чересседельник, дугу покачнул, опять сел и, вытаскивая из-под себя вожжи, крикнул лошадям:
  
  - Но! Недалёко!
  
  Телега запрыгала по корням; в воздухе вдруг почудилась сырая, пахучая свежесть. Проезжающий снял картуз, вытер лицо платком и начал пристальнее всматриваться вперед.
  
  Сквозь жидкий дубняк и орешник беспрестанно то там, то сям проскакивали лучи покрасневшего солнца, по верхушкам птицы порхали. Лес заредел, стал все мельче да мельче, солнце разом выглянуло над кустарником, лошади круто повернули вправо, и вдруг телега очутилась на самом краю страшного обрыва, по которому вилась змеей дорога, вся изрытая, избитая и усыпанная мелкими камнями. Лошади стали...
  
  С этого места видно верст на двадцать. Внизу, под самым обрывом - река, вся усеянная островами. Течет эта река из зеленых лугов, густо заросших мелким курчавым кустарником; извивается и прячется она в камышах, и опять сверкает вдали, и наконец совсем пропадает за далекими синими озерами. На другом берегу реки расстилаются сенокосы, хлебные поля и деревни. Ближе, поправее, село, вытянутое к церкви, с обеих сторон обсаженное садами, огородами, гумнами и старыми, почерневшими скирдами. Направо, в саду, на пригорке помещичий дом. В самом низу под горою шумит водяная мельница.
  
  - Экое место! - Вслух сказал проезжающий.
  
  - Место потное, - от себя заметил ямщик. - Годом бывает, сен? родятся богатые, - прибавил он немного погодя и стал спускать, приговаривая лошадям:
  
  - Гляди небось!
  
  Проезжающий осматривал местность; лошади скользили и оступались; ямщик, не оборачиваясь, спросил:
  
  - Сродственники будете Лександру Васильичу-то?
  
  - Нет.
  
  - Так, значится, в гости побывать?
  
  - Да, в гости.
  
  - Доброе дело. Служите де, ай нет?
  
  - Нет, не служу.
  
  Ямщик оглянулся.
  
  - Кто ж вы будете сами-то?
  
  - Попов сын.
  
  - Мм. Да, да, да.
  
  Ямщик помолчал, потом сказал в раздумье:
  
  - А и много тоже ноне вашего брата, кутейников-то 1 .
  
  - Довольно.
  
  - Довольно, довольно, - покачивая головою, говорил ямщик.
   - Ну, и что же теперя, братец ты мой, в писаря, что ли, задумал к ям? Проситься?
  
  - Нет, так, по своему делу.
   - Да; по свому делу... Но! Дьяволы! Пропасти на вас нет! Ту, ту, ту!
   Лошади поскакали, телега покачнулась на бок, потом на другой и, прыгая через кочки, понеслась по дороге к селу. Прежде всего кинулась в глаза проезжающему новая, крытая тесом изба, с крылечком, одиноко стоящая на лужайке; над входом голубая вывеска, и белыми буквами написано: "Волостное правление" 2 . Тут же, рядом с правлением, под навесом, виднелись пожарные инструменты: трубы, бочки, багры и проч. На селе куры бродили по улице, поросенок с визгом выскочил из-под колес, мужик торопливо снял шапку и тряхнул волосами...
  
  - Эх вы, несчастные! - крикнул ямщик на лошадей; телега загремела по мосту, потом запылила по двору и остановилась у флигеля.
  
  На крыльце стоял человек небольшого роста, в пальто, и, засунув руки в карманы, пристально смотрел на приезжего.
  
  - Александр Васильич дома? - спросил его приезжий.
  
  - Нету; их дома нету, - отвечал человек. - А вы от станового? - спросил он, подходя к телеге и подставляя ухо.
  
  - Нет, не от станового; я сам от себя. Скоро вернется Александр Васильич?
  
  - Они недалеко уехали с барыней, за двенадцать верст, к господину Ушакову. К вечеру хотели быть обратно. А вы кто такой?
  
  - Я-то? Да я товарищ его. Он знает, он меня ждал.
  
  - А! Так, так. Знаю-с. Пожалуйте! Я сейчас велю ваши вещи... Господин Рязанов?
  
  - Да.
  
  - Ну, так. Ждали... Как же...
  
  - А где бы мне тут пристроиться пока?
  
  - А вот тут во флигеле комнату приготовили, только теперь там, я вам скажу, такая идет чепуха: бабы это возются... Разные эти тряпки... Черт их возьми!.. Нет, нельзя...
  
  Приезжий задумался:
  
  - Как же быть?
  
  - Да вы вот что-с: Вы пожалуйте пока в кабинет. Что ж такое? Ничего. Пожалуйте! А я вот... Эй! Кто там? Приказчик! Кликни кого-нибудь!
  
  - Нет, Иван Степаныч, нечего и кричать, - говорил, подходя, приказчик, в долгополом армяке, спокойно и медленно шагая по двору своими большими сапогами. - Нету никого, - шабаш. Все на село ушли, - прибавил он, махнув рукой, и, подойдя к телеге, стал глядеть на лошадей.
  
  - Онучински? - спросил он у ямщика.
  
  - Онучински, - не глядя ответил ямщик.
  
  - Ах, людишки проклятые эти! - горячился между тем Иван Степаныч. - Как господа со двора, так их собаками никого не сыщешь.
  
  - Да вы не хлопочите, пожалуйста, - говорил приезжий.
   - Я и сам внесу.
  
  - Ах, нет. Как это можно! Приказчик! Ну-ка, брат, возьми чемодан, а я вот саквояж да подушку. Пожалуйте!
  
  Приказчик поставил свою шляпу на крыльцо, взял чемодан и понес.
  
  Дом был старинный, одноэтажный, с бельведером, но переделанный и перестроенный заново. Разные несообразности и неудобства, свойственные старым деревенским домам, были по возможности устранены с помощию кое-каких пристроек и сокращений, которые хотя и достигали своей цели, но зато лишали строение типичности и совершенно, по-видимому, исказили его прежнюю физиономию. Это было какое-то длинное, неправильное, выбеленное здание, с обоих концов снабженное фантастическими пристройками и террасами. В одном месте окно заколочено, в другом пробито новое. С первого же взгляда заметно было, что новый строитель имел в виду одну цель - удобство, о симметрии же и вообще о внешности заботился мало.
  
  В передней, да, впрочем, и во всем доме, никого не было; только заходящее солнце, ударяя прямо в широкие окна зала, насквозь пронизывало багровою полосою целый ряд опустелых комнат. Внутри дома еще больше, нежели снаружи, заметны были свежие следы недавней реформы: новые двери, новые обои и перегородки, сделанные, как видно, во имя уютности; кое-где новая мебель, наконец, лампы нового устройства и едкий запах керосина. Но, несмотря на это, несмотря на всю несомненность произведенных улучшений, на всем, решительно на всем лежал еще другой, ничем неизгладимый отпечаток: низкие потолки, широкие изразцовые печи, да и самые размеры и расположения комнат - ясно доказывали, что дома такого рода сжечь можно, но пересоздать нельзя.
  
  Гость тихо прошел по всему дому, молча останавливаясь в разных комнатах, и вернулся опять в переднюю; там в простенке висело большое дубовое зеркало, по бокам его стояли новые дубовые стулья с высокими спинками, дубовая вешалка в углу; но у стены так и остался широкий, неуклюжий, только заново выкрашенный коник 3.
  
  - Куда же идти? - спросил гость у своего провожатого.
  
  - А вот сюда, в кабинет. Пожалуйте! Да чаю не угодно ли? Умыться? - Сейчас.
  
  Гость остался один; он сел на диван и повел глазами вокруг: шкафы с книгами, камин, бумаги, газеты на столе; в окнах сетки, под окнами сад, за садом солнце садится...
   В столовой заскрипели сапоги.
  
  - Что ж, сударь, на чаек-то?
  
  В дверях стоял ямщик и чесал в затылке. В то же время вошел Иван Степаныч с рукомойником.
  
  - Ах, подлый народишка, черт их возьми! Воды нет. Ямщика за водой посылал. Ну, народ!
  
  - Что вы хлопочете? Успеется еще.
  
  - Да нет, помилуйте, это... Ведь это ни на что не похоже! Так набалованы, из рук вон. Извольте умываться!
  
  Пока гость умывался, Иван Степаныч все говорил:
  
  - Мыло-с? - Вот!.. Ненадолго... Они долго там никогда не бывают. Неподходящий человек... Грубость эта, знаете... Помещик, одним словом, помещик... "Эй! Ванька, трубку!.." Вот-с! Хозяин... Да, хозяин... Машины эти все презирает... Марья Николавна не любют к нему ездить.
  
  - Это кто Марья Николавна?
  
  - А супруга Александра Васильича.
  
  - Да, я и забыл, как ее зовут.
  
  - Как же-с, да. Чудесная дама, воспитанная. Здесь таких нет. Я говорю, охота жить здесь, ей-богу! Провинция такая тут, не дай бог - шут ее возьми!
  
  - А вы зачем же здесь живете?
  
  - Я что же? Мое дело такое. Рад бы не жил.
  
  - Что ж вы тут делаете?
  
  - Я письмоводителем при Александре Васильиче состою. На бороде-то мыло осталось. Пониже! Пониже! Письмоводителем... Да что - письмоводитель!.. Черт ли тут?.. Помилуйте!.. Дела... Какие дела?.. Теленок в огород зашел, на грош потравы, на четвертак навозу одного накладет. Дело!.. Посредник... Судить. Самоуправление, говорит... Вон в газетах пишут: здравый смысл народа... Дьяволы! Право... Школы там... Пес их возьми... Вот полотенце. Я говорю Александру Василичу... Чаю угодно?
  
  - Нет, не хочется. Я подожду их.
  
  - Ну, подождите! Я говорю Александру Василичу: палкой их!
  
  - Что ж Александр Васильич?
  
  - Что Александр Васильич? У него обыкновенно один разговор - из газет гуманность. Ах, господи! Вот история! Свобода, говорит. Нет, вон она, свобода-то! Намедни пришли к нему государственные крестьяне проситься, что нельзя ли, мол, нам под вас записаться в крепостные, так и так, говорят, оченно наслышаны, - жить у вас хорошо. А? - Свобода!.. Здравый смысл!.. Нет, их, анафем, за этот здравый смысл мало еще тово... Мало пробирали... Нет, мало. Другой бы, знаете, как разжег, гуманность-то эту показал бы им.
  
  В это время в соседней комнате, переступая с ноги на ногу, явился приказчик. Он издали заглядывал в дверь и подкашливал.
  
  - Кажется, к вам, - сказал гость.
  
  - Ах, да; приказчик. Сейчас. Нет, я вам скажу, это беда. Вот записывать надо идти. А Вам не угодно ли пока позаняться? Вот тут газеты: "Московские ведомости" 4, "Северная почта" 5... По-французски умеете? "Ленор" 6, "Ледеба" 7. Извольте читать! Погоди, приказчик! Сейчас. Журналы желаете?
  
  - Хорошо. Я посмотрю, - говорил гость, садясь за письменный стол.
  
  - Читайте! Читайте! - кричал, уходя, письмоводитель.
  
  Гость, оставшись один, зевнул и начал перебирать газеты; но все это были старые номера, журналы тоже; да и ворочал-то он нехотя, лениво. На столе тут же попалось ему несколько русских и французских брошюр, вперемежку с пакетами мирового съезда 8 и безобразными тетрадками "Agronomische Zeitung" 9, разные счеты, ведомости, хозяйственные соображения, кое-как набросанные карандашом.
   Впрочем, по мушиным следам и по загорелому виду листов заметно было, что бумаги писаны давно и разбросаны по небрежности. На стене, рядом с письменным столом, висели на крючках постановления, циркуляры, штрафные таксы за потраву и проч. В этом роде. На стульях лежали раскрытые коробки с бумагами, на диване валялась свежая неразрезанная книжка "Journal d`agriculture pratique" 10 и собачий ошейник. Гость потянулся в кресле и зацепил ногою под столом целый ворох "Русских ведомостей". Нераспечатанные пачки разъехались по полу. швырнув их ногою опять под стол, он встал и прошелся по комнате. Между тем становилось все темнее, так что уже с трудом можно было рассмотреть несколько фотографических портретов, висевших над диваном: лица всё были известные.
   Гость сделал гримасу и, отвернувшись, неожиданно увидал в зеркале самого себя... Он вздрогнул - и начал всматриваться: на черном стекле тускло выступала тощая фигура с исхудалым лицом и неподвижным взглядом. Гость лег на диван и закрыл глаза.
  
  Прошло четверть часа. Вдруг в доме поднялась суета. Кто-то пробежал со свечою в переднюю, собаки залаяли, к крыльцу подъехал шарабан в одну лошадь; в шарабане сидели двое: мужчина и дама. На крыльце слышались голоса:
  
  - Кто?
  
  - Не могу знать.
  
  - Что ж ты не спросил?
  
  Вслед за этим в кабинет вошел молодой белокурый мужчина и в недоумении остановился.
  
  - Не узнал, - подходя к нему и протягивая руку, сказал гость.
  
  - Ах, это ты, Рязанов! Я уж думал, ты и не приедешь. Ну, что? Ну, как ты? Дайте сюда огня!
   Худ-то как, худ! Садись, что ли, я на тебя погляжу. Чай давай пить!
  
  - Давай.
  
  - Самовар скорее! - крикнул хозяин; потом обнял гостя и посадил его на диван. - Да ты рассказывай, как ты там в Питере? Что у вас там делается?
  
  - Всё слава богу. Кланяться велели.
  
  - Ну что ты врешь! Кто мне кланяется? У меня там ни одной собаки знакомой нет.
  
  - Так чего ж тебе нужно?
  
  - Ты мне вот что скажи: отчего ты не писал? В три года хоть бы слово! И не стыдно это тебе? А? - говорил хозяин, усаживаясь рядом с гостем на диван, и еще раз спросил:
   - И не стыдно?
   - Нет, брат, не стыдно. Да что толку писать? Нынче эту манеру бросают совсем.
  
  - Эх, ты! А еще сочинитель называешься, - смеясь, говорил хозяин.
  
  - Так что ж, что сочинитель? Что ж мне - для тебя письма, что ли, сочинять?
  
  - Зачем сочинять? Писал бы о том, что есть.
  
  - Странный человек! А если нет ничего?
  
  - Рассказывай, брат! Разве я не знаю, чт? у вас там делается.
  
  - Ну, а коли знаешь, так чего ж тебе еще? Тоже ведь небось газеты читаешь?
  
  - Это все не то.
  
  - Нет, именно то, что тебе следует знать, а больше ничего знать тебе не следует.
  
  - Все ты не дело говоришь, - смеясь и вставая, сказал хозяин. - Да и я-то черт знает что спрашиваю. Человек с дороги, а я о литературе. Что же чаю? Постой, вот я свечи зажгу. Нет, это я очень рад, вот почему, - говорил он, шаркая спичкою. - Поэтому я и путаюсь. Ты меня извини, пожалуйста!
  
  - Ничего, - отвечал гость, ворочаясь на диване. - Это даже хорошо, что ты путаешься.
  
  Свечи разгорелись понемногу, осветились зеленые стены с темными портретами и две фигуры приятелей: один - сухощавый, черный, с длинными жидкими волосами и клиновидной бородою (Рязанов), - болезненно согнувшись, лежал на диване и серьезно всматривался в другого - белокурого, свежего молодого человека (Щетинина), вдруг неожиданно задумавшегося и неподвижно остановившегося с догоревшею спичкою в руке.
   - Что задумался? - наконец спросил гость.
  
  - Кто? Я? Нет, ничего. Это так, - ответил Щетинин, вздохнул и прошелся по комнате; потом круто повернул к Рязанову и, засунув руки в карманы своего пиджака, сказал:
  
  - Ведь это, знаешь, что? Живешь здесь один, людей не видишь, ну и забудешься как-то; а вдруг вот услышишь такое слово, одно какое-нибудь слово, ну и пошло, и начнут подыматься старые дрожжи.
  
  Гость молчал. Щетинин раза три прошелся из угла в угол, опять остановился перед гостем и торопливо заговорил:
  
  - Нет, ведь я тебе рад, очень рад! - он протянул гостю руку, крепко пожал ее и подсел к нему с ногами на диван. - Ну, теперь рассказывай! Говори, - что и как там у вас. Худ-то ты как, э! Брат.
  
  - Что ж делать, - равнодушно ответил гость.
  
  - Вот что ты мне скажи, - подвигаясь ближе, вполголоса спросил Щетинин: - признайся, зачем ты сюда приехал?
  
  - Как зачем? Ведь ты знал же, что я воздухом хочу лечиться. Сам же звал меня.
  
  - Звал-то я звал, да я думал, что у тебя еще какая-нибудь цель есть, кроме воздуха.
  
  - Нет; никакой у меня цели больше нет. Вот с тобой кстати повидаться.
  
  Щетинин пристально смотрел гостю в глаза.
  
  - Правду ты говоришь?
  
  - Гм! Что ж ты меня спрашиваешь, правду ли я говорю? Если я не хочу тебе сказать, так не скажу, как ты меня ни спрашивай, как ни вытаращивай на меня своих проницательных взоров.
  
  - Я думал, что ты скажешь.
  
  - Напрасно думал... А если тебе очень уж так захотелось узнать, зачем я приехал, так ты сам старайся выведать, выпытывай поискуснее: заводи разговоры о таких предметах и замечай или пьяным меня напой. Мало ли средств... Может, и узнаешь.
  
  - Ну, понес опять! Ты, я вижу, все такой же.
  
  - Все такой же, брат.
  
  - И не надоело это тебе?
  
  - Что ж делать-то? Может, и надоело, да делать-то нечего, не переделаешься.
  
  - А вот я так переделался.
  
  - Ты?
  
  - Да. Что ж, это тебя удивляет?
  
  - Нет, не удивляет. А жена твоя где?
  
  - Ей что-то нездоровится. Она, должно быть, уж легла. Ах, да! Вот ведь я забыл совсем, что тебе нужно приготовить ночлег. Там во флигеле есть комната, да нужно ее прибрать. Ты тут посиди пока!
  
  - Посижу.
  
  Щетинин ушел, гость встал с дивана и начал разминаться, прохаживаясь и покачиваясь из стороны в сторону.
  
  В кабинете стало прохладнее; в открытые окна тихо плыл пропитанный весенним запахом березы вечерний воздух, весь наполненный комариным пением и далекими отголосками разных вечерних звуков.
  
  Минут через пять вошел Щетинин.
  
  - Здесь ничего, жить можно, - сказал гость, продолжая ходить.
  
  - А я уж и не знаю, хорошо ли, - привык. Должно быть, в самом деле хорошо.
   - Хорошо. А дети есть у тебя?
  
  - Что это ты вздумал? Нет, брат, у меня детей; да и слава богу, что нету пока. Прежде
   нужно им приготовить кое-что, нужно гнездо свить.
  
  - Какого же тебе еще гнезда? - спросил гость, показывая рукою вокруг себя. - Или ты, может быть, намереваешься для каждого по курятнику выстроить?
  
  - Нет; а вообще я такого мнения на этот счет, что обязанность родителей приготовить для детей кое-какие средства; ну, воспитание там... Нужно же подумать обо всем заранее.
  
  - Да, - как бы соображая, говорил гость, продолжая ходить.
   - Да; это похвально. Ну, и что же, - спросил он, - успешно идет заготовка?
  
  - Ничего. Понемножку. Нельзя же вдруг.
  
  - Нельзя. Конечно. А как же теперь эти... - спросил гость, останавливаясь перед Щетининым и показывая пальцем, - эти запасы по отдельным ящичкам разложены: это для Машеньки, а это для Николеньки, или так все вместе?
  
  - Да что ты в самом деле! - шутя закричал Щетинин. - Смеяться, что ли, надо мной приехал?
  
  - Нет; это я вспомнил, - усаживаясь на диван и улыбаясь, продолжал гость, - мать у меня была женщина чадолюбивая и аккуратная, скопидомка была; так вот она, бывало, как только родится у ней дочь, сейчас же и начинает ей приданое копить, и для каждой дочери особый короб предназначался. Ну, и все это идет ничего. Только как, бывало, которая-нибудь из них заспорит, видит мать, что дело плохо, не переспоришь, - "Постой же, говорит, сука, вот ты у меня без приданого насидишься!" сейчас возьмет и все тряпье из короба непокорной дочери и переложит к покорным. Ну, и драки же бывали у сестер из-за этого! Неимоверные драки! Только один отец и помирит, бывало: возьмет да у всех трех приданое-то и пропьет.
  
  После этого рассказа и гость, и хозяин помолчали.
  
  - А все-таки, брат, что ты там ни толкуй, а без этого нельзя, - наконец заговорил Щетинин.
  
  - Без чего нельзя?
  
  - Да без того, чтобы не копить.
  
  - Ну, это кому как. Одному нельзя не копить, а другому нельзя не пропить. Это, брат,
   дело полюбовное.
  
  - Да нет; постой! - перебил его Щетинин. - Совсем ты не то говоришь. Понимаю я, понимаю; да только вовсе я не такой человек, как ты думаешь.
  
  - Какой же ты человек? Ну, рассказывай!
  
  - А вот я какой человек... Я человек... Да нет, я не могу о себе говорить. Черт знает, я как-то не умею.
  
  Щетинин опять заходил из угла в угол с озабоченным лицом и ерошил себе волосы; наконец остановился, оперся руками на стол и сказал:
  
  - Вот чт? я делал с тех пор, как не видался с тобой, это я могу рассказать.
  
  - Ну, все равно. Это даже лучше будет.
  
  - Да впрочем, ведь я тебе писал сначала.
  
  - Что ты писал? Ты черт знает, что писал: воззвания какие-то; все меня призывал... Исполнять долг честного гражданина... Об алтаре там... Я это сейчас же в печку. Черт возьми, думаю себе, попадешься еще. Бог с ним!.. Опасный человек!
  
  Щетинин хохотал, валяясь по дивану.
  
  - Ах, чучело! Что он городит? Ну, да, хорошо, хорошо. Слушай же, я все сначала расскажу.
  
  - И об алтаре опять будет?
  
  - Нет, нет, не будет. Факты! Одни голые факты!
  
  - Ну, вот это я люблю. Начинай! Ах, нет, постой! Еще один вопрос: чай-то будет? Не в рассказе, а вот здесь, на столе? Я, брат, еще не пил сегодня. Ведь это тоже факт неоспоримый.
  
  - Как же, будет; непременно будет.
  
  - То-то же. Ну, теперь трогай!
  
  - Да; так вот, - откашлявшись, начал Щетинин, - тогда мать у меня умерла. Ты помнишь ведь?
  
  - Как же, как же. Почтенная была дама. Помню, как же.
  
  - Ну, так вот после ее смерти я приехал сюда и женился. Женщина эта... Да, впрочем, сам увидишь, какая это женщина. Я тебе одно только могу сказать, что, если бы не она, я, кажется, году бы не вынес той каторжной жизни, которую я вел здесь вначале, когда, знаешь, все это еще внове было, ни к чему приступиться не умеешь; а тут волнуется это все кругом, ничего слушать не хотят: ты им и то и другое, - ничего! Потом совсем было уж дело сладилось, уставную грамоту 11 писать, - вдруг - нет! Не хотим; подождем, чт? еще будет.
  
  - Ну, да; это более или менее известная история, - заметил гость. - Как же ты с своими-то кончил?
   - Как кончил? - Подарил.
  
  - Всё?
  
  - Всю землю, которой они владели.
  
  - Что и требовалось доказать?
  
  - Нет; доказать-то требовалось не это. Оно вышло-то совсем не то, чего я хотел.
  
  - Что ж, ты не хотел дарить? Тебя принудили, что ли?
  
  - Да нет же! Я ехал сюда с тем, чтобы отдать им все даром, и как приехал, сейчас же предложил им.
  
  - Ну, и что же? - не берут?
  
  - Не берут.
  
  - Молодцы! Вот я за это люблю русский народ: по-латыни не знает, а dona ferentes 12 боится.
  
  - Вот поди ж ты!
  
  - Чего тут - "Поди ж ты?" понятное дело, что если человек что-нибудь даром дает, - не бери, надует. - Да ты выслушай, чего мне это стоило. Сколько я ночей не спал, неприятностей, врагов сколько нажил между соседями!
  
  - Еще бы. Разумеется. Пример!
  
  - Пример. Ну вот. Главное, они на это и взъелись.
  
  - Само собой. Гибельный пример.
  
  - Тут, брат, такие мерзости пошли. Один чуть было на дуэль меня не вызвал. Сплетни, крик по всему уезду...
  
  - Ну, это напрасно. Нет, я бы с тобой лучше поступил. Я бы просто подбил твоих крестьян, чтобы они шепнули кому-нибудь.
  
  - Было, любезный друг, все было.
  
  - Ну вот; это последовательно по крайней мере. Далее что?
  
  - Да что далее? Все кончилось благополучно. Мировой посредник тут... (отличный, брат, человек) вошел в мое положение, объяснил им это все, растолковал и свел меня, наконец, с крестьянами.
  
  - А-а. Свел-таки?
  
  - Да, свел. Нет, какова штука-то, заметь! мужики только через три года взяли то, что я им предлагал. Теперь, спрашивается, сколько они потеряли во все это время!
  
  - Да; должно быть, много. Ну, а воинские чины тут не убеждали их принять твой подарок?
  
  - Нет; слава богу, обошлось без этого.
  
  - Значит, одному посреднику поверили?
  
  - И я тут тоже толковал, говорил им: ребята, говорю, вы своей выгоды не понимаете.
  
  - Да, уж это худо, когда человек сам своей выгоды не понимает. Ну, таким манером, стало быть, ты свершил в пределе земном все земное?
  
  - Какое? Нет, брат, это еще только начало.
  
  - А еще-то что же?
  
  - А тут-то вот и начинается настоящее дело.
  
  - Уголовное?
  
  - Социальное, любезный друг, социальное.
  
  - Да-да. Вот оно что! - сказал гость и внимательно посмотрел на Щетинина. - Теперь понятно, почему они доносили на тебя; теперь только я начинаю понимать, что ты мне тогда писал в Петербург. Да. Ну, так как же социальная-то пропаганда?
  
  - Все ты вздор городишь, ничего ты не понимаешь, - полушутя, полусерьезно ответил Щетинин.
  
  - Да ведь ты сам сейчас сказал.
  
  - Так что ж, что я сказал? Я знаю, что ты думаешь. Но неужели ты воображаешь, что я способен на такие школьные выходки?
  
  - Ничего я не воображаю. Ты говоришь, а я слушаю.
  
  - Ну и слушай же толком. Я тебе серьезно говорю.
  
  - Говори!
  
  - Ничего я противозаконного не затеваю, никаких я теорий не провожу, я делаю только то, что всякий из нас обязан делать.
  
  Щетинин встал с дивана, провел рукой по волосам и сейчас же опять сел: он, по-видимому, затруднялся, с чего начать, и царапал клеенку на диване; Рязанов спокойно и внимательно глядел ему в лицо.
  
  - Прежде всего, - заговорил, наконец, Щетинин, - ты должен согласиться с тем, что всякое общественное дело тогда только может быть прочно, когда оно основано на чисто народных началах.
  
  - Да.
  
  - Пока народ не подал своего голоса, пока он молчит и только слушает, - никакая пропаганда не поведет ни к чему.
  
  - Ну, так что ж?
  
  - А то, что, следовательно, мы должны все наши силы направить на то... Да ты, может быть, спать хочешь?
  
  - Да, брат, хочу.
  
  - Так мы еще успеем переговорить обо всем. И я-то хорош! Человек устал... А что же чаю? Постой, я сейчас спрошу.
  
  Щетинин позвонил. Прошло несколько минут, никто не являлся.
  
  - Должно быть, спят уж, - сказал Рязанов. - Да и не нужно. Бог с ним, с чаем. Прощай!
  
  - Ну, как же это! Я тебя провожу по крайней мере...
  
  Щетинин заторопился, взял свечу и повел гостя во флигель.
  
  Рязанов, оставшись один, разделся, отворил окно, потянул свежего воздуха, поглядел в темный сад, потонувший во мраке, и задумался. За стеной кто-то во сне старался выговорить:
  
  - Ме-ме-мери-мериленд 13.
  
  Рязанов погасил свечу и лег спать.
  
  
  

II

  
  
  На другое утро гость проснулся рано, потому что рядом, за перегородкою, чуть свет началась возня: кто-то ходил по комнате, шуршал бумагою, шептал и сам с собою разговаривал. В отворенное окно вместе с утренним холодом влетали веселые звуки птичьего говора, заглушая тревожный и ласковый шепот, проникавший из сада. Гость оделся и сел у окна.
  
  - Господин Рязанов, вы не спите? - спросил за перегородкою знакомый голос.
  
  - Не сплю.
  
  Вошел письмоводитель.
  
  - Мое почтение! Ну, как спали? Ничего? А я, черт ее возьми, всю ночь промучился. Я слышал, как вы вчера пришли. Мушку поставил за ухом. Чево-с? Оглох. за рыбой ходил, простудился. Оглох.
  
  Письмоводитель держал голову немного набок, а рукой прихватывал на шее мушку.
  
  - Разве вы здесь живете?
  
  - Здесь. Вот рядом-то. Тут у нас контора. Зайдите, полюбопытствуйте! Да что? Беспорядок.
  
  Пришли в контору; такая же комната, как и первая: голые стены, стол с чернилицею и бумагами, два стула, шкаф.
  
  - Вот-с, присутствие! Бумаги вот, книжки... У нас по книжкам все расчет. С бабами такая итальянская бухгалтерия у нас идет, двойная, с бабами. Сейчас ей кр?дит... А! Рот разинет. Дуры!.. Ведомости тут... Отношение мирового посредника... Тоже приказчик у нас умен... "Имею честь покорнейше просить вас, милостивый государь, выслать для объяснения..." Так тебе сейчас и выслали. Дожидайся!.. "Приидя ко мне на барский двор, с дерзостию отвечал..." Хм! Чертовщина!
  
  Письмоводитель рылся в бумагах, читал их, бросал, опять принимался читать, вдруг швырнул какой-то пакет на пол и сказал:
  
  - Что ж вы не садитесь?
  
  - Нет, я пойду.
  
  - Ну как хотите.
  
  - А тут что же такое?
  
  - Тут я живу. Пустяки всё.
  
  Он отворил дверь в маленькую комнату, всю заваленную газетами, нотами, панталонами... На окне халат висит, чижик в клетке, духота, кровать стоит и скрипка лежит на кровати.
  
  - А вы играете на скрипке?
  
  - Че

Другие авторы
  • Кривенко Сергей Николаевич
  • Лебедев Константин Алексеевич
  • Рютбёф
  • Ксанина Ксения Афанасьевна
  • Грот Яков Карлович
  • Павлов П.
  • Висковатов Степан Иванович
  • Тихомиров В. А.
  • Вагнер Николай Петрович
  • Иванчина-Писарева Софья Абрамовна
  • Другие произведения
  • Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Весенние грозы
  • Мамин-Сибиряк Д. Н. - С голоду
  • Тургенев Иван Сергеевич - Произведения и переводы Тургенева, не вошедшие в издание. Приписываемое Тургеневу и коллективное. Неосуществленные замыслы
  • Гераков Гавриил Васильевич - Эпиграммы на Г. Геракова
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Магия стихов
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Так случилось
  • Айхенвальд Юлий Исаевич - Помяловский
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Загадочное явление
  • Розанов Василий Васильевич - Земство перед новыми задачами
  • Соловьев Сергей Михайлович - Учебная книга по русской истории
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 539 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа