Главная » Книги

Некрасов Николай Алексеевич - Николай Скатов. Некрасов, Страница 18

Некрасов Николай Алексеевич - Николай Скатов. Некрасов


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

g=RU >Когда Некрасов узнал, что Тургенев возводит на него подобное обвинение, то у него разлилась желчь, он три дня не выходил из дома, никого не принимал, ничего не мог есть и находился в таком возбужденном состоянии, что до изнеможения ходил по кабинету из угла в угол.

Желая успокоить Некрасова, я советовала ему брать пример с покойного Добролюбова с Чернышевским, которые относились к распространяемым о них клеветам с полным презрением.

- Между ними и нами огромная разница, - отвечал Некрасов. - Под их репутацию в частной жизни самый строгий нравственный судья не подпустит иголочки, а под нашу можно бревна подложить... Всем известно, что я имею слабость к картам, вот и может показаться, что я проигрываю чужие деньги.

...Я уверен, что Тургенев сам потом ужаснулся, до чего дал волю своей мести - и за что? За то, что я взял по справедливости сторону Дюбролюбова. Да ведь Тургенев с его умом сам должен был бы сознавать, что был не прав перед Добролюбовым. Вот до какого ослепления доводит бесхарактерность самого умного человека. Нажужжали ему в уши сперва про Добролюбова, потом про меня, что мы ему враги. Дай Бог ему побольше таких врагов, как я. Я был уверен, что, проводя вместе нашу молодость, мы вместе проживем и старость. Лучше бы он из-за угла убил меня, чем распространять про меня такую позорную небывальщину.

Некрасов весь дрожал, стиснул губы, как бы боясь, чтобы у него не вырвалось стона, и быстро, порывисто зашагал по комнате...

Я более никогда не слыхала, чтобы Некрасов сделал даже намек относительно враждебных к нему чувств и движений Тургенева, он по-прежнему высоко ценил его талант".

Вряд ли бы довольно враждебная к Тургеневу Панаева не воспользовалась враждебными по его поводу даже намеками, если бы они действительно у Некрасова были.

Обычно тактичный Тургенев тоже избегает намеков: все его позднейшие оценки некрасовской поэзии почти откровенная брань: "...г-н Некрасов поэте натугой и штучками, пробовал я на днях перечесть его собрание стихотворений... Нет! Поэзия и не ночевала тут, и бросил я в угол это жеваное папье-маше с поливкой из острой водки".

Ну, допустим, это все-таки в частном письме Я. П. Полонскому. Но недалеко ушли .и печатные оценки. Вот такая, например: в связи со стихами того же Полонского: "...я убежден, что любители русской словесности будут перечитывать лучшие стихотворения Полонского, когда самое имя г. Некрасова покроется забвением. Почему же это? А просто потому, что в деле поэзии живуча только одна поэзия и что в белыми нитками сшитых, всякими нелепостями приправленных, мучительно высиженных измышлениях "скорбной" музы г. Некрасова - ее-то, поэзии, и нет на грош".

Демонстрировалась и вся сила принципиальности: "Я всегда был одного мнения о его сочинениях, и он это знает". Некрасов молчал и молчал: а ведь он знал о иных мнениях, и на протяжении многих лет. Вспомним: "Скажите от меня Некрасову, что его стихотворение в 9-й книжке "Современника" меня совершенно с ума свело, денно и нощно твержу я это удивительное произведение - и уже наизусть выучил" (Тургенев - Белинскому, 1847 год), "Жду с нетерпением твоих стихов" (Тургенев - Некрасову, 1852 год), "Скажу тебе, Некрасов, что стихи твои хороши" (Тургенев - Некрасову - 1852 год), "Стихи твои К*** просто пушкински хороши - я их тотчас на память выучил. Сделай одолжение, присылай мне твой рассказ в стихах - уверен, что в нем есть чудесные вещи" (Тургенев - Некрасову - 1855 год).

Когда-то Некрасов, хотя и по другому поводу, написал стихи:

 

Ах! что изгнанье, заточенье!

Захочет - выручит судьба!

Что враг! - возможно примиренье,

Возможна равная борьба;

 

Как гнев его ни беспределен,

Он промахнется в добрый час...

Но той руки удар смертелен,

Которая ласкала нас!..

 

Ласковая рука Тургенева наконец действительно попыталась нанести Смертельный удар. И не промахнулась.

Тургенев ударил, может быть, в самое больное место, обратившись к тому, что их когда-то с Некрасовым объединяло и осеняло, к тому, что почиталось как бы святым - к памяти Белинского.

В самом конце 60-х годов Тургенев опубликовал в "Вестнике Европы" воспоминания о Белинском. В них, не называя, правда, имени Некрасова, он привел отрывки из давних писем критика, в которых тот высказал раздражение некрасовским отказом включить его в число пайщиков "Современника". Теперь все это выглядело тургеневским косвенным Некрасову упреком в меркантильности. Вообще же очень любопытна ситуация, когда жесткие моральные требования материального самоотвержения предъявляют Некрасову, человеку, которому, по его же стиху, никогда не шел впрок "хлеб полей, возделанных рабами", люди, которым такой хлеб неизменно очень шел впрок и которые (тот же Герцен) проявляли удивительную цепкость и хваткость в борьбе за такой хлеб.

И Некрасов не выдержал. Познакомившись с тургеневскими воспоминаниями (дело было весной 1869 года в Париже), он в первый раз садится за ответ-объяснение. Долго и, видимо, трудно делаются черновики-наброски: первый, второй, третий, четвертый... Менее всего это объяснение с Тургеневым. Более всего, пожалуй, как бы объяснение с покойным Белинским. И с самим собой. Предназначено же все это отнюдь не для печати и обращено к одному человеку - в ту пору соратнику и соредактору Михаилу Евграфовичу Салтыкову (Щедрину).

Объяснения самые дельные и разумные: то, что больной критик тогда уже был обречен, и то, что его смерть связала бы издателей с его наследниками, и то, что первые годы журнала требовали массу долгов. И то, что фактически хозяином журнала тогда был - просто по внесенным деньгам - не он, Некрасов, а Панаев, и т. д. и т. д.

Все это так, но ведь действительно при создании Белинскому самых благоприятных условий для жизни и работы в журнале все-таки самоотвержения (пусть бесплодного и опасного для дела) проявлено не было: "Я не был точно идеалист...", "я вовсе не находился тогда в таком положении, чтоб интересы свои приносить в жертву чьим бы то ни было другим". И потому Некрасов, вроде бы резонно объясняясь и вроде бы убедительно оправдываясь, всем этим мучается.

Что же до Тургенева, то Некрасов указал, что и у него, Некрасова, в запасе могло бы быть для печати немало, поступи он "по манере Тургенева со мною". Впрочем, он так не поступает. Хотя и приводит один пример ернических стихов Тургенева о жене Белинского (приводит, "конечно, не для печати и даже не для распространения под рукою"), приводит, может быть, чтобы излить только собственную желчь. И на том кончено. Не только в печать, но и в само письмо ничего не попадает. В результате даже единственному, в данном случае, адресату Салтыкову ни одно из объяснений-ответов не послано: ни первое, ни второе, ни третье, ни четвертое... Так что Некрасов как бы наедине с собою объяснился. Но для всех все-таки опять промолчал.

Вернемся, однако, из конца 60-х годов к их началу, когда летом 1860 года Некрасов писал драматические стихи об одиночестве и покинутости, вызванные разрывом с Тургеневым.

Одиночество Некрасова в 1860-1861 годах усугубилось еще одним обстоятельством. Как раз в ту пору по мере того, как уходила дружба с Тургеневым, приходила другая дружба- с Добролюбовым. Именно дружба, а не просто "единство идей и стремлений". Ведь, скажем, Чернышевский не стал для Некрасова другом в собственном смысле слова. Добролюбов им стал. Конечно, имели место и близость общественных позиций, и совпадение журнальных симпатий, и родство литературных взглядов и вкусов. Но возникла и дружба с интимной доверительностью, как ни с кем до того - кроме Тургенева.

Добролюбов - единственный, кому Некрасов пишет о любовном увлечении летом 1860 года. "Ангела я себе приискал, надо вот добавить. Чудо! Я не шутя влюблен", - сообщает он Добролюбову в июне из Петербурга. Правда, в июле и уже из Москвы он сетует тому же Добролюбову: "Старый я дурак, возмечтал о каком-то сердечном обновлении. И точно, четыре дня у меня малиновки пели на душе. Право! Как было хорошо. То-то бы так осталось - да не осталось. Во 1 -ых, девушка хоть не ангел или ангел падший - да, к несчастию моему, оказалась порядочной женщиной - вот и беда! Еще и жертва тут подвернулась, в ее положении не пустая - польстившись на мои сладкие речи - а я куда как был красноречив! - она бросила человека, который ее обеспечивал (дуре-то всего 19 год - это так скоро свертелось, что я и не ожидал, а то бы, я думаю, сам отговорил ее). Ну, а теперь уже бродит мысль, зачем я все это затеял? Только и отрады, что деньгами авось развяжусь". И снова в этом письме - возвращение. К кому? К Панаевой. И опять Добролюбов теперь - единственный по уровню и характеру доверия - так писалось раньше только Тургеневу: "Напишите мне что-нибудь об Ав. Як. Вы, верно, ее скоро встретите, если она огорчена, то утешьте ее как-нибудь: надо Вам сказать, что я ей кратко, но прямо написал о своих новых отношениях. Ведь надо ж было! - хоть эти новые отношения едва ли прочны. Я очень чувствителен. Она не жалела меня любящего и умирающего, а мне ее жаль (а почем я, дурак, знаю - может быть - и вероятно - она приняла мое известие спокойно и только позлилась!). Я уж четвертый год все решаюсь, а сознание, что не должно нам вместе жить, когда тянет меня к другим женщинам, во мне постоянно говорило. Не желал бы, однако, да и не могу стать вовсе ей чуждым. Странное дело! Без сомненья, наиболее зла сделала мне эта женщина. А я только минутами могу на нее сердиться. Нет злости серьезной, нет даже спокойного презрения. Это, что ли, любовь? Черт бы ее взял!.. Карта-спасительница, зачем ты летом не в ходу? Знаете, Добролюбов, что скверно - у меня нет никакой силенки делать дело, так что ж - все в карты? Меня берет некоторый страх, и чувство гадливости проходит по мне, словно я гляжу на что-то скверное, а гляжу-то я на себя в эту минуту".

Но приобретения с добролюбовской дружбой не были компенсацией потерь, образовавшихся с уходом дружбы тургеневской. Дружба с Добролюбовым трогала иные струны, вызывала иные чувства, побуждала к другим действиям.

Молодой, почти на двадцать лет моложе Некрасова, почти в сыновья ему годящийся Добролюбов как взрослый и старший "учит", и побуждает, и вдохновляет поэта. "Знаете ли, - пишет он ему из Франции летом 1860 года, - какие странные сближения делал я, читая Ваше письмо. Я сидел за чаем и читал в газете о подвигах Гарибальди... В это время принесли мне письмо Ваше, я, разумеется, газету бросил и стал его читать. И подумал я: вот человек - темперамент у него горячий, храбрости довольно, воля твердая, умом не обижен, здоровье от природы богатырское, и всю жизнь томится желанием какого-то дела, честного, хорошего дела... Только бы и быть ему Гарибальди в своем месте. А он вон что толкует: карты-спасительницы нет, говорит, летом, оттого, говорит, я и умираю".

И дальше: "Опять мне суется в голову Гарибальди... Я Вам говорю не шутя - я не вижу, чтобы Ваша натура была слабее его".

Впрочем, Добролюбов старается не упрощать: "Может, и в самом деле неспособны к настоящей, человеческой работе, в качестве русского барича, на которого, впрочем, сами же Вы не желаете походить".

Но, видимо, сами такие объяснения вряд ли удовлетворяли не только Некрасова, но и Добролюбова, и довольно грубовато он резюмирует, в сущности, то, что скажет потом и Достоевский о загадочности Некрасова: "Черт знает - думаю-думаю о Вас и голову теряю".

Добролюбов спокойно и уверенно готовился стать новым Белинским. И становился им - чуть ли не с еще большей интенсивностью, скоростью и мощью, поражая воображение многих, среди которых не только Чернышевский, но и Гончаров, не только Островский, но и Страхов.

Даже если посмотреть на дело чисто арифметически, то к своим 24 годам Белинский написал едва ли десятую часть сравнительно с тем, что написал Добролюбов к своим 24 - к моменту смерти. А ведь то, что он писал, сотрясало литературную и общественную жизнь (что в России почти всегда одно и то же), подобно тому как это было когда-то с Белинским. Некрасов уже всерьез думал о передаче ему журнала:

"Знаете, я думаю по возвращении Вашем Вам нужно будет взять на себя собственно редакцию "Современника".

Для Некрасова ясно, что журнал, начавшийся как журнал Белинского, должен продолжить жизнь как журнал Добролюбова.

Имя Белинского постоянно оживало не только само по себе, но и в связи с именем Добролюбова. Тургенев посвящал свой роман "Отцы и дети" не только в память старому Белинскому, но и в пику Белинскому новому - Добролюбову. И, видимо, Некрасов, помня о "старом" Белинском, так судорожно, почти панически хлопочет о "новом" Белинском: устраивает его быт, буквально пикнуть ему не дает о деньгах, включает его, по настоянию Чернышевского, в число пайщиков, снаряжает на лечение за границу и всеми силами пытается его там удержать как можно дольше - только бы лечился и излечился: "Прежде всего отвечаю на Ваш вопрос: приезжать или оставаться] Оставаться за границей - вот мой ответ, а Вы при этом помните Ваши слова, следующие за вопросом: я положусь на Ваше решение... Теперь кончу о деле, которое Вас особенно устрашает, о деньгах. Я, если б Вас меньше знал, то мог бы даже рассердиться. За кого же Вы нас принимаете? Я уж сам не раз говорил, что Ваше вступление в "Современник" принесло ему столько пользы (доказанной цифрою подписчиков в последние годы), что нам трудно и сосчитаться, и во всяком случае мы у Вас в долгу, а не Вы у нас... да, наконец, чтоб успокоить Вас по этой части, скажу Вам, что в нынешнем году выиграл до 60 т., из коих наличными 35 и на заемные письма 25. Из наличных у меня до 25 т. в руках сию минуту. Куда Вам прислать денег и кому здесь дать?"

Некрасов недаром так боится за молодого критика. Через короткий срок на Волковом кладбище ему придется говорить в прошедшем времени уже не только о Белинском, но и о Добролюбове: "Добролюбов обладал сильным и самобытным дарованием... Все... увидели в Добролюбове мощного двигателя нашего умственного развития... В Добролюбове во многом повторился Белинский. То же влияние на читающее общество, та же проницательность и сила в оценке явлений жизни, та же деятельность и та же чахотка".

Добролюбов - первый после Белинского так учительно говоривший с поэтом и последний так говоривший: "...Вы, любимейший русский поэт, представитель добрых начал в нашей поэзии, единственный талант, в котором теперь есть жизнь и сила, Вы так легкомысленно отказываетесь от серьезной деятельности! Да ведь это злостное банкротство - иначе я не умею назвать Ваших претензий на карты, которые будто бы спасают Вас. Бросьте, Некрасов, право - бросьте!..

Я пишу Вам это без злости, а в спокойной уверенности. Не думаю, чтоб на Вас подействовали мои слова (по крайней мере на меня ничьи слова никогда не действовали прямо) относительно перемены образа Ваших занятий, но, может, они наведут Вас на ту мысль, что Ваши вечные сомнения и вопросы: к чему? да стоит ли? и т. п. - не совсем законны".

А вот для Тургенева, скажем, такие вопросы были совсем законны. Тургенев прежде всего, одобряя или не одобряя, но понимал и принимал Некрасова таким, каков он есть.

Добролюбов прежде всего, одобряя или не одобряя, но понимал и принимал Некрасова таким, каким он должен был бы, по его, Добролюбова, представлениям, быть.

И там и там поэт находил некие - и чаще всего разные - насущные отклики: сочувствие, укрепление, поддержку. Каждый - и Тургенев и Добролюбов - был по-своему необходим.

К лету 1860 года Некрасов как никогда и должен был ощутить одиночество и потерянность. С весной 1860 года отношения с Тургеневым рушились и к весне 1861 года окончательно обрушились. Весной 1860 года Добролюбов уехал за границу, как оказалось, более чем на год, и к весне 1861 года отношения с ним поддерживались только перепиской, по отдаленности нерегулярной и неаккуратной. А вернется из-за границы Добролюбов чуть ли уже не для того только, чтобы быстро умереть.

Бурный, но краткий, почти сразу пресытивший и разочаровавший роман летом 1860 года с "ангелом" лишь подчеркнул одиночество поэта и его неприкаянность, вновь возвращая все к той же Авдотье Панаевой, тогда находившейся далеко-далеко, за границей. Даже для Некрасова необычный, почти полный вакуум, который возник к лету 1860 года и более года продолжался во многом за счет тяжких психологических срывов и перепадов (резкий разрыв с Тургеневым, почти внезапный отъезд Добролюбова), одиночество, потерянность, "тоска по самому себе", если вспомнить Достоевского - все это повлекло поэта - естественно и неизбежно - к последнему исходу, к одному пути преодоления, к единственной, но постоянной "круговой поруке" - к народу. Вольно или невольно, скорее всего именно вольно. Вольно - сознательно. Вольно - по основному органичному душевному стремлению. Вольно и по тому, что Некрасов и внутренне и внешне - выходил к вольному - или становившемуся вольным народу.

 

 

"ОЙ, ПОЛНА, ПОЛНА КОРОБУШКА..."

 

Итак, 1860-й и особенно - 1861 годы - переломные. И в стране. И для поэта. Надо сказать, что на протяжении почти двух предшествовавших годов у Некрасова нет народных стихов. Не о народе. А - народных. Мотив вступления ("Стой, ямщик, жара несносная...") чуть ли не единственный - деревенский, да и то к отнюдь не деревенской, типично интеллигентской "Песне Еремушке". Впрочем, и о народе стихов почти нет. Попытки вслушаться в общенародную жизнь давали один ответ: "Там вековая тишина". Фон особенно впечатляющий для бурного столичного прогресса и "словесной войны" гремящих витий:

 

То мало: вышел из-под пресса

Уж третий томик Щедрина...

Как быстро по пути прогресса

Шагает русская страна!

 

Убавленный процентик банка,

Весьма пониженный тариф,

Статейки господина Бланка -

Все это были, а не миф.

 

В конце концов все эти "тарифы", "томики", "процентики" особенно ничтожны перед лицом встающего громадным вопросом народа:

 

...Иль духовно навеки почил?

 

И вот в 1860 году не сразу, подчас не очень ловко, как бы приноравливаясь, как бы нащупывая самих себя, появляются у Некрасова стихи с народными сюжетами, с народными типами, со словами про "волю", про "свободу".

И еще: написаны они все с натуры, несут и прямой отпечаток очередного пребывания поэта летом 1860 года в ярославском отеческом Грешневе, его приметы:

 

Вот и Качалов лесок,

Вот и пригорок последний.

Как-то шумлив и легок

Дождь начинается летний,

И по дороге моей,

Светлые, словно из стали,

Тысячи мелких гвоздей

Шляпками вниз поскакали -

Скучная пыль улеглась...

Благодарение Богу,

Я совершил еще раз

Милую эту дорогу.

 

"Что вы о моих стихах? - пишет Некрасов Добролюбову о стихотворении 1860 года "Знахарка". - Они просто плохи, а пущены для последней строки. Умный мужик мне это рассказал, да как-то глупо передалось и как-то воняет сочинением. Это, впрочем, всегда почти случается с тем, что возьмешь вплотную с натуры".

Действительно. Некрасов явно прав в своей самокритике. Рассказ поэта о предсказывающей всем подряд несчастья деревенской знахарке уж никак не возведен в "перл созданья". Как не возведен в такой перл и сказ самой знахарки:

 

Дрогнул дворовый, а ведьма ему:

"Счастью не быть, молодец, твоему.

 

Все говорить?" - "Говори!" - "Ты зимою

Высечен будешь, дойдешь до запою,

 

Будешь небритый валяться в избе,

Чертики прыгать учнут по тебе.

 

Станут глумиться, тянуть в преисподню;

Ты в пузыречек изловишь их сотню,

 

Станешь его затыкать..." Пантелей

Шапку в охапку - и вон из дверей...

 

А вот и последняя строка, для которой, как говорит поэт, и "пущены" все остальные, плохие:

 

Ты нам тогда предскажи нашу долю,

Как от господ отойдем мы на волю!

 

Может быть, не столь "глупо", но похоже переданы рассказы о подряд идущих несчастьях сельской жизни в "Деревенских новостях" того же 1860 года. Кажется, они уже "пущены" не только для последней строки, но, во всяком случае, тоже устремлены к ней:

 

Сходится в хате моей

Больше да больше народу:

- Ну, говори поскорей,

Что ты слыхал про свободу?

 

Наверное, они уже не так "воняют сочинением", но в большой мере все еще взяты "вплотную с натуры". "Общее" ощущение народной жизни пока что сменилось "частным" ее восприятием. И в целом им же ограничилось.

Если стихи "Знахарка", "Деревенские новости" во многом "пущены" для последних строк, то ярославское же летнее впечатление 1860 года - маленький отрывок "На псарне" - для первых:

 

Ты, старина, здесь живешь, как в аду,

Воля придет - чай, бежишь без оглядки?

- Нашто мне воля? Куда я пойду?

Нету ни батьки, ни матки...

 

Все в стихах этой поры переполнено нетерпеливым ожиданием воли, когда больше ждать уже буквально невмоготу:

 

Что ни год - уменьшаются силы,

Ум ленивее, кровь холодней...

Мать-Отчизна! Дойду до могилы,

Не дождавшись свободы твоей!

 

Это, видимо, последние предшествовавшие свободе стихи. И вот - дождался: 6 марта 1861 года объявлен императорский манифест об отмене крепостного права. Свобода!

"Современник", прежде всего в лице своих публицистов, и главным образом Чернышевского, вполне скептически отнесся к освобождению крестьян от крепостной власти. Коль скоро оно оказалось одновременно по сути освобождением еще от одной, главной, власти - от власти земли. Вот такого-то освобождения крестьяне не хотели. Реакция же Некрасова на реформу очень отлична от реакции Чернышевского, вспоминавшего в конце жизни: "Я имел о ходе дела по уничтожению крепостного права мнение, существенно различное от мнения большинства людей, искренно желавших освобождения крестьян... Случалось ли мне высказывать его Некрасову? Без сомнения, случалось нередко...

Прекрасно.И вот факт.

В тот день, когда было обнародовано решение дела, я вхожу утром в спальную Некрасова. Он, по обыкновению, пил чай в постели. Он был, разумеется, еще один, кроме меня, редко кто приходил так (по его распределению времени) рано... Итак, я вхожу. Он лежит на подушке головой, забыв о чае, который стоит на столике подле него. Рука лежит вдоль тела. В правой руке тот печатный лист, на котором обнародовано решение крестьянского дела. На лице выражение печали. Глаза потуплены в грудь. При моем входе он встрепенулся, поднялся на постели, стискивая лист, бывший у него в руке, и с волнением проговорил: "Так вот что такое эта "воля". Вот что такое она!" - Он продолжал говорить в таком тоне минуты две. Когда он остановился перевести дух, я сказал: "А вы чего же ждали? Давно было ясно, что будет именно это". - "Нет, этого я не ожидал", - отвечал он и стал говорить, что, разумеется, ничего особенного он не ждал, но такое решение далеко превзошло его предположения.

Итак, ни мои статьи, ни мои разговоры не только не имели влияния на его мнение о ходе крестьянского дела, но и не помнились ему. Я был тогда несколько удивлен... но я дивился совершенно напрасно..."

Чернышевский здесь же пояснил: "Он был поэт... То, что нужно было знать ему как поэту, он знал до знакомства со мною, отчасти не хуже, отчасти лучше меня". Можно было бы сказать не только "до знакомства", но и "помимо знакомства". Сам критик признался: "...Мои разговоры скользили мимо его мыслей"...

Что же поэт знал лучше? Конечно, поэт общенационального масштаба, каковым уже Некрасов стал.

Во-первых, если еще раз воспользоваться здесь же сказанным словом Чернышевского: "...Он думал лишь о целом..."

Недаром другой и тоже национальный поэт - Блок в другую, но тоже кризисную эпоху писал об особом характере связи художника, писателя с жизнью страны: "Чем больше чувствуешь связь с родиной, тем реальнее и охотнее представляешь ее себе как живой организм, мы имеем на это право, потому что мы, писатели, должны смотреть жизни как можно пристальнее в глаза, мы не ученые, мы другими методами, чем они, систематизируем явления и не призваны их схематизировать. Мы также не государственные люди и свободны от тягостной обязанности накидывать крепкую стальную сеть юридических схем на разгоряченного и рвущегося из правовых пут зверя. Мы люди, люди по преимуществу, и значит - прежде всего обязаны уловить дыхание жизни, то есть увидеть лицо и тело, почувствовать, как живет и дышит то существо, которого присутствие мы слышим около себя. Родина - это огромное, родное, дышащее существо, подобное человеку..."

 

Родина-мать! По равнинам твоим

Я не езжал еще с чувством таким!

 

Так начинается некрасовское стихотворение "Свобода" - и прямой отклик на свободу большой родины - страны и прямое выражение чувств поэта, приехавшего на малую ярославскую родину как раз летом 1861 года. Это, по собственному признанию поэта, чувство, до того им не виданное. А, скажем, "теоретиком" Чернышевским и вообще никогда не ведомое.

Чернышевский и ему подобные при всей силе теоретического разума, ученого знания, политического опыта и нравственной отдачи не знали крепостного права так, как, например, выросший в крепостной деревне, то есть рядом с ним, Некрасов. И их переживания отмены "крепи" уже поэтому не могли не быть в известном смысле более отвлеченными, менее личными, чем у Некрасова или Тургенева. Поэт даже как бы понимает и принимает возможные доводы теоретического рассудка: да, конечно, знаю, знаю...

 

Знаю, на место сетей крепостных

Люди придумали много иных,

Так!.. но распутать их легче народу.

Муза! с надеждой приветствуй свободу!

 

Обращение именно к Музе, как вскоре выяснилось, было не случайным. Именно некрасовская Муза много здесь получила и попользовалась; может быть, вот ее-то надежды, выраженные пока что в довольно декларативных стихах, более всего и оправдались.

Как никогда прежде, новое ощущение Родины-матери в ее целом у поэта совместилось с новым ощущением человека из народа - личности, крестьянина - друга, приятеля. Конечно же, подогретом разрывом, охлаждением или расставанием со столичными друзьями, собственно с Тургеневым и Добролюбовым.

На том же листке-автографе со стихотворением лета 1861 года "Свобода", то есть явно сделанный тем же летом, сохранился стихотворный набросок:

 

Приятно встретиться в столице шумной с другом

Зимой, Но друга увидать, идущего за плугом

В деревне в летний зной, -

Стократ приятнее.

 

Рядом с этим наброском приписка: "Кругом зелено, поля, природа - и доброе лицо, с печатью благородной честного труда".

В одном из стихотворений как раз этого же лета есть строка: "Я замер, коснулось души умиленье".

Никогда еще поэт не приезжал в деревню, не приходил в нее так, не припадал к ней столь умиленным, с такой готовностью приятия народной жизни, с такой открытостью ее впечатлениям. Никогда и деревня еще не встречала в состоянии такого подъема. Все сошлось и сконцентрировалось в это лето: весь предшествующий поэтический опыт, все личные переживания этого момента, все напряжение общественной жизни, все богатство народного бытия, тоже оказавшегося пробужденным, ищущим и неуспокоенным.

 

За каплю крови общую с народом

Мои грехи, о родина, прости.

 

Такие стихи написал однажды Некрасов, написал много позднее, но только после лета 1861 года он мог их написать, и раньше этого лета ничего подобного он не заявлял.

Именно летом 1861 года в деревне образовался единый кровоток народного поэта и поэтического народа. "Тоска по самом себе" впервые получила у Некрасова такой широкий выход к народу. И - разрешилась одним из самых удивительных и самых великих созданий русской поэзии. Поэма "Коробейники". Рассказ о двух торговцах-коробейниках, убитых в лесу и ограбленных лесником-охотником.

Как часто бывало и раньше и потом, сам этот сюжет Некрасов привез с охоты. "...Редкий раз, - вспоминала сестра, - не привозил он из своего странствия какого-нибудь запаса для своих произведений. Так, однажды при мне он вернулся и засел за "Коробейников".

Когда-то Гоголь просил у Пушкина какой-нибудь сюжет чисто русский: "Духом будет комедия из пяти актов". Пушкин дал ему сюжет чисто русский. Гоголь "духом" написал "Ревизора". Так и Некрасову нужен был только какой-нибудь сюжет, чтобы духом возникла поэма из шести частей, ведь действительно вся поэма была написана одним духом - потребовалось чуть больше месяца: в июле начал - в августе закончил. Место исполнения - Грешнево. В сущности, поэт уже был, так сказать, переполнен поэмой, требовался только толчок в виде удачного сюжета.

Был у Некрасова один из верных охотничьих путников - костромской крестьянин Гаврила Яковлевич Захаров. В самом начале нашего века сын Гаврилы рассказал дотошному корреспонденту "Костромского листка", что сюжет поэту, невольно, конечно, сам Гаврила Яковлевич и дал: "Однажды на охоте с Гаврилой Некрасов убил бекаса, а Гаврила в тот же момент - другого, так что Некрасов не слыхал выстрела. Собака, к его удивлению, принесла ему обоих бекасов. "Как, - спрашивает он Гаврилу, - стрелял я в одного, а убил двух?" По этому поводу Гаврила рассказал ему о двух других бекасах, которые попали одному охотнику под заряд. Этот случай дал повод рассказа об убийстве коробейников, которое произошло в Мисковской волости.

 

Два бекаса нынче славные

Мне попали под заряд!

 

Другие подробности, например, о Катеринушке, которой приходилось

 

Парня ждать до Покрова, -

 

основаны на рассказах Матрены, жены Гаврилы, теперь тоже умершей, которая так же сидела в одиночестве, как и Катеринушка".

Уже в двадцатые годы все со слов того же Гаврилиного сына, видимо, еще более дотошный разыскатель записал рассказ, вероятно, местная уже легендарность которого все же корректируется очень точными местными же приметами: "Охотник этот был Давыд Петров из деревни Сухоруковой. Он встретил в своей деревне коробейников, направлявшихся прямиком через болота в село Закобякино Ярославской губернии, надумал их убить, чтобы забрать деньги, и проследил в лесу. Коробейники поняли, что не к добру оказался среди них как будто недавно виденный человек с ружьем, и просили оставить их. Когда Давыд убивал, то пастушок слышал выстрелы и крики. После убийства Давыд затащил одного убитого на дерево, другого спрятал под корни".

Впрочем, характерно, что даже и в сюжете поэмы сам этот драматичный случай не составил основного содержания, заняв лишь часть последней, шестой главы, то есть играя роль, конечно, важного, острого, но всего лишь конца. Не потому ли уже тогда раздавались упреки в бедности содержания, упреки, традиционные для критики, ранее обвинявшей в бедности сюжетного содержания "Мертвые души", а еще раньше - "Евгения Онегина".

В общем, как всегда в большой русской литературе, и здесь главное богатство поэмы составил не сюжет, а дух народной жизни, выразившейся в слове, но уже не взятом "вплотную с натуры", а извлеченном из глубин народной натуры, в слове-сказе, и в слове-присказке, и в слове-прибаутке. И особенно - в слове-песне. Такое слово, слово-связь, несет начало единения. "Рассматривайте себя как единицу, и вы придете в отчаяние" - писал Некрасов. Как "единица", Некрасов-художник был обречен на отчаяние. Потому-то он постоянно ищет, говоря его же словом, "круговую поруку" и в силу многих указанных и неуказанных обстоятельств счастливо находит ее летом 1861 года.

Народная некрасовская поэзия именно от этого времени определяется не только народными характерами, которых обычно не знает народная поэзия, но и началами единения, коллективности, которые она знает. Именно поэтому Некрасов так глубоко и органично воспринял принцип народного многоголосия.

Как теперь принято говорить, структурный принцип некрасовской многоголосной поэзии выходит именно к народной полифонии: "Народная музыка, в особенности русского народа, - свидетельствует специальная литература, - проникнута духом ансамбля, духом коллективности, несет в себе традиции многоголосия". Песенное некрасовское многоголосие от лета 1861 года восходит именно к народной полифонии, где разные голоса ведут одну мелодию.

Можно сказать сильнее и, так сказать, глубокомысленнее: в философско-нравственном смысле такая полифония предлагает некую идеальную модель общения: каждый сам по себе, но и все вместе. Голос автора в поэзии Некрасова - прежде всего опять-таки от лета 1861 года - сливается с голосами других, иногда многих и разных людей, но и сохраняет самостоятельность. Он может сходиться с голосом другого человека и расходиться с ним, не отделяясь окончательно, сохранять самость.

В стихотворении 1853 года "В деревне" почти демонстративная авторская отстраненность от плача старухи, рассказывающей о смерти сына, - не только художественный прием.

 

Умер, голубушка, умер, Касьяновна,

И не велел долго жить!

 

Плачет старуха. А мне что за дело?

Что и жалеть, коли нечем помочь?..

Слабо мое изнуренное тело,

Время ко сну. Недолга моя ночь.

 

Она (старуха крестьянка) сама по себе со своим страданием. Он (поэт) сам по себе - со своим.

В стихотворении 1863 года "Орина, мать солдатская" уже в авторском вступлении есть интонация самой героини, все стихотворение написано в одном размере: с "длинными", дактилическими, не то плачевыми, не то песенными окончаниями:

 

Чуть живые в ночь осеннюю

Мы с охоты возвращаемся,

До ночлега прошлогоднего,

Слава Богу, добираемся.

 

"Вот и мы! Здорово, старая!

Что насупилась ты, кумушка!

Не о смерти ли задумалась?

Брось! Пустая это думушка.

 

Посетила ли кручинушка?

Молви - может, и размыкаю". -

И поведала Оринушка

Мне печаль свою великую.

 

"Восемь лет сынка не видела,

Жив ли, нет - не откликается,

Уж и свидеться не чаяла,

Вдруг сыночек возвращается.

 

А вот как выглядит самый конец стихотворения:

 

Прошептал: "Прощай, родимая!

Ты опять одна осталася!.."

Я над Ваней наклонилася,

Покрестила, попрощалася,

 

И погас он словно свеченька

Восковая, предыконная..."

 

Мало слов, а горя реченька,

Горя реченька, бездонная!..

 

В последнем-то двустрочии, вроде бы даже и графически отделенном, автор и героиня прямо слились вместе - в один голос допели и доплакали.

Именно от этого времени вырабатывается у поэта абсолютный слух на народное слово. "Орина, мать солдатская, - вспоминает сестра поэта Анна, - сама ему рассказывала свою ужасную жизнь. Он говорил, что несколько раз делал крюк, чтобы поговорить с ней, а то боялся сфальшивить".

Но дело в это время не только в боязни фальши быт


Другие авторы
  • Ржевский Алексей Андреевич
  • Пруссак Владимир Васильевич
  • Майков Леонид Николаевич
  • Горбунов Иван Федорович
  • Стахович Михаил Александрович
  • Поплавский Борис Юлианович
  • Дриянский Егор Эдуардович
  • Нэш Томас
  • Ликиардопуло Михаил Фёдорович
  • Вельяшев-Волынцев Дмитрий Иванович
  • Другие произведения
  • Горький Максим - Предисловие к книге "Первая боевая организация большевиков 1905-1907 гг."
  • Аксаков Иван Сергеевич - Н. Белевцева. Наука как религия, или Религия как философия
  • Мар Анна Яковлевна - М. Михайлова. Диалог мужской и женской культур в русской литературе Серебряного века: "Cogito ergo sum" - "Amo ergo sum"
  • Строев Павел Михайлович - О родословии владетельных Князей Русских
  • Гоголь Николай Васильевич - Повесть о капитане Копейкине
  • Кузмин Михаил Алексеевич - Комедия о Евдокии из Гелиополя, или Обращенная куртизанка
  • Соловьев Всеволод Сергеевич - Белая лилия, или Сон в ночь на Покрова
  • Ростопчин Федор Васильевич - Письмо Устина Веникова к издателям "Русского вестника"...
  • Апухтин Алексей Николаевич - Апухтин А.Н.: Биобиблиографическая справка
  • Ершов Петр Павлович - Стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 265 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа