Главная » Книги

Станюкович Константин Михайлович - Два брата, Страница 6

Станюкович Константин Михайлович - Два брата


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

человек и знаешь больше меня, а говоришь неубедительно. Оно как будто и правда, а душа чувствует неправду. И кругом, кругом ложь... говорят, любят бога, а сами?!. Взгляни-ка ты на залесских мужиков... каково им из-за одного человека? И - удивительно! - он и без того богат, этот Кривошейнов, к чему ему еще богатство?.. Что делать с ним? На что, например, Смирнова оттягивает лес у мужиков, который им отдан, она знает хорошо это, покойником ее отцом? За то, что бумаг нет?
   - Разве это правда?
   - Правда. Лаврентьев говорил, а он говорит только о том, что знает... Курс кончить?! - отвечал как бы самому себе Вася. - Папа, вижу я, сердится, что я не готовлюсь в академию. Но к чему мне готовиться? Разве, если я буду доктором, я стану лучше?.. Или с годами пройдет все, и я повторять буду, что все так? Нет, Коля, я не могу... Я чувствую, что так нельзя. А как нужно - тоже не вполне понимаю. Но я дойду до этого... дойду.
   Вдруг Вася остановился и, как бы спохватившись, промолвил:
   - Ты, Коля, извини... Я тебя своими мыслями занимаю и, верно, тебе надоело, а ты и не скажешь...
   Николай обнял Васю и заметил:
   - Экий ты какой!.. Говори, говори... легче станет... Не надоел ты мне... Рассказывай все... я охотно слушаю...
   - Не умею я говорить... всего не перескажешь... Ах, Коля, если бы я был, как прежде... верующий... Помнишь?
   - А теперь?
   Вася безнадежно покачал головой.
   - Тогда бы лучше было!..
   Он замолчал и продолжал молча ходить по комнате. Потом вдруг остановился и прошептал:
   - Человек же и Кривошейнов... И у него душа должна же быть... Как думаешь, брат?
   Николай засмеялся.
   - Сомневаюсь...
   - Напрасно. Нет злодея, который бы не смягчился... Да и есть ли злодеи-то?..
   Опять, видно было, в голове у юноши поднялась какая-то внутренняя работа.
   - По-твоему, злодеи есть, Коля?
   - Есть.
   - А мне сдается, кет их!
   - Знаешь ли, что я придумал, брат? - сказал Николай. - Напишу-ка я корреспонденцию о твоем злодее... Быть может, обратят внимание и продажа в Залесье остановится...
   Вася сперва обрадовался.
   - Только смотри, Коля, напиши хорошо... Все расскажи. Но только подожди посылать ее до завтрашнего вечера. Быть может, и не надо.
   - Отчего? - удивился Николай.
   - Так... у меня один план есть! - серьезно проговорил Вася. - Попробую.
   - Секрет?
   - Теперь не спрашивай. Да вот еще что, Коля: не говори ты маме ни слова о нашем разговоре. Она и так все волнуется, глядя на меня. К чему огорчать ее, голубушку нашу? И вообще никому не говори лучше. После все объяснится! - как-то загадочно прибавил он. - Я с папой сам переговорю.
   Вася несколько успокоился и спустя несколько времени рассказал брату, что Лаврентьев очень зовет его к себе и что Леночка была эти дни нездорова.
   - Что с ней?
   - Не знаю. Доктора не хотела. Раздражительная стала какая-то... похудела, голова болела все. Григорий Николаевич очень скорбел за Елену Ивановну. Теперь, впрочем, ей лучше. Да, я и забыл: она о тебе спрашивала, просила дать знать, когда ты приедешь. Удивлялась, что ты засел у Смирновых. Я и сам, признаться, дивился. Разве там приятно было тебе?
   - Надо, Вася, побольше людей видать, иначе односторонне судить о них станешь. Кстати, я там с Прокофьевым познакомился. Ты, кажется, знаешь его?
   - Видел у Лаврентьева!
   - Нравится он тебе?
   - Я мало его знаю, но слышал, что это замечательный человек! - проговорил с каким-то благоговейным восторгом Вася.
   - Ты, брат, слишком увлекаешься. Человека раз-другой видел - и уж замечательный человек.
   - Тебе разве Прокофьев не нравится? - удивился Вася.
   - Я не к тому. Я вообще! - заметил Николай, чувствуя почему-то досаду на то, что Вася так восторженно относится к Прокофьеву. - Так Леночка, ты говоришь, обо мне спрашивала?
   - Да, спрашивала, - прошептал Вася. - Ты зайдешь к ней?
   - Зайду как-нибудь.
   - Хороший она человек, и Лаврентьев хороший. И как он ее любит, если б ты знал, Коля! - проговорил Вася и вдруг покраснел.
   - К чему ты говоришь об этом?
   - Так, к слову!.. - шепнул Вася и снова заходил по комнате.
   "Как все принимает близко к сердцу, бедняга! Того и гляди сделает какую-нибудь непоправимую глупость! - раздумывал Николай, оставшись один. - И ничем не убедишь его".
   В тот же вечер, после чая, отец говорил Николаю о Васе с большим сокрушением. Его удивляла его болезненная мечтательность, и он не знал, как быть с юношей.
   - Ты видел, как расстроило его известие о продаже имущества крестьян?
   - Да. Бедняга сам не свой. Действительно, возмутительная история.
   - Кто спорит - история гнусная, но что поделаешь?.. Мало ли скверного в жизни! Нельзя же на этом основании приходить в отчаяние. Он утром пришел ко мне таким страдальцем, что я испугался сперва, а дело-то все оказалось самое обыкновенное у нас. Вообще Вася меня беспокоит. Совсем странный мальчик. У него какая-то беспощадная логика, чуткость, доходящая до болезненности. Отчасти я виноват в этом! - с грустью проговорил старик.
   - Ты? Ты-то чем виноват?
   - Мало наблюдал за ним, когда он был ребенком. У него и тогда был особенный характер, а теперь он развился в уродливом направлении. Это - несчастная натура. Для него мысль и дело неразлучны, и он может дойти до нелепостей. Ты бы подействовал на него.
   - Едва ли.
   - И то. Он кроток, мягок, но независим! - вздохнул старик. - Пристал ко мне, чтобы я помог... И без того меня, старика, беспокойным считают. Я стал убеждать Васю, и он ушел от меня грустный, сосредоточенный. Да, странные теперь времена!.. Ребята и те страдают. Прежде мы в семнадцать лет не страдали. И бог еще знает что лучше!.. Что, как Вася?.. Успокоился?
   - Кажется.
   - У него склад какой-то странный, - продолжал старик. - Все его мучат вопросы неразрешимые. Одно утешает меня, что с годами он поймет тщету мечты о всеобщем благоденствии и станет трезвее смотреть на вещи. Мечтать всю жизнь - невозможно.
   Старик долго еще говорил на эту тему и долго еще думал о Васе, ворочаясь на постели.
   Он жалел сына и в то же время с ужасом думал, что из него может выйти человек, способный разбить кумиры, которым он, старик, всю жизнь поклонялся и свято чтил... Этого старик перенести не мог.
   "Утопистов", как он называл всех сомневающихся современной цивилизации, он считал варварами и безумцами.
   - Никогда толпа, как бы ни была она сыта, не может дать миру то, что дали ему высшие умы. При господстве толпы, при культе скромного довольства разве возможно могущество и проявления гения? Дух исчезнет, и вместо господства духа будет царить накормленная посредственность. Это невозможно, ужасно, бессмысленно!
   Так нередко говорил в задушевной беседе, потрясая своим могучим кулаком и взмахивая львиной своей гривой, Иван Андреевич, когда-то ярый фурьерист .
   Для Вязникова всякие "утопии" были покушением на личность, а личность он считал неприкосновенной.
  

XV

  
   А наш юный "безумец" тоже плохо спал ночь, обдумывая свой план. Рано утром на следующий день он проснулся, по обыкновению сделал свои гимнастические упражнения, - он "закалял" себя, находя, что без этого человек ни на что не годен, - потом сходил купаться и, напившись чаю, вышел из дому и зашагал по проселку, задумчиво опустив голову.
   Он шел, ни на что не обращая внимания, серьезный и сосредоточенный, казалось, не чувствуя усталости, хотя прошел уже около десяти верст. Солнце порядочно пекло, и пот градом катился с его побледневшего лица. Он прибавил шагу, но скоро должен был остановиться, почувствовав одышку. Впалая грудь юноши тяжело дышала, и в ней что-то ныло. Он прижал своими тонкими пальцами грудь, словно желая утишить боль, и опустился на землю. Слабое тело не выдержало сильного напряжения.
   - Бессильный, слабый я какой! Надо еще долго закалять себя! - грустно прошептал Вася, закашливаясь.
   Он прилег на траву, глядя своими чудными, большими глазами на светлое, синее небо, и мятежное его сердце притихло под наплывом надежды. Он пролежал несколько минут и снова, бодрый, пошел далее.
   Двенадцатая верста кончалась, когда он завидел большой старый барский дом, стоявший среди густого старинного сада. Он прибавил шагу и через четверть часа входил на двор усадьбы, принадлежавшей Кузьме Петровичу Кривошейнову, или, как называли его в околотке, "живодеру Кузьке".
   Кузьма Петрович Кривошейнов еще лет двадцать тому назад был простой, умный мужик, снимал у Вязникова мельницу и занимался, как он говорил, "по малости" разными делами. Преимущественно он терся около мужиков, давал им на проценты деньги, скупал хлеб и т.п. В течение десяти лет он нажил громадное состояние, записался в купцы, купил громадное имение от разорившегося помещика Лычкова и сделался очень влиятельным человеком в уезде. Он был гласным, почетным мировым судьей ; ему почти все были должны, все водили с ним знакомство, у него обедал раз губернатор и заезжал всегда при объездах архиерей, - одним словом, "Кузька" был один из тех "новых людей", которые вдруг, как грибы, выросли на развалинах вымирающего барства.
   К нему-то и пробирался теперь Вася.
   - Где тут Кривошейнов живет? В большом доме или во флигеле? - осведомился Вася у бабы, проходившей по двору.
   - Кузьма Петрович? А ступай во флигель, наверх. В хороминах он не живет, только когда гости приезжают, а то во флигеле. Наниматься?
   - Нет, по своим делам.
   - По делам? Много и по делам ходят! - промолвила баба, оглядывая с жалостливым участием бледного усталого юношу. - А я подумала - наниматься. Писарек требуется. Намедни он Федота Алексеевича расчел. Ступай, паренек, вон сюда, в этот флигель, ступай с богом!
   Вася поднялся наверх и вошел чрез отворенные двери в прихожую, а оттуда в залу, уставленную без толку разнокалиберной мебелью, с лубочными литографиями на стенах, старинными фортепианами и большим образом Спасителя в углу, перед которым теплилась лампада. На окнах красовались большие бутыли с наливками, по столам стояли маленькие деревянные чашки с "пробами" хлебов. В комнате было не прибрано, пахло затхлостью.
   Вася с минуту постоял, думая, что кто-нибудь войдет, но никто не входил. Двери в соседнюю комнату были притворены; оттуда доносился звук костяшек, щелкавших по счетам. Вася кашлянул - никто не отозвался. Тогда он приотворил двери.
   - Кто здесь? - окликнул громкий, несколько сипловатый голос. - Ступай сюда!
  
   Вася вошел в небольшую комнату, где за небольшим столиком, накрытым сукном, сидел плотный, кряжистый, добродушный на вид мужик лет под пятьдесят, в цветной рубахе с расстегнутым воротом, из-под которого краснела загорелая, багровая, жилистая шея. При входе Васи толстые пальцы одной руки замерли на счетах, и умные глаза остановились на юноше зорким, несколько недоумевающим взглядом.
   - Вы господин Кривошейнов? - тихо, почти робко проговорил Вася.
   - Я самый!.. - произнес Кузьма Петрович, продолжая недоумевать, к какому разряду людей следует отнести этого гостя.
   - Я к вам, Кузьма Петрович, по очень важному делу. Я, видите ли... Вы позволите оторвать вас на несколько времени?
   - Милости просим садиться... Какое такое ваше дело?.. Как прикажете звать вас?.. - сказал Кузьма Петрович, отбрасывая ловким жестом костяшки и придвигаясь поближе к столу.
   - Меня зовут Вязников... Василий Вязников... Верно, слышали?
   - Василий Иванович! - воскликнул Кузьма, протягивая руку. - Как же, как же... Очень даже хорошо знаем и почтенного родителя вашего, и матушку вашу, и вас помню, вы тогда ребеночком были... Я у вас мельницу снимал... Вы-то, чай, не помните?.. Чайку не хотите ли, Василий Иванович? Вот гость-то нежданный! Не угодно? Как хотите, а то бы мигом самоварчик... Выпейте, право...
   Кузьма Петрович говорил с таким добродушием и казалось, так обрадовался гостю, что Вася еще более сконфузился и как бы недоумевал, глядя на этого самого словоохотливого, добродушного и веселого человека, известного под названием "живодера Кузьки".
   - Благодарю вас, Кузьма Петрович, я только что пил чай.
   - Как хотите, упрашивать не смею!.. - продолжал Кузьма, соображая, по каким таким важным делам мог прийти к нему сынок Ивана Андреевича. Кузьма хорошо знал, что Вязников терпеть его не мог, и относился к нему с презрением.
   "Уж не прогорает ли старый барин?" - подумал не без злорадного чувства Кузьма и снова заговорил:
   - Как поживают Иван Андреевич и Марья Степановна? В добром ли находятся здоровье? Слышал я, будто Николай Иванович приехали? То-то радость, должно быть. Так какое такое важное дело, Василий Иванович? Я, вы знаете, завсегда со всем моим удовольствием для вашего семейства.
   - Не для нас. Что нам! Я пришел вас просить за залесских мужиков, Кузьма Петрович. Через две недели назначена в Залесье продажа по вашей претензии, и они будут несчастными. Не делайте этого, не делайте, прошу вас... Пожалейте людей! - проговорил Вася в волнении.
   Просьба эта была так неожиданна, что Кузьма изумленно раскрыл глаза и не знал, что и сказать. А Вася между тем продолжал:
   - Заплатить им нечем, а продадут все - нищими люди станут... Разве так можно? Разве вам не жалко, Кузьма Петрович?
   Кузьма наконец понял, в чем дело. Он усмехнулся, взглядывая на взволнованного юношу, и проговорил:
   - Так вот какое у вас важное дело! А я думал, в самом деле вы за делом. Вы, барин молодой, напрасно путаетесь не в свое дело. Чай, по младости. Коли жалко, вы бы тятеньку попросили внести мне денежки за залесских мужиков. Оно бы и в порядке было. Всего пятнадцать тысяч.
   - У отца нет таких денег, я просил! - серьезно проговорил Вася.
   - Ну, сами заплатите, коли у него нет.
   - Вы шутите, Кузьма Петрович? Разве можно теперь смеяться?
   Кузьма захихикал снова.
   - Как тут не смеяться? Пришел молодой барин и говорит: не получай, Кузьма Петрович, своих денег. Денежки-то у меня кровные, сударь, не барские, а кровные. Так как же мне не получать? Залесские мужики давно мне известны, знаю я мужика - сам мужик: понатужатся - внесут, а не внесут - сами виноваты. Дураков учить надо, а не то что потакать им? Разве я неволил их? Сами пришли: помоги, Кузьма Петрович. Так должен я свои-то кровные получить или нет? И слушать-то ваши слова - смехота одна. Вам бабы намололи, а вы... Напрасно изволили пожаловать, - сердито оборвал Кузьма. - Разодолжили, нечего сказать... Ха-ха-ха!..
   - Не сердитесь, прошу вас. Я не с тем пришел; не сердить, а объяснить пришел вам, Кузьма Петрович. Именно объяснить. Вы, верно, не верите в человека и про всякого думаете, что подлец, а я вот верю, и в вас верю. Вы только подумайте, Кузьма Петрович, разве для того живут люди, чтобы мучить слабых и беззащитных? Вот там у вас, - махнул Вася на двери, - лампада теплится перед образом Спасителя. Вы ведь знаете, чему учил он? Любить ближнего! А разве любите вы ближнего? Да и вам-то самому легко, что ли, так жить? Я полагаю, тяжело. Точно вы не знаете, как проклинают вас... Разве весело? Это ужасно! Из-за вас народ стонет, вы разве не слышите? Сколько разорения, слез-то сколько! И чего ради? Из-за чего сами-то хлопочете зло делать? Богатства ради? Так разве вы не богаты? Да и можно разве быть счастливым, если около вас все несчастливы? Вы, Кузьма Петрович, чуть-чуть подумайте, оглянитесь, сердце-то смягчите и поймите, что есть другое, настоящее счастье - делать добро, а не зло. Кузьма Петрович! - с мольбою в голосе воскликнул Вася, - не разоряйте Залесья, не разоряйте и без того нищий народ! Отсрочьте хоть на год взыскание. Умоляю вас ради страдальцев, ради самого вас.
   "Безумец" юноша, говоривший такие речи перед "Кузькой-живодером", никогда не дававшим никому пощады, смолк, и надеждой светился его восторженный взор. От волнения он был совсем бледен; крупные капли пота сбегали по белому его лбу. Какою-то наивной красотой сияло болезненное, необыкновенно серьезное его лицо. Из впалой и болезненной груди его вырывалось учащенное дыхание.
   Кузьма Петрович сперва слушал длинный монолог и взглядывал на тщедушную, долговязую фигуру барчука, как на веселое представление, но потом насмешливое выражение сменилось другим, угрюмым. Довольно потешаться. "Шальной барчук", пришедший поучать его, как жить, осердил Кузьму.
   - Тятенька-то ваш знает, какими делами вы занимаетесь?
   - Какими делами? - недоумевая, спросил Вася.
   - Да этими самыми, ась? Это по каким правам вы ко мне пришли экие речи говорить? Нынче и без того везде пошел соблазн, а вы, барчонок, вместо того чтобы наукам обучаться, людей стращатъ ходите. За это по головке не гладят. Вот сейчас урядника свистну, и... хорошо, что ли, будет? Тоже!.. Идите-ка с богом лучше да тятеньке скажите, что не годится за последышем не смотреть. То-то! Ах ты господи! Всякий щенок нынче учит.
   Вася никак не ожидал подобного исхода и совсем переконфузился. Долгим, странным взглядом посмотрел он на Кузьму, встал, тихо вышел из комнаты, тихо спустился на двор и в раздумье побрел по дороге, недоумевая, как Кузьма не понял таких простых вещей, какие он ему, кажется, так ясно объяснил.
   Впоследствии, вспоминая об этом эпизоде, Вася грустно улыбался над самим собой, но теперь ему было не до смеха.
   Печальный, возвратился он к брату и сказал:
   - Посылай корреспонденцию, Коля. Готова она?
   - Готова. Завтра утром отошлем.
   Вася прочел и остался доволен, но не совсем.
   - Очень уж ты Кривошейнова бранишь. Этим больше еще ожесточишь его. Я все-таки стою на том, что он не злодей, каким ты его описываешь.
   - А кто же?
   - Безумец. Не ведает, что творит.
   - Тогда все безумцы?
   - Все...
   - И следует, значит, прощать всем?
   - Прощать - да, но в то же время...
   Вася задумался.
   - Что же дальше-то? Говори, философ.
   - Нет, нет... не скажу. Я не знаю еще сам, что дальше! - прошептал Вася, пугаясь мысли, мелькнувшей в его голове.
   Тяжелые дни переживал юноша, испытывая муки сомнений, неясных дум в поисках за истиной. Много страниц исписал он в своем дневнике.
   - Да как же жить-то, что же делать? - нередко с тоскою шептал он по ночам, лежа в темноте с открытыми глазами.
   По-видимому, он был совершенно спокоен в ожидании продажи имущества залесских мужиков, так что даже старик Вязников немного успокоился, вообразив, что волнение, выказанное им, было только вспышкой горячего сердца.
   А между тем какие планы не копошились только в голове Васи, чтобы спасти мужиков от разорения! На действие статьи брата он мало рассчитывал.
  

XVI

  
   Николай засел за работу. Он принялся с увлечением, работал запоем, не отрываясь от письменного стола по нескольку часов сряду, так что Марья Степановна нередко приходила к нему и упрашивала его отдохнуть.
   - Изнуришь ты себя так, голубчик мой! - говорила добрая женщина, любуясь сыном. - Ты бы работал каждый день понемногу, а не то что сразу. Долго ли так и надорваться?
   Улыбаясь, слушал Николай, советы матери, обещал послушаться их и, разумеется, не слушался. Привычка к такой работе, нервной, спешной, укоренилась в нем давно и еще с малолетства, как у многих, очень даже многих русских людей. Надеясь на свои силы с какой-то удивительной бесшабашностью, обладая изрядной ленью, он привык откладывать всякое дело до последнего момента, рассчитывая, что он его одолеет, и, когда наступал такой момент, он принимался за него с лихорадочной поспешностью. Так бывало во времена студенчества, так было и теперь. Когда Николай был студентом, то по целым месяцам он ровно ничего не делал, не прикасался к тетрадкам и проводил иногда время самым нелепейшим образом, не умея, как вообще русские, распоряжаться временем. Перед экзаменами он обыкновенно просиживал несколько ночей и блистательно выдерживал их. Диссертацию он написал в несколько ночей и получил медаль. Способный, талантливый, быстро схватывающий, он действительно одолевал подчас трудное дело так скоро, что товарищи ахали от изумления, но зато и все работы его никогда не были первым нумером и носили следы легкости, как и все, за что он ни брался и что он ни делал. Все было недурно, но и только. Стройности, цельности, глубины не было.
   Отец давно замечал в сыне эту наклонность, загубившую стольких небесталанных людей на Руси, но вместо того чтобы приучить его к правильному труду, нередко восхищался быстротой соображения и легкостью, с которой все давалось способному мальчику, и таким образом способствовал развитию в Николае самоуверенности. Гимназия и потом университет не исправили Николая, и он переходил от безделья к лихорадочной работе и как будто даже гордился этим.
   Когда он принес первую свою статью в редакцию журнала и она была напечатана (и даже обратила на себя внимание), то Николай сознался приятелям, что написал ее, что называется, за один присест. Все приятели дивились этому и восхищались даже, только один студент из семинаристов укорительно покачал головой и заметил:
   - Не слушай ты их, Вязников, и не увлекайся сам. Если ты будешь так относиться к работе, никогда ты ничего выдающегося не сработаешь, и всегда твоя работа будет вторым нумером. Остерегись, пока не поздно, а втянешься - поздно будет. Надо прежде выучиться сидеть, и тогда можно работать.
   Но Николай сидеть-то и не умел. Он или "присаживался", или вовсе не садился. В нем сказывалась общая черта русского барства. Работать, как работают европейцы, мы не умеем, оттого и работы наши в большинстве случаев не идут выше второго нумера.
   Николай писал публицистическую статью; статья близилась к концу, и Николай был ею доволен. Когда он наконец кончил ее, он прочитал ее отцу и с понятной тревогой ждал его приговора.
   - Статья превосходная, горячая, страстная, в ней разбросано несколько хороших мыслей, но все-таки, мне кажется, ты мог бы написать лучше. Подожди-ка отсылать ее, мой милый! - сказал отец.
   Николай смутился.
   - Отчего подождать? Сам же ты говоришь, что статья превосходная.
   Вязников незаметно улыбнулся, заметив по лицу Николая, как больно кольнуло сына его замечание.
   - Я стою на том же, а все-таки подожди... дай вылежаться ей, просмотри снова, дополни, исправь. В твоей, статье нет законченности, и, кроме того, неверные факты, правда мелочные, а все-таки неверные. Это ведь вредит впечатлению. Из-за одного неверного факта могут не поверить всей статье. Ты очень торопился, мой друг, и... и не поработал как следует. Ты не сердись на отца.
   Николай вступил в спор, но должен был согласиться в Иваном Андреевичем, что многие сообщенные факты неверны и что некоторые положения требуют большего развития.
   - Вот видишь ли! Сам к этому пришел... - ласково заметил отец, оставляя Николая в полкой уверенности, что он "сам" пришел к сознанию недостатков своей работы.
   Время за работой летело быстро. По вечерам Николай играл с отцом с шахматы, гулял, играл на фортепиано. О Смирновых он совсем и забыл и даже удивлялся, как его могла занять такая кокетка, как Нина. Однако каждый раз, когда приходилось вспоминать Нину Сергеевну, Николай ощущал чувство оскорбленного самолюбия.
   Леночка реже бывала в Витине, несмотря на приглашение Марьи Степановны.
   - Совсем забыла нас! - упрекала Марья Степановна забегавшую на минуточку и вечно торопившуюся домой Леночку. - Что с тобой, Леночка? Или все с женихом сидишь?.. Так ты и его приводи.
   Леночка обыкновенно старалась замять такой разговор. Она отговаривалась хлопотами по хозяйству и недосугом.
   - Прежде находила досуг. Каждый день, бывало, навещала нас, а теперь совсем забыла!
   "То было прежде!" - подумала Леночка, горячо обнимая Марью Степановну и уверяя, что она не забыла и никогда ее не забудет.
   Николай изредка видал молодую девушку; она обыкновенно забегала на минуточку по утрам, когда Николай занимался. При встречах с нею он несколько удивлялся той сдержанной холодности, с которою она держалась с ним. Прежние товарищеские, дружелюбные отношения сделались натянутыми и церемонными. Ее веселость исчезла. Она была какая-то серьезная и нервная, словом, не та Леночка.
   - Елена Ивановна, вы, должно быть, на меня сердитесь? - сказал он однажды, нагоняя ее в саду.
   - Я?.. На вас? - проговорила она, вспыхивая.
   - Да как же? Когда вы были больны, говорили Васе, что хотели меня видеть, о чем-то переговорить, а вместо того совсем отвернулись от старого приятеля. Что это значит? О чем-то хотели поговорить, да так и не говорите?
   - Я хотела попросить у вас книг.
   - И до сих пор не спросили?
   - Некогда было, да и мешать вам не хотела... Вы работали...
   - И не стыдно вам, а еще приятель! Каких вам книг?
   - Вот об этом я и хотела спросить вашего мнения. Мне бы хотелось систематически читать...
   Николай горячо одобрил за это Леночку и обещал составить ей самый хороший подбор книг, которые предложил ей оставить у себя до будущего лета.
   - Летом приеду сюда, так вы меня за книги угостите вареньем своего изделия. Смотрите, непременно угостите! Григорий Николаевич не отрицает варенья?
   Леночка с раздражением заметила:
   - Вы пустяки говорите. Почем я знаю?
   - Как не знаете? И вы называете мой вопрос пустяками? Да, значит, вы до сих пор не изучили вкусов любимого человека! Это непохвально! - шутил Николай.
   Леночка так сухо отнеслась к этим шуткам и так сдвинула брови, что Николай тотчас же воскликнул:
   - Да вы опять? Ну, простите, я, право, не хотел рассердить... Я до сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что вы для меня не прежняя Леночка!
   Он так задушевно сказал об этом, а Леночка хоть и улыбнулась, как улыбалась всегда, всем лицом, но вслед за тем сделалась еще серьезней.
   "Совсем не та Леночка!" - подумал Николай.
   Ее холодная сдержанность очень ему не нравилась, даже несколько обижала его. Он приписал это влиянию Лаврентьева. Николаю хотелось по-прежнему быть на дружеской ноге с Леночкой, с которой, бывало, прежде они были неразлучны. Славная, честная, простая девушка невольно располагала к себе, но все попытки Николая были напрасны. Леночка даже отклонила его предложение читать вместе, как в прежнее время, под предлогом забот по хозяйству.
   Николая этот отказ совсем сбил с толку.
   "Уж не Отелло ли ее будущий благоверный?" - рассмеялся он.
  
  
   - Пора, однако, познакомиться и с диким человеком, - решил Николай, встречавший Лаврентьева раза два, когда был еще мальчиком, и однажды утром отправился к Лаврентьеву. Усадьба Лаврентьева была недалеко, всего в пяти верстах от Витина.
   Небольшой новый домишко и новые хозяйственные постройки глядели очень основательно и солидно, хотя и не архитектурно; видно было, что строитель на архитектуру не обращал ни малейшего внимания и более всего заботился о прочности. Такое же хорошее впечатление чистоты, порядка и благосостояния производила и небольшая деревня, почти прилегавшая к усадьбе Лаврентьева. Избы все были крепкие, исправные, крытые тесом, улица обсажена молодыми ветлами, в конце деревни стояла школа, около которой разведен был молодой садик. Мужики, которых Николай повстречал, тоже удивили молодого человека своим зажиточным видом, - словом, Лаврентьевка производила самое благоприятное впечатление и, по сравнению с соседними деревнями, являлась каким-то светлым пятном на фоне грязи и разорения.
   Николаю сказали, что Григорий Николаевич в саду гряды копает. Он пошел в сад - сад был очень небольшой, фруктовый - и издали заметил приземистую, коренастую фигуру с большой косматой головой, в белой рубахе и широких штанах, засунутых в высокие сапоги. Приблизившись, Николай увидал смуглого брюнета лет под сорок, широкоплечего, с могучей спиной, мускулистого, крепкого, с грубым, загорелым лицом, поросшим черными как смоль с легкой проседью волосами, что придавало физиономии несколько свирепый вид. Силою, здоровьем и выносливостью веяло от этой плохо скроенной, но крепко сшитой фигуры. В ней было что-то мужицкое. По виду и по платью Лаврентьева легко можно было принять за мужика и даже испугаться, завидев издали этого "лохматого медведя", как окрестил его сразу Николай.
   Но стоило только подойти поближе, взглянуть в небольшие карие глаза, чтобы впечатление испуга немедленно прошло и даже изумило вас приятной неожиданностью. Необыкновенно добродушно глядели эти глаза из-под страшных, нависших бровей, смягчая суровость лица.
   То же испытал и Николай, когда Лаврентьев, оставив лопату, добродушно встретил его, так сильно пожимая руку, что Николай чуть не вскрикнул.
   - Здорово, Николай Иванович. (Лаврентьев говорил: "Миколай Иванович". В речи его слышались простонародные выражения.) Давненько желал с вами познакомиться. Наслышаны о вас и статью вашу читали. Статья добрая, хорошая. Побольше бы таких!.. - говорил грубоватым тоном, полным задушевного добродушия, Лаврентьев, посматривая на молодого человека с каким-то особенным уважением. - Пойдемте-ка в горницу. Ишь солнышко подпекать будто стало. Вам-то с непривычки поди и неладно...
   Лаврентьев повел гостя в свою "избу", как назвал он небольшой свой домишко.
   Внутри "изба" оказалась очень опрятной и чистой. В ней было четыре комнаты, из которых две были пусты, - а две - убраны с спартанской простотой.
   - Хватит на наш век! - промолвил Лаврентьев, показывая гостю свое жилище. - Вот скоро и две горницы отделаем почище!.. - прибавил Григорий Николаевич, как-то радостно улыбаясь счастливой улыбкой. - Знаете, чай?..
   - Как же, как же!.. - ответил Николай.
   - Оно и еще краше станет жить-то. И вам спасибо, Николай Иванович... - вдруг сказал Лаврентьев, пожимая руку. - С Еленой Ивановной-то вы занимались, и вышел из нее человек, а не то что какая-нибудь легковесная дамочка...
   "Меня-то он за что благодарит?"
   - Так, вместе росли.
   - Одначе пора и водку пить. Пьете?
   - Нет...
   - И ладно делаете. Я так, грешным делом, выпиваю. Может, закусить хотите?.. Десятый час...
   Он вышел распорядиться. Тем временем Николай оглядел шкаф с книгами. Книги были все более сельскохозяйственные и серьезные. Кроме Гоголя, не было ни одного тома беллетристики.
   Лаврентьев скоро вернулся, но уже в поддевке из грубого серого сукна, причесанный и вымытый.
   - Что это вы церемонитесь со мной, Григорий Николаевич?
   - Нельзя, порядок нужен! - засмеялся добродушно Лаврентьев.
   "Нынче он все-таки почище стал!" - подумал Николай, вспоминая рассказы об его костюме и привычках и взглядывая на его жилистые, загрубелые, как земля, руки.
   Они разговорились. Николай заинтересовался беседой Лаврентьева, увидав в нем с первых же слов очень умного и своеобразного человека. Образованием, правда, Лаврентьев похвастать не мог, но зато в нем был громадный запас здравого смысла, он поражал меткими, оригинальными замечаниями и массой практических сведений и, видно было, близко и хорошо знал народную жизнь.
   - Братишка ваш, приятель мой Василий Иваныч, сказывал, что вы, Николай Иванович, хотите кое-что поузнать по крестьянскому обиходу. Так чем могу помочь - всегда рад. Дело это доброе, а то у вас в Питере насчет мужика здорово врут... Больше со слухов строчат... Иной раз читаешь, как брешет человек, даже с сердцов скверно выругаешься. Видно, и носом-то не нюхал, а строчит!
   Баба принесла водку и закуску, хлеб, масло и кусок солонины. Лаврентьев опрокинул в себя большой стакан водки и ел с большим аппетитом, запивая квасом.
   - Вот вы, Николай Иваныч, хозяйство мое увидите. Я вам покажу все, как есть, уж сегодня, куда ни шло, для дорогого гостя и работать не буду! - весело говорил Лаврентьев. - И на деревню пойдем, и школу посмотрим.
   - Живут у вас под боком мужики, как видно, хорошо, - сказал Николай.
   - Ничего! Бог грехам терпит!..
   Лаврентьев ни словом не заикнулся о том, кому мужики обязаны, что живут недурно, и что он для них сделал, а между тем сделал он немало.
   Николай слушал с удовольствием Григория Николаевича. Он и раньше слышал много рассказов про него о том, как он ни с кем, кроме мужиков, не водился, как его побаивались и не любили кулаки и презрительно относились помещики к его мужицкому образу жизни, какой популярностью и доверием пользовался он у крестьян, и невольно проникся уважением к "дикому человеку", забившемуся в деревню и, по-видимому, вполне счастливому и довольному своей жизнью.
   "Я бы не мог так жить!" - подумал Николай.
   В его беседе, заметил он, всегда было дело, факт, сведение, но как только Николай попробовал коснуться в разговоре искусства и завел речь об общих вопросах, так тотчас же увидел, что это закрытая, неведомая для него область. Тут Лаврентьев пасовал совершенно.
   "Неужели этот славный медведь мог увлечь такую отзывчивую натуру, как Леночка?" - спрашивал Николай и не находил ответа.
   А "медведь" уже звал Николая смотреть свое хозяйство.
   - А что же Василий-то с вами не пришел ко мне? - спрашивал Лаврентьев, выходя с Николаем из дома.
   - Вася с утра пропал. Я думал, что он к вам...
   - Нет, не бывал... Куда это он?.. А, разве не туда ли он пошел?! - вдруг вспомнил Лаврентьев и нахмурился.
   - Куда?
   - В Залесье! - сердито проговорил Григорий Николаевич. - Сегодня этот скот Кузька разоряет Залесье... Ужо, погоди, доберусь я до него! - прибавил Лаврентьев, вдруг сжимая кулак.
   В голосе его звучала такая ненависть, что Николай взглянул на Лаврентьева и удивился злобе, исказившей черты его лица.
   Николай почувствовал, что угроза эта - не пустые слова в его устах и что недаром Григория Николаевича звали "диким человеком".
   - Таких негодяев не жаль... Уж я его выслеживаю... Не миновать ему Сибирки, мерзавцу!.. Сколько бед он у нас творит, просто страсть!.. А Василий, пожалуй, туда пошел... У вашего братишки золотое сердце. Того и гляди... влопается... Знаете ли что, - дружески хлопая по плечу Николая, сказал вдруг Лаврентьев, - пойдем-ка в Залесье... Тут недалечко... боюсь, как бы что не вышло...
   Не успел он сказать этих слов, как во двор прискакал на маленькой лошаденке молодой парнишка и, спрыгивая с лошади, проговорил взволнованным голосом:
   - Григорий Николаевич! Беда у нас... Решает нас Кузька... Народ не дает... шумит... Тятька к тебе послал.
   - Тележку! - гаркнул Лаврентьев на весь двор. - Витинского барчука не видал там?
   - Кажись, там.
   - Живо! - скомандовал он. - Скачи, Федька, назад, скажи - сейчас буду. Идем, - отрывисто произнес Лаврентьев, обращаясь к Николаю. - Телега нагонит.
   Лаврентьев ходко зашагал, так что Николай едва поспевал за ним.
   Через несколько минут их догнала тележка, и они что есть духу помчались в Залесье, обогнав по пути скакавшего парнишку.
   Лаврентьев сидел угрюмый и только время от времени произносил совсем нецензурные ругательства.
  

XVII

  
   Большое, совсем оголенное село уж было близко, когда наши знакомцы увидали всадника, скакавшего навстречу, по дороге из Залесья. Через несколько минут мимо них промчался, насколько позволяли силы заморенной лошаденки под неустанными ударами нагайки, полицейский урядник. На зычный окрик Лаврентьева: "Что случилось?" - он, не оборачиваясь, махнул отчаянно рукой по направлению к Залесью и снова стегнул плетью лошадь.
   - Дьяволы! - выругался Лаврентьев. - Тоже из образованных! За воровство из думы выгнали, так он к мужику присосался! - пояснил Григорий Николаевич и с сердцем вытянул кнутом вдоль по спине своего взмыленного коня.
   Добрый рыжий конь, не ожидавший такого угощения, рванулся и понесся снова вскачь. Тележку подбрасывало, словно мячик, по выбоинам скверного проселка. Николай чуть было не выскочил и схватился обеими руками за края тележки, чтоб не упасть.
   - Непривычно? - обронил Лаврентьев, взглядывая, как неумело сидит молодой человек.
   - Ничего, скоро приедем, - отвечал Николай, стараясь глазами смерить расстояние, отделявшее их от Залесья.
   Село было близко, и он беспокойно всматривался вперед, волнуемый мыслями о брате. Он вдруг увидал, как из-за задов села показалась тройка и понеслась засеянным полем вперерез на дорогу.
   - Видите?
   - Вижу! Поди начальство утекает! Должно, пристав! - прибавил Григорий Николаевич, присматриваясь в сторону. - Кум мой! Со страху парнюга хлебушка не жалеет! Блудливы, как кошки, а трусливы, как зайцы. Черти! Сколько хлебов-то помяли!
   Небольшой тарантас въехал на дорогу, быстро приближаясь. Лаврентьев поглядел вперед и, замахав шляпой, крикнул, чтобы остановились. Две фигуры в форменных сюртуках привстали и замахали руками. Ямщик осадил тройку. Лаврентьев остановил коня. Николай увидал рядом двух господ, сидевших в тарантасе с испуганными возбужденными физиономиями.
   - Куда вы, Григорий Николаевич? - взволнованным голосом крикнул один из них, молодой еще, рыжеватенький господин в веснушках, с закрученными усами. - Разве не слыхали? Ворочайтесь назад... В Залесье бунт... чуть было нас не убили!
   - Ой ли, кум? - усомнился Лаврентьев. - Уж и убили!
   - Едва спаслись, спасибо старшине! - продолжал рыжеватый господин, не слыша или делая вид, что не слышал ядовитого замечания Лаврентьева. - Уж мы всячески убеждали их покориться закону... Какое! Настоящие звери... А мы-то чем виноваты?
   Он говорил торопливо, захлебываясь от страха и негодования, и поминутно оглядывался назад.
   - Вы, кум, толком сказывайте. Пороть хотели?
   - Ведь взыскать приказано. Надо было как-нибудь, а они, как идолы, уперлись, галдят - не согласны, не дадим... А толпа все больше... Вижу - сопротивление власти, никакие вразумления... Мы с ними, - указал он на спутника, - в правление, а оттуда задами... Старшина доложил, что они стали терзать волостного писаря и пой

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 302 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа