Главная » Книги

Гиляровский Владимир Алексеевич - Рассказы и очерки, Страница 9

Гиляровский Владимир Алексеевич - Рассказы и очерки


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

бредались по сторонам, доходили до границ Польши и до самого Дона, набирали удальцов и вели их в Сечь, по пути добывая в стычках и коней, и оружие... и вновь пополнялась Сечь удальцами в новых походах на защиту окраин от набегов поляков, татар и турок...
   Русские цари старались дружить с Сечью, защитницей своих владений, посылали им свои дары... и было так до Екатерины II, которая разгромила Сечь, не признававшую ее власти.
   Это было летом 1775 года. Подлым способом была взята Сечь. Лукавый Потемкин, оскорбленный в своем величии, которого Сечь и знать не хотела, ввел свои войска в Сечь, и во время пира, который дали им доверчивые запорожцы, Сечь была занята и разогнана.
   Расползлась Сечь. Кто ушел в Турцию, кто в гетманщину, атаман увел свой курень, и образовалось из них Кубанское и Черноморское казачество и пластуны.
   Во время разгрома Сечи, ровно 150 лет тому назад, был схвачен и увезен в Москву непокорный Екатерине и враг Потемкина, последний кошевой атаман, властитель Сечи Запорожской - Колнышевский. Не мог простить властолюбивый Потемкин непокорного Колнышевского, которого много лет подряд выбирала Сечь атаманом. Он был привезен в Москву, посажен в тюрьму, по всей вероятности, пытан и в 1776 году отправлен на Белое море, в Соловецкий монастырь, где брошен в ужасную подземную тюрьму под одной из башен. Пробыл он в этой тюрьме, как неизвестный преступник, без имени, более двадцати лет, никем не видимый, и только с воцарением Павла был переведен в надземную тюрьму, и ему, наконец, вернули его имя и разрешили жить вместе с монахами. Все еще он был бодр. Из накопившихся в монастырской казне денег, присылавшихся на его содержание, Колнышевский соорудил для монастыря евангелие и церковную утварь и умер сам в 1803 году. На каменной плите его могилы у стены монастыря начертано: "Последний атаман Великого Коша Запорожского... Колнышевский (имени я не помню) скончался в 1803 году". О могиле этой почему-то молчали монахи. Открыл ее в конце прошлого столетия историк запорожских казаков Дм. Ив. Эварницкий, который, вернувшись с Соловков, был у меня в Москве и рассказал все это.
   О запорожцах - целая литература. Кто не читал Гоголя, Гребенко, Карецкого?! Наконец, ряд томов "Истории Запорожских Казаков" - огромный труд профессора Дмитрия Ивановича Эварницкого, ныне состоящего хранителем государственного музея древностей запорожских в Екатеринославе.
   Эварницкий - друг И. Е. Репина, давший ему тему для его знаменитой картины "Письмо к султану". Это запорожцы с Чертомлыцкой Сечи во главе с атаманом Сирко пишут письмо к султану турецкому. На этой картине художник увековечил своего друга - Дмитрия Ивановича Эварницкого: как живой он сидит со своей улыбкой в фигуре писаря.
   Еще слово одно.
   У Пушкина, который тоже не забыл запорожцев, самозванец говорит о себе, как он
  
   Бежал в Сечь Запорожскую,
   Владеть конем и саблей научился,
   Явился в Польшу к вам и т. д.
  
   Был ли самозванец в Запорожье, да еще и кто такой самозванец,- недоискано и неведомо.
   Но я еще десятилетним гимназистом слыхал от своего деда, Петра Ивановича Мусатого, отца моей матери, что Пушкин писал верно, самозванец был в Запорожье,- он слыхал это от отца своего, Ивана Усатого, бежавшего на Кубань, где родился и вырос мой дед, прибавивший потом - не знаю почему,- когда он очутился в 50-х годах в Вологодской губернии, букву М, тогда и его отец и старики все время только и жили воспоминаниями о Запорожье.
   Много лет спустя, на турецкой войне, среди кубанцев-пластунов я слыхал интереснейшую легенду, переходившую у них из поколения в поколение, подтверждающую пребывание в Сечи "Лжедимитрия".
   Когда на коронацию Дмитрия прибыли наши запорожцы почетными гостями, то их поставили около самого красного крыльца, откуда выходил царь. Ему подвели коня и поставили скамейку, с которой он, поддерживаемый боярами, по царским обычаям должен был садиться.
   - Вышел царь, спускается... мы глядим на него и шепчемся,- рассказывали депутаты своим детям.
   - Знакомое лицо и ухватка. Где-то мы его видали?
   Спустился царь, отмахнул рукой бояр, пнул скамейку, положил руку на холку, да прямо, без стремени, прыг в седло - и как врос. А мы все разом:
   - Це наш, Грицко!
   А он мигнул нам, да - и поехал...
   Без изменений повторяю слышанный мною рассказ.
  
  
  

СУХАРЕВКА

  

- Извозчик, к Бахаревой сушне!

- Квадцать допеек.

- А по хорде мочешь?

(Старая шутка)

  

I.

НОВАЯ

  
  
   Ликвидирована столетняя Сухаревка. 5000 квадратных сажен занимала она. И десятки лет старая дума, мечтавшая о ликвидации этого заражающего окрестности торжища, не знала, куда его перевести.
   7000 квадратных сажен пустыря было рядом, и Московский совет занял его под сухаревское торжище. Тут же, рядом, в углу между Садовой и Трубной улицами, существовало владение Гефсиманского скита, где когда-то были монастырские огороды, а последнее время дикий пустырь, притон темного люда. Теперь это - "Новая Сухаревка", строго распланированная, с рядами деревянных бараков. В них помещаются 1647 отдельных магазинов, из которых 1000 уже заняты торговцами. Чистота, порядок, электрическое освещение огромными фонарями для ночной охраны, 6 водонапорных кранов и пожарная сигнализация. Бараки расположены по отделам: галантерея, обувь, кожа, одежда, москательный, щепной, скобяной, шапочный, стеклянный, мебель, меха, мануфактура, мясной, рыбный, мучной, письменные принадлежности, табак и пока только две книжных лавки букинистов и ни одной антикварной.
   - Где же антиквария? - спрашиваю одного старого сухаревщика.
   - Старьевщики-то? Да кому теперь ихнее барахло нужно? Вот там, в "развале", есть один-другой со своими рогожками.
   Для "развала", т. е. именно для толкучки, отведен угол ближе к Трубной улице. Его со временем отгородят от рядов.
   А пока иду туда. Это пахнет старой Сухаревкой. Развалены на рогожках и полотнах товары: замки, ключи, отвертки, старое железо, куски кожи для починки обуви, ржавые гвозди и обломки. Точильщик на своем станке шлифует ржавый топор. Дальше, вдоль забора, выстроены ряды порыжелых сапог, калош, груды тряпья, подушек, рвани. Трое татар горячатся на своем языке, осматривая и выворачивая поношенное пальто молодого человека в старом пиджаке. Вот и "антиквар" с несколькими хрустальными и фарфоровыми посудинами и поломанной скульптурой. Там невозмутимые китайцы, как тени, двигаются с трещотками, женщины с ярко-красными самодельными букетами, "ручники", обвешанные платьем, кружевами, кто с чем в руках, то становятся в линию, то расходятся. Покупают пока мало.
   А вот и самое веселое место толкучки - обжорка. Длинный обжорный ряд начинается с бабы с покрытым подушкой и замотанным ситцевым одеялом ведром, из которого она за гривенник накладывает полную тарелку мятой картошки и поливает ее из кувшина грибным соусом. Пахнет постным маслом. Рядом другой, "скоромный" аромат: на жаровне кипит и брызжет жареная колбаса, и тут же блюдо с вареной свининой. Вот блин-ница печет белые блины и поливает их маслом. Один за другим несколько самоваров с горячим медовым сбитнем, лотки с булками и бутербродами. А кругом раскрасневшиеся лица питающихся.
  
  
  

II.

В 21-м ГОДУ

  
  
   Издали смотрю на торжище, окутанное серой пылью. Видна сплошная масса. Контуров и цветов не различишь. Шумит, что-то делит кучка папиросников - "королей Явы". Именитое купечество, как их назвал Бим-Бом в цирке, где они, развалясь в первых рядах, обжирались лакомствами. Это было время королей Явы, самых богатых людей Москвы.
   Встречаю одну молодую особу.
   - Можете представить себе, вот этакий мальчишка, лет двенадцати, мне сейчас предлагал к нему на содержание идти, обещал и номер, и денег массу показывал... Насилу отвязалась. Пока...
   - Пока.
   Проехал броневик. Проползли мешочники. Стою и брезгливо смотрю. Прямо-таки противно окунуться в это серое, живое, кишащее.
   Все-таки иду. Присматриваюсь и уже различаю отдельные фигуры, серые, грязно-белые, черные, вылинявшие и ни одного яркого пятна. Вдали в середине толпы весело мелькнул красный платочек на голове женщины - и опять все серо. Поднимающаяся пыль дополняет впечатление. Френчи, шинели, защитные рубахи.
   Я в толпе. Вот восточный человек, торгующий колбасами и обломками сыра на лотке, запустил под рубаху обломок доски и ожесточенно дерет себе спину и не видит, как мальчуган стащил у него кусочек сыру, запихнул в рот и нырнул в толпу.
   Где-то вдали гогочет гусь.
   Весело стоит босой рыжий мужичонко, на котором надет толстый дерюжный мешок с огромным клеймом и какими-то цифрами. Он держит коробку с махоркой и стаканчиком-меркой. Орет на весь базар:
   - Махорка рязанская, самкраше! Кому махорки? Иду по наружному ряду.
   - Картошка - 800 руб. фунт. Сало грязными кусками, захватанное и желтое, по 14 000 руб. фунт. Масло в пыльной бумаге - 15 000 руб. фунт. Ржавая ветчина - 16 000 руб. фунт. Изюм с землей, какие-то ярко-зеленые конфеты. Торгуются, покупают.
   - Извиняюсь. Ничего подобного. Пока...
   Вот на тележке целый лабаз: мешки муки, пшена, рису. Все это мусорно и все по 5000 руб. за фунт. На другой стороне рынка - развал: на земле лежат обломки железа, ключи, замки, дверцы, ручки, разрозненная дорогая посуда, статуэтки, вазочки и черт знает еще что, никелированная клетка для попугая, а на ней висят старые штаны. Их при мне же купили, а клетку, но уже без штанов, я видел там же через неделю. Кому она?
  
  
  

III.

ДОРЕВОЛЮЦИОННАЯ СУХАРЕВКА

  
   Сухаревка в старину была местом сбыта краденого. И вор-одиночка тащил сюда под полой "стыренное", и скупщики возили возами.
   Бабы сидят на корчагах с похлебкой, серой лапшой или картошкой с прогорклым салом, противнями с "собачьей радостью", которую, вонючую, с голода едят на том основании, что
   - Человек не собака, коли голоден, все съест, нюхать не станет.
   Не было тогда никакого санитарного надзора, торгуй, чем попадется, лишь бы дешево.
   Жареный пирог по две копейки, рукой не обхватишь, с говядиной и луком. А если в пироге попадется тряпка или мочала, так пирожник еще обидится.
   - Что тебе, за две копейки с бархатом прикажешь?..
   А квасы летом были, которые в разноску из кувшинов мальчишки продавали, - лучше не пей. Крашеная сырая вода, да хорошо еще, если из бассейна, а то прямо с конского водопоя черпали.
   Тут же и парикмахерские. Сидит где-нибудь в сторонке, у стены башни, на ящике или на тумбе "клиент", а его бреет "цырульник", сам небритый и немытый. А рядом стоит мальчонка - ученик. Он бегает за водой с помадной банкой, которою черпает, чтобы недалеко ходить, в первой луже на мостовой, а то прямо плюнет на мыло и бреет.
   - За семитку с рыла.
   - Стрижка - пятак.
   Нищих из отставных солдат брил бесплатно - на них мальчишки учились брить. Изрежет другого старика, тот кричит благим матом, а ученик старается и скоблит тупой бритвой до крови.
  
  

КАРАТЕЛЬНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ РИМАНА

(Рассказ очевидца)

  
   Вот что рассказывал мне обер-кондуктор Т. В. Голубев, вернувшись из карательной экспедиции Римана в декабре 1905 года.
   16 декабря я вышел на дежурство с бригадой. На вокзале - войска. Времени 9 час. утра. Я осмотрел поезд, а в товарные вагоны вкатили два орудия, для чего пропилили стенки вагонов и выбили окна. В передние классные вагоны поставили два пулемета.
   Впереди нашего поезда стоял еще паровоз с одним вагоном, в нем находились, под командой поручика Костенко, солдаты железнодорожного батальона, того Костенко, которого Риман хотел расстрелять, а он спас многих от гибели. Его "шеф-поезд" шел за версту впереди. Мы за ним.
   Бригада моя была неполна: двадцать три вагона, а нас четверо. Я потребовал себе в помощь еще трех человек для ручных тормозов. На вокзале бригада находилась с Рязанского участка, но она отказалась ехать. Явился сам полковник Мин, прибывший на вокзал с Риманом.
   - Одумайтесь. Сроку 24 минуты, а то расстреляю! - сказал он.
   Те струсили, и их посадили в батальон семеновцев. Эшелоном командовал полковник Риман. Поезд тронулся.
   - Далеко мы едем? - спросил я его.
   - Не ваше дело,- куда прикажу!
   Солдаты разговаривали между собой тихо о своих делах.
   Вот и Сортировочная. Следы погрома. Вагоны разгромлены. Товары, мука, хлеб разбросаны по путям.
   В первом классе сидели офицеры. Шеф-поезд ушел в Перово.
   Около погромленных вагонов были люди: кто с лошадью, кто с санками - они забирали грузы; некоторые, завидя нас, кричали: "Да здравствует свобода!"
   Солдаты стреляли в них из окон, а некоторые с площадок. Стреляли без разбору. Люди падали, бились на снегу, ползли, оставляя кровавые следы. Вот народ бросил все и побежал в поле, а кто остался у лошадей и саней, тех всех перебили. Женщина укрылась за сарай ассенизации со своими санками. Муж ее убежал, а ее застрелили.
   Риман заходил на станцию, откуда слышалась револьверная пальба. Для уборки тел оставили нескольких солдат и поехали. Был полдень. Направо у станции Перово забор мастерских и роща. Шли люди вдоль полотна и около забора, приличные, человек шестьдесят.
   - Ни с места! Руки вверх! - наведя револьвер, закричал им с площадки вагона Риман. Люди продолжали путь. Риман остановил поезд. Солдаты начали в них палить. Когда сосчитали убитых, то оказалось их шестьдесят три человека. Некоторые, услышав выстрелы, поднимали руки, но их били. Все солдаты вышли из поезда, а его, пустой, приказали двинуть на станцию. Солдаты пошли в наступление с двух сторон. Влево загремели выстрелы. Я остался в поезде с бригадой. Видно было, как падали люди.
   Когда поезд остановился около платформы, мы услыхали крик: штыком прикололи помощника начальника станции в то время, когда он говорил по телефону...
   Шеф-поезд ушел дальше. Привели в поезд девочку лет десяти. Ее врач перевязал, и куда-то отправили. Это была единственная перевязка за все время, остальные раненые истекали кровью на снегу. Риман ходил с солдатами по селу. Там стреляли. Я вышел из вагона на станции, но Риман крикнул:
   - Идите в поезд!
   Поехали из Перова.
   В Вешняках никого не убили и не забрали. Шеф-поезд шел нам навстречу,- он уже побывал в Люберцах, где, как сказывали, на Люберецком заводе был митинг, который благодаря появлению шеф-поезда разбежался, и тем спасся народ. В Подосинках Риман застрелил Михельсона и еще двоих. Поехали дальше.
   Когда шеф-поезд шел навстречу по нашему пути - солдаты и офицеры испугались. Все выскочили с Рима-ном во главе. Думали, что на нас пустили поезд революционеры. Оказался шеф-поезд, и успокоились. Он прицепился к нашему поезду. Таким образом состав тянули три паровоза. Вскоре поезд оборвался. Три вагона отскочили, лопнули у них стяжки. Прибыли в Люберцы и наступали пешие. Поезд встал у платформы. Его встретил дежурный по станции Смирнов. У Римана в руках все время был проскрипционный список.
   - Кто вы?
   - За начальника станции, Смирнов.
   - Обыскать.
   Отобрали бумаги, ключи, и его увели.
   Стало темно. Я купил свечей.
   Солдаты пошли в обход, в село.
   Собрали деревенскую власть на сход. Удалось ли им быть на Люберецком заводе, где и были главные революционеры,- не знаю. Знаю только одно, что к его приезду, благодаря благодетелю шеф-поезду, все рисковавшие убежали с завода. Мы остались ночевать, осветили вагоны. Часть солдат варила ужин на платформе. Солдатам давали спирт. И нас накормили ужином, а в село не пустили.
   Вместо арестованного Смирнова вызвали с квартиры дежурить начальника станции Лунькова. Меня вызвал Риман, приказал быть ближе к нему и по первому приказанию быть готовым. Начальник станции Луньков встретил меня на платформе и указал мне на свой кабинет.
   - Будь здесь, усни на диване.
   Там сидел арестованный Смирнов. Он писал записки карандашом и показывал мне:
   "Попроси у отца и матери прощения, поцелуй сестер".
   Отец его дорожный мастер в Шурове. Смирнов чувствовал, что его убьют.
   Я задремал. Проснулся. Хотел идти в поезд, но часовой не пустил.
   - Ты арестован!
   Еще к нам привезли из деревни старосту.
   Вошел дежурный офицер и заявил, что я главный кондуктор и не считаюсь арестованным. Меня выпустили.
   Я вышел в зал, а идти не могу, ноги подгибаются. Меня подхватил под руки солдат, толкнул к стене. Мне принесли стакан чего-то и велели выпить. Я подумал: "отрава", но все-таки выпил,- хуже не будет! Оказалось - спирт, но я даже не понял, когда пил.
   - Как себя чувствуешь? - Ничего.
   - Еще хочешь? - Прибавьте.
   И еще выпил полстакана. Согрелся, но в голову не ударило, будто и не пил. А потом уснул мертвым сном.
   Ночью было тихо. Офицеры в зале первого класса все время заседали и по очереди спали.
   Утром в семь часов привели разносчика и расстреляли. На него указал жандарм: разносчик у него отнял шашку и револьвер в первые дни забастовки.
   Солдаты пошли с обыском по домам и привели некоего Волкова, жившего в селе, вывели его в палисадник у станции, обыскали. Вышел Риман, взял у обысканного браунинг:
   - Где вы достали его?
   Что ответил он, я не расслышал. Риман в упор выстрелил ему в грудь. Вывели в тужурке П. Ф. Смирнова. Увидел меня на перроне, крикнул мне:
   - Васильевич. Кланяйся родителям, попроси прощенья!
   Свели в палисадник. Солдат ему выстрелил из винтовки в затылок. Смирнов качнулся, но не упал. Кто-то еще выстрелил в него из револьвера и убил.
   Подъезжает к станции извозчик. На санях сидит бритый человек в шубе. Его остановили и обыскали. Ничего не нашли и отпустили. Он пошел на село, в чайную. Там он сидел с компанией - солдаты вновь его обыскали и нашли у него два револьвера. Забрали его и шестерых пивших с ним чай. Их отвели в контору начальника станции.
   Около двери совещались офицеры, потом привели священника к арестованным. Он там пробыл несколько времени и ушел. Вслед за ним арестованных под конвоем повели в поле. Мы смотрели с платформы вагона. Они шли бодро, быстро. Впереди спокойно шагал бритый в шубе, руки в карманы. Это был Ухтомский. Сначала его не узнали,- он прежде носил бороду и усы. Всех поставили у кладбища, на горке, лицом в поле, а спиной к шеренге солдат, но бритый взял да повернулся и стал лицом к солдатам. Грянул залп. Все упали, а бритый стоял, руки в карманах. Второй залп - он закачался. В это время его дострелили из револьвера, и он упал.
   Поехали дальше. Захватили арестованного слесаря и дорогой его пристрелили и выбросили из вагона на путь. В Быкове не останавливались. В Раменском делали обыск. Захватили с собой помощника начальника станции Соколова. Поехали в Голутвино.
   Шеф-поезду приказ был дан идти вперед не дальше чем на версту.
   В Голутвино прибыли около 3-х часов дня. У депо, помню, мастеровые делили тушу говядины. Их не тронули, а солдаты только спросили: откуда мясо? И им ответили: - Купили.
   Пошли солдаты наступлением на завод Струве и кругом. На станции расставили часовых. По платформе шел машинист Харламов. У него нашли револьвер без барабана,- вывели на станцию и расстреляли.
   В это время фельдфебель какого-то полка, возвращавшегося с войны, подошел к Риману и сказал:
   - Удивляюсь, ваше высокоблагородие, как можно без суда расстреливать?
   - А, ты лезешь учить! - и пристрелил его. Народу была полна станция. Всех задерживали, обыскивали. Расстреляли у штабелей с камнем 23 человека. Приводили начальника депо, но отпустили. Взяли начальника станции Надежина и его помощника Шелухина - старые, уважаемые всеми люди. Повели гуськом: Шелухина - впереди, сзади - Надежина, который шел рядом с Риманом и просил его:
   - Пожалейте, хоть ради детей.
   Риман приказал солдату велеть ему замолчать, и солдат ударил кулаком старика по шее. Их расстреляли в числе двадцати трех у штабелей.
   После рассказывали, что, когда рассматривали убитых, Шелухин был еще жив и просил пощадить, но его прикончили из револьвера.
   Ужас был в Голутвине!
   На обратном пути в Ашиткове тоже были расстрелы; между прочим, расстреляли начальника станции и телеграфиста. Останавливались на некоторых станциях, но нигде никого больше не убили. Да и станции были пусты и окрестности тоже: будто все вымерло.
   Подъезжая к Москве, Риман призвал нас и приказал молчать о том, что видели. Прибыли в Москву в 10 ч. утра 19 декабря.
   Вернувшись домой, я долго не мог прийти в себя - все плакал.
   А кондуктор Маркелин, ездивший с нами, сошел с ума.
  
  

ГДЕ КАЗНЕН СТЕНЬКА РАЗИН

  
   В XVII веке призрак Стеньки Разина носился по Европе. Доказательство этого - ряд изданий на английском, французском и немецком языках, начавших выходить с первого года его казни, в 1671 году. Издания повторялись, и даже история Стеньки Разина повторялась с университетских кафедр. Такова, например, диссертация Конрада Самуэля Шуртфлейша, отпечатанная отдельной книгой в Виттенберге в 1674 году. Это оригинальная книжка с латинским текстом и русским заглавием "Стенька Разин, донский козак, изменник". Материалом для нее послужили уже вышедшие за границей издания, переведенные с английского оригинала, напечатанного с рукописи, помеченной 13 сентября 1671 года, Архангельск. Автор этого оригинала, англичанин, так и остался неизвестным. Насколько интересовалась Европа Стенькой Разиным и впоследствии, видно из того, что в 1857 году в Париже еще раз напечатана со старых изданий книга о Разине, князем Августином Голицыным - точное повторение старого издания 1672 года. Вот этими иностранными источниками пользовались и наши историки. Так, например, Н. Костомаров и А. Попов - главные историки по делу Стеньки Разина. Описание казни Стеньки Разина и ввоз его в Москву прямо взяли из этого источника, где было сказано, что Степана казнили на лобном месте, и что он перед плахой крестился на Покровский собор (Василия Блаженного). В старинных песнях везде тоже поется, что его казнили на Красной площади.
   - В 1882-86 годах я написал мою поэму "Стенька Разин", которая была тогда, конечно, запрещена и напечатана полностью только уже в 1922 году.
   И вот в 90-х годах, будучи на Дону, я прочел эту поэму в Новочеркасске среди казаков. И мне сделали замечание, что его казнили не на Красной площади, а на Болоте, и что в семейных преданиях и записях об этом есть. Так, один из потомков-разинцев сказал, что его прадед присутствовал на казни славного атамана на Болоте, видел, как рыли яму рядом с лобным местом (всякий эшафот назывался лобным местом, см. Пушкина "История Пугачевского бунта"), как отрубили голову Степану, воткнули ее на высокий шест и поставили в эту яму. Казаки того времени, бывшие через три года в Москве, еще видели голову атамана на том же месте.
   И стал я разыскивать какие-нибудь источники, указывавшие, что Стенька Разин казнен на Болоте.
   Наконец, наткнулся на "Статейный список 1674 года сентября 13-17 о привозе в Москву Самозванца Воробьева, называвшегося царевичем Симеоном Алексеевичем".
   Это был тот самый юноша, которого Стенька Разин возил с собой и выдавал за царевича. Он был пойман запорожцами в шайке казака Миуски и прислан запорожским атаманом Сирком в Москву. Ему в это время было 15 лет. Звали его Матюшка Воробьев. Привезли в Москву. 17 сентября 1674 года пытали и четвертовали на Красной площади. "Статейный список", в котором описана казнь его, заканчивается так:
   "Великий Государь указал того вора Самозванца (Sic!) Воробьева, как три дня минет, перенести на Болото и поставить его на кольях возле вора и изменника Стеньки Разина".
   Оказался еще за границей материал, до которого не коснулись ни Костомаров, ни Попов, ни другие историки "Бунта Стеньки Разина".
   Эта книга издана в Амстердаме на голландском языке, иллюстрирована гравюрами на меди в 1677 году: "Исторический рассказ, или описание путешествия, совершенного в свите Кунрада ван-Клонка, чрезвычайного посла к его величеству царю Московии".
   Я из нее беру только то, что относится к казни Стеньки Разина:
   "...29 февраля. После обеда мы выехали в санях, чтобы видеть голову и четвертованные останки трупа Стеньки Разина, который перед тем восстал против царя, а также голову молодого человека, которого Стенька Разин выдавал за старшего царевича или сына царя: этот последний, по прибытии сюда, также был казнен, а голова его была выставлена на показ".
   Далее идет в дневнике несколько страниц, посвященных описанию бунта Стеньки Разина, и о казни его следующее:
   "Стенька, приведенный на близкое расстояние от Москвы, был лишен своих шелковых одежд, в которых ходил до тех пор, одет в старые лохмотья, и в телеге, для него приготовленной, с виселицей на ней, привезен в город. Его посадили под эту виселицу, причем от перекладины висела цепь, которую ему обмотали вокруг шеи; руки его с обеих сторон были прикреплены к столбам виселицы, ноги его также, наискось друг от друга, были прикованы. Брат его, с цепями на ногах, прикованный к телеге, следовал сбоку. Таким образом, при стечении многих тысяч народа, они были доставлены в город в Московский земский двор или городскую ратушу. Их предали страшным пыткам и через четыре дня по их прибытии отвезли на место казни, по приговору предать смерти. Стенька, выказавший большую твердость, был четвертован. Брат же его закричал, что у него есть "царское слово" - так выражаются русские, если у кого-либо есть что-нибудь необходимое для передачи самому царю - и когда его спросили, что он хочет сказать, он отвечал, что должен сказать это одному лишь его царскому величеству".
   Записки в дневнике заканчиваются так:
   "Стенька Разин, злобный против вельмож, с которыми обращался жестоко, очень любовно относился к простым солдатам: он называл их братьями и детьми, и это доставляло ему такую любовь с их стороны, что будь ему удача - он, без сомнения, сделался бы и остался бы замечательным государем".
   "Через три месяца, 28 мая, в четверг,- пишет автор дневника,- утром некоторые из свиты посланника, в том числе и я, поехали через Москву-реку на Болото (Bollote), где я видел, как вели на смерть брата великого мятежника Стеньки Разина. Он около шести лет пробыл в заточении, где его всячески пытали, надеясь, что он еще что-нибудь выскажет. Его повезли через Покровские ворота на земский двор[1] [1 Земский приказ], а отсюда в сопровождении судей и сотни стрельцов к месту казни, где казнили и брата его. Здесь прочитали приговор, назначавший ему обезглавление, и постановлявший, что голова его будет посажена на шест. Когда голову ему отрубили топором, как здесь принято, и посадили на кол, все разошлись по домам".
   В русских исторических документах мне не удалось найти нигде сведений о том, что Разин казнен на Красной площади. Те, кто писал о казни на Красной площади, источников не указывали, а в песнях, может быть, для красоты, упоминается Красная площадь.
   В официальных же изданиях упоминается о казни на Болоте: "Повествование о России". Москва. Университетская типография, 1843 г., сказано:
   "Разбитый донскими казаками, предводительствуемыми атаманом Корнилием Яковлевым, Разин был взят апреля 24, отослан в Москву и там на Болоте четвертован июня 6".
   Самым же верным подтверждением казни Разина на Болоте можно считать сообщение жившего тогда в Москве, а может быть, и очевидца казни, царского стольника Андрея Хилкова, написавшего книгу: "Ядро Российской Истории, сочиненное ближними стольниками и бывшим в Швеции резидентом князь Андреем Яковлевичем Хилковым. Печатано при Московском Университете в 1770 году" (через 80 лет после его смерти).
   В 7-й книге его "Ядра", в главе пятой - "Царство царя Алексея Михайловича" - напечатано:
   "Немалый такожде страх Государю и Государству Русскому вшиб бунтовщик козацкий Атаман Степан Разин, который Козаков и прочих всяких людей множество собрав, города все низовые по Волге даже по самую Рязань и тех городов уезды под свою власть побрал и к Москве идти был намерен; но по времени от войск Государевых в году от Рождества Христова 1671 пойман сам и Июня в 2-й день в Москву на ругательной телеге везен был, а потом на Болоте четвертован того ж месяца в 6-й день".
  
  
  

СУСЛИК

  
   Я возвращался из поездки по табунам и зимовникам Задонских степей, но, имея свободное время, решил прокатиться по Волге от Царицына до Саратова, а там уж по железной дороге - в Москву.
   Мой друг, Гаврило Яковлевич Политковский, управляющий конским пунктом в Великокняжеской станице, у которого я провел суток двое, наградил меня, по донскому обычаю, корзиной съестного на дорогу, что и составляло весь мой багаж, если не считать пальто в ремнях, где завернут был маленький саквояжик и портфель.
   От Великокняжеской до Царицына я почти не уснул от страшной духоты и жары в крошечном купе тряского и дребезжавшего вагона.
   В шесть часов утра я был уже на Волге, на Самолетской пристани. Ожидался первый пароход снизу в двенадцать часов дня, как сказано в расписании, висевшем на совершенно пустой пристани, где единственный сторож-матрос подметал пол.
   Одет я был, как всегда в моих поездках по степям, в тужурку, высокие козловые сапоги и форменную фуражку с черным бархатным околышем. Высокие сапоги необходимы для объезда верхом конских табунов, а форменная фуражка для почета, особенно среди полудиких калмыков, боявшихся всякого начальства и ни в грош не ставивших человека в неформенной одежде, как бы шикарен ни был его костюм. Это я испытал на себе, когда в первый раз явился в табуны в штатском пальто и шляпе. Разговаривать не хотят! Политковский тогда мне посоветовал непременно обзавестись формой, особенно фуражкой.
   Я в это время редактировал спортивный журнал и состоял корреспондентом Государственного коннозаводства, что давало мне право носить коннозаводскую форму, чем я и воспользовался для моих степных поездок.
   Форменная фуражка подействовала и на сторожа на пристани, когда я его спросил:
   - А раньше не будет снизу парохода? - Никак нет... Наш придет первым.
   - Опоздает еще, может быть?
   - Нет, сегодня почтовый, может, и не опоздает.
   И предложил мне занять комнату на корме пристани, для классных пассажиров. Вынув из кармана ключ, взял мои вещи и отнес их в казенку, где был стол, стулья и большой деревянный диван.
   Я ему - полтинник, а потом запер дверь и отдаю ему ключ:
   - Пока погуляю, зайду в трактир, выпью чаю...
   - Ключик возьмите с собой, часов до одиннадцати никого не будет... А насчет чаю, ежели что, так у меня и чайник и посуда здесь почище, чем в трактире.
   - Ладно, погуляю и приду чай пить, а потом спать. Около нашей пристани было пусто, а у соседних шла обычная погрузочная суета...
   Я пошел на берег и почти у самых сходней заметил одинокого старичка в сермяге и в лаптях, который сидел на бревне и колотил об якорь воблу. Рядом с ним лежал картуз, из которого торчала краюха хлеба.
   Удивительно знакомым показалось загорелое дочерна лицо его... Эта косматая впроседь голова и особенно огромные брови, как-то с краев загнутые вверх, изменили мой маршрут; я узнал его.
   Да, это он! Он - и никто больше!
   Вспомнилось мне далекое прошлое, грозные дни юности, о которых я совершенно позабыл,- настолько они рознились с настоящим, насколько моя темно-синяя тужурка и щегольские сапоги рознились от сермяги и лаптей старика.
   И вспомнилось мне то время, когда наши костюмы были одинаковы. Это не значит, что у старика была тужурка и форменная фуражка, а значит, что я был одет тогда в такую же, как и у него, сермягу и в такие же, как у него, лапти или опорки на босу ногу. Вспомнилась мне бурлацкая ватага на Волге в холерный 1871 год, где от товарищей по лямке я услышал впервые о знаменитом разбойничьем атамане Репке, вспомнился мне Сорокинский белильный завод в Ярославле, где я года через три после лямки видел и самого Репку и этого самого старичка вместе с ним. Я видел атамана Репку, но ни я и никто из сотни заводской рвани, стабуненной в нашей грязной казарме, не знал, что этот огромный, бородатый старичище Иван Иванович и есть знаменитый Репка, когда-то гроза судовладельцев и обожаемый атаман низовой вольницы.
   На заводе вообще никто не знал ни про кого, кто он да откуда. Никому до этого дела не было, а хозяину выгодно - беспаспортным меньше жалованья платили.
   Кто не сказал своего имени-фамилии, прозвищем величали, как сам скажет. А то больше все по видимым приметам:
   "Эй ты, рыжий! Эй ты, конопатый!" - у кого лицо шадровитое после оспы. А то был один безносый - так его звали "Нос", и он нисколько в обиду не вдавался.
   А одного пропойцу из отставных чиновников звали "Енотовые штаны".
   Он года за два до меня появился на заводе и кличку получил за то, что пришел в каких-то невиданных мохнатых штанах. И штанов тех давно не было, а все его звали "Енотовые штаны", до самой смерти. Он уже при мне заболел свинцовым отравлением и умер в больнице - судьба всех рабочих этого завода, кто вовремя не ушел...
   А никому не ведомый Репка - что это был Репка, я узнал, уже уйдя с завода,- назвал себя Иваном Ивановичем. Так его все и величали с уважением Иванычем - уж очень фигура была величественная. А вот этого самого старичка, что теперь воблу о якорь колотит, чтобы шкура с нее слезла, звали "Суслик".
   Без малого двадцать лет прошло, а он все такой же, только побелее стал.
   Так он и в конторе был записан: "Суслик",
   - Суслик!
   Бывало, управляющий конторой Юханцев вызывает при даче жалованья:
   - Суслик! Получи три с полтиной, ты рублевку вперед забрал.
   - Ладно, забрал.
   - Тимофей Сергеев!
   И Тимошка, крестьянин села Красного, Костромской губернии, получает четыре с полтиной,- потому у него паспорт настоящий есть, а у Суслика никакого.
   Вперед же, надо сказать, на Сорокинском заводе никому копейки не давали.
  
  

* * *

  
  
   Удивительный рассказчик был Суслик. Когда через неделю после получки все проживутся до рубахи,- Суслик на сцену. И после ужина около него на нарах и на полу громоздятся опухлые от пьянства зимогоры и слушают молодой, звонкий голос сказыря.
   Ровно и плавно льется рассказ. Ни одного жеста рукой, лицо неподвижно, только огромные брови иногда шевелятся и досказывают недосказанное. А глаза в какую-нибудь одну точку смотрят и будто никого не видят. Чаще всего в седую бородищу Иваныча. А тот первый его слушатель. Или сидит на своих нарах, свесив босые ноги, или лежит на брюхе, лицом к сказырю, подперши голову исхудалой ручищей, которой у обыкновенного человека можно все лицо закрыть. Сидит и смотрит на грудь Суслика, и лицо его также неподвижно. Только иногда в серых, совсем не старческих глазах отражается то улыбка, то грусть, то они на секунду сверкнут, и опять - порыв сдержат, без участия глядят на грудь рассказчика. Я всегда слушал сказку, смотрел то на Иваныча, то на Суслика и не раз замечал, что, когда взоры их встретятся, у Суслика тоже сверкнет какая-то зарница - только на момент,- и снова у того и другого смолкнут глаза. И думалось мне не раз, что Суслик главным образом для Иваныча и рассказ ведет и что значит Иваныч знает-перезнает все его сказки-бывальщины... Даже больше, может быть, знает...
   А так, меж собой, они и не разговаривали в другое время...
   И вот сидит передо мной Суслик. Отбил воблу о железную лапу якоря и начинает с нее шкуру драть, а лицо все то же, закаменелое, как тогда на заводе во время сказок, только огромные брови пошевеливаются.
   Да, это он, Суслик!
   И страстно потянуло меня поговорить с ним. Поговорить о том, о чем я два десятка лет молчал - да и всю жизнь, думал, молчать придется.
   Так и тянет меня к старику, товарищу моей бродяжной юности.
   Да и чем, думаю, я рискую? Почему мне не сказаться?
   Если даже вздумает он кому-нибудь сказать, что мы зимогорили вместе,- кто ему поверит? Но эту глупую мысль я отогнал. Вспомнилось, что на другой день, как Репку отвезли, почти умирающего, в больницу, и Суслик оказался больным. Признаки болезни всегда найдутся; заявил, что колики замучили, и ложись.
   Так с того часа до сего дня я не видал Суслика. И теперь только мелькнуло у меня, что они знали друг друга и раньше. Ведь в связи с болезнью Репки исчез в больницу и Суслик, который до того дня ни разу не жаловался на нездоровье.
   Чем я рискую! Перепрыгиваю через перила сходней, чтобы не обходить целой горы хлама, подхожу и присаживаюсь на якорь, как раз против старика.
   - Хлеб да соль!
   - Хлеба кушать!
   Жует хлеб, раздирает воблу - даже головы не поднял.
   - Не узнаешь меня, Суслик?
   - А?..
   Даже вздрогнул весь. Правая бровь зашевелилась. Поднял голову, в глазах мелькнула молния испуга, но в тот же миг лицо стало маской.
   - Все может быть. А я, васкобродь, вас прямо так и не помню... А память хорошая. Раз взгляну - не забуду. Да мне что... Я ведь не боюсь.
   Говорит не торопясь, глядит как-то в сторону, а я чувствую, что на меня глядит.
   - И бояться нечего - ведь я не полицейский.
   - Мне что! Одно диву подобно... Что был я Суслик, это верно, что и говорить. Да-авно это было... А Сусликом я был. Диву подобно.
   И тоже опять глаза и лицо без всякого выражения - только бровь подергивается... Посмотрел мне прямо в глаза вопросительно.
   - Диву подобно!

Другие авторы
  • Веселовский Александр Николаевич
  • Богданович Ангел Иванович
  • Сологуб Федор
  • Романов Иван Федорович
  • Остолопов Николай Федорович
  • Кульман Елизавета Борисовна
  • Аксаков Константин Сергеевич
  • Башкирцева Мария Константиновна
  • Джером Джером Клапка
  • Ряховский Василий Дмитриевич
  • Другие произведения
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Лягушка
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич - Нечистая сила
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Ан. Тарасенков. З. Гиппиус
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич - Избранные рассказы
  • Розанов Василий Васильевич - Предметная и курсовая системы экзаменов
  • Базунов Сергей Александрович - Александр Серов. Его жизнь и музыкальная деятельность
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Петушье бревно
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич - Караси и щуки
  • Дружинин Александр Васильевич - Стихотворения Н. Некрасова
  • Абрамов Яков Васильевич - Василий Каразин. Его жизнь и общественная деятельность
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 319 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа