Главная » Книги

Сургучёв Илья Дмитриевич - Губернатор, Страница 2

Сургучёв Илья Дмитриевич - Губернатор


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

>
   Было жаль ту маленькую голубоглазую девочку, чужую дочь, которая часто присылала ему, когда научилась писать, письма. Их было тяжело читать. Начинались они, эти письма, так: "Дорогой мой и милый губернатор, папочка!" Раз она ошиблась и написала "губернитор". Он их бросал в нижний ящик стола, разборчиво писал ей коротенькие ответы и посылал в подарок куклы и раскрашенные книжки. Перед самым отъездом в Наугейм, дней за пять, он получил в заказном пакете кабинетный портрет. На фоне деревьев и какого-то смутно видного, очень высокого замка была снята девушка в длинном платье. Было странно, что голубоглазая чужая Соня выросла.
   Старшая же дочь, его родная, похожая на мать, запомнила, вероятно, скандалы и ссоры, ненавидела отца, который на весь дом кричал и топал ногами. Письма от нее были холодны, редки и почти всегда только поздравляли с высокоторжественными праздниками.
   Стенные часы сначала пошипели, а потом пробили восемь раз. В городе зажгли фонари, и синеватый свет перекосившимися, натрое разграфленными квадратами лег на полы темных комнат.
   Потихоньку поднялся губернатор со своего кресла и пошел в зал. Рояль стоял там же. Был он все такой же гладкий, скользкий, тяжелый. Губернатор погладил его рукою, потрогал крышку, улыбнулся.
   - Заперта, - невольно, сами собой, шепнули губы.
   Было ясно, что не будь тогда, одиннадцать лет назад, прозрачных августовских сумерек, жили бы теперь в этом доме две невесты, всегда около них толпилась бы молодежь, стоял бы вечный веселый шум, и этот самый, теперь немой, рояль играл бы под нежными пальцами волнующие, задумчивые вещи. А за чаем по утрам, когда в столовой бывает светло, когда круглые солнечные пятна, пересеченные тенью рамы, скользят по шкафу и полу, - шел бы то с грустью, то со смехом разговор о тревожных, всегда интересных, особенных девичьих снах.

V

   Началась прежняя, по внешнему складу, жизнь. Вице-губернатор, управлявший в его отсутствие губернией, человек робкий, молодой, заика, с большими, по жене, связями в Петербурге, не решался самостоятельно разрешать многих по существу незначительных дел, - и теперь, чтобы все это наладилось и вошло в колею, нужно было просиживать за столом целые дни, читать бумаги, написанные на ремингтоне, и толстые, разными нитками сшитые "дела" со множеством всяких отношений, рапортов и отписок.
   Приходили по утрам чиновники, все почтительные, в наглухо застегнутых сюртуках, и монотонно, как дьячки, тянули свои доклады. Если же чиновник оживлялся, на минуту замолкал, потом осторожненько, вкрадчиво кашлял в ладонь, делал один шаг поближе к столу, горбился больше прежнего, говорил изменившимся глухим голосом, - это значило, что чиновник собирается сделать донос.
   В приемной, где стояло зеркало в коричневой раме и кожаные стулья, всегда толпилось много народу. Сидели трактирщики, - выходцы из Калужской губернии, молчаливые, с намасленными, посередине расчесанными головами, в длинных просторных сюртуках с костяными пуговицами, и просили о разрешении биллиардов и поздней торговли. Сидели вдовы с жеманными, напудренными лицами, - эти хлопотали о пенсиях, смотрели жалобными глазами и каждую секунду готовы были всхлипывать и утирать слезы специально приготовленными маленькими шелковыми платочками. В стороне держались почтительные, необыкновенно вежливые, бритые, одетые в смокинги антрепренеры, приходившие умолять о допущении евреев, и самые задние, самые робкие, нерешительные стояли около дверей молодые люди в высоких воротничках с прошениями о местах.
   Нужно было читать эти листы, написанные с особым показным старанием, чистотою и почтительными, очень высокими, размашистыми заглавными буквами; нужно смотреть, представлены ли в надлежащем размере гербовые марки; нужно разговаривать, советовать, приказывать и упрашивать вдов, чтобы они не плакали.
   Все это утомляло, и когда кончался служебный день, губернатор любил сидеть у раскрытого окна, смотреть на бульвар, на далекие, уплывающие в другие края облака, и думать о всем том, что переменилось и что должно еще перемениться в его жизни.
   Однажды он увидел, что через дорогу, стараясь не запылить сапоги, переходит на бульвар какой-то высокий человек в серой круглой шляпе и морской накидке. Было в нем что-то знакомое, давно виденное и почему-то сразу, без всякой причины, его взволновавшее.
   - Свирин! - крикнул губернатор. - А ну посмотри в окно. Вон идет через дорогу в накидке. Это - не Ярнов?
   Свирин, устанавливающий в шкафу посуду, подбежал к окну с тарелкой в руках, прислонил ко лбу ладонь, прищурился, вгляделся и сказал:
   - Они самые! Ярнов. Постаревши немного.
   - Поди, позови его сюда! - нервно и торопливо по просил губернатор.
   Свирин засеменил было по комнате, но потом сообразил, сразу остановился и спросил:
   - А может, через окно ему покричать?
   - Через окно неудобно, - ответил губернатор, а вдруг не пойдет? Неловко будет. Догони его на бульваре и скажи, что я, мол, его очень прошу. Слышишь? Так и скажи: очень, мол, прошу.
   Свирин смешно, на цыпочках, балансируя двумя вытянутыми пальцами, побежал через кабинет. Губернатор видел, как с тою же смешной торопливостью он, словно по горячим углям, перешел через дорогу, особым Движением, приловчившись, по-солдатски, прыгнул через канаву и, подогнувшись под деревом, юркнул на бульвар.
   Ярнов был сыном видного провинциального чиновники. Отец его, статский генерал, надутый как спесь, жил рядом с губернатором, в том доме, где помещается теперь магазин "Американский свет". Когда он умер, то года через два Ярновы переехали в верхнюю часть города, на Грузиновку, а в этом доме прорубили посередине дверь, опустили окна, вместо ставней сделали железные сцепляющиеся решетки и сдали его в аренду под модный магазин. А тогда, когда жили рядом, сад Ярнова сходился с садом губернатора, и этот вот человек, за которым побежал Свирин, - тогда маленький, шаловливый мальчишка, - часто перелезал через забор, появлялся в доме, расхаживал по зале, выстукивал на и одним пальцем "Заиньку", играл с Катей и Соней в краски, в "Гусь, домой", в "Бом-бом - черт с помелом", в пятнашки. Мальчишка был он забавный, смелый, находчивый, - и губернатор часто, в шутку, угощал его пивом; тот охотно пил и просил об этом отцу не рассказывать.
   Когда он поступил в гимназию и дошел до шестого класса, образовалась у него своя компания: в саду и зимой, и летом постоянно вертелись какие-то гимназисты - озорники, курильщики и ухажеры. В этой компании деятельное участие принимал огромный, черный, весивший три с половиной пуда, пес Жук. Гимназисты выдрессировали этого Жука лаять на генеральские лампасы, и бывало так: стоит губернатору выйти в сад, как Жук мгновенно появлялся на заборе и, вытянув шею, закрыв глаза, свирепо, до слез лаял, выл, задрав голову и, как мельницей, азартно крутил хвостом.
   Когда губернатор к какому-то празднику получил большой орден с бриллиантами и об этом напечатали в газетах, на первом месте "Хроники", Ярнов, за своей очень размашисто сделанной подписью, прислал ему по городской почте вырезку из басни:
   "Осел останется ослом, хоть ты осыпь его звездами".
   Среди общего лакейского раболепства и втайне злобной приниженности губернатор любил быстроглазого, болтливого озорника, - теперь уже много, по политическим делам, посидевшего в тюрьме, состоящего под гласным надзором, исключенного из университета с третьего курса. Ярнов вошел в комнаты, как-то странно оглядываясь по сторонам, не зная, куда положить шляпу, где повесить свою накидку, в каком углу поставить палку. Свирин принимал у него из рук и то, и другое, и третье, и Ярнов молча благодарил его угловатыми, неловкими поклонами.
   Губернатор встретил его с улыбкой, - и улыбка эта была то заискивающая, как будто он боялся, что Ярнов сейчас осмотрится вокруг себя, молча же заберет свою шляпу, накидку и палку и, еще более согнувшись, уйдет туда, откуда пришел, - то улыбка эта была радостная и веселая, когда опять приходило воспоминание о том, как далекий, остроносый мальчишка, из которого теперь вышел угрюмый, близорукий человек, жадно, с сознанием преступности, пил пиво, охвативши обеими руками пузатый граненый бокал, и просил об этом помалкивать.
   Губернатор посадил его против себя и, все улыбаясь, вглядывался в знакомое, сильно теперь изменившееся лицо. Ярнов тоже разглядывал его, снял пенсне и, подышав на него, стал вытирать стекла помятым платком. От прежнего мальчишки не осталось и следа: это был высокий худой человек с тонким, довольно длинным носом и большими, очень утомленными, серыми глазами. Когда он смотрел через стекла, глаза эти были светлы и прозрачны, а когда снимал пенсне, то исчезала эта прозрачность, и серые кружки вокруг зрачков заволакивались туманом и делались мутными.
   "Вероятно, очки очень сильные", - подумал губернатор.
   Ярнов смотрел на губернатора и с любопытством, и со скрытой, казалось, насмешкой, и с настороженностью. Все время у него, видимо, вертелась мысль: "Что, собственно, сей сон значит, и на что это я мог понадобиться?" Когда-то ему нравился этот блестящий генерал, перед которым трепетала вся губерния, который красиво и лихо принимал парад в царский день и умел кричать команду так, что от восторга сжималась душа, хотелось поскорее окончить курс и тогда сделаться если не генералом, то хоть полковником. Но когда Ярнов узнал историю о том, как он выгнал из дома и жену, и дочерей, - историю, известную всему злорадному городу, - то в душе его, тогда еще гимназиста, поселились начатки первого, потом все более и более возраставшего и уяснявшегося раздражения.
   Некоторое время они сидели молча, не зная, как, с какого конца удобней подойти друг к другу. Губернатор первый начал разговор:
   - А сколько лет мы с тобой не видались? - спросил он.
   Ярнов не торопясь надел пенсне, - сидело оно у него нетвердо и все сползало на левую сторону, - и придержал дужку около переносицы. Как только глаза его взглянули через стекла, то сделались сейчас же светлыми, прозрачными и слегка насмешливо-лукавыми.
   - Сколько лет мы с вами не видались? - переспросил он голосом, которого губернатор не знал: был это тяжеловатый, несколько срывающийся басок. Такой голос бывает у людей, лишенных музыкального слуха, - сколько лет мы с вами не видались? Давненько не видались.
   - Давненько, брат! - ответил губернатор.
   Опять, как световое пятно, родилась перед глазами далекая, давно пережитая картина: жаркий жгучий день; за день так надоели все эти докладчики, просители, хлопоты, разговоры по телефону, руготня, бумаги. Хочется пойти в сад; там широкая, почти черная тень, как будто земля сочно полита водой, - но нельзя; сейчас же на заборе появится огромный, похожий на теленка, лохматый пес, выгнет спину, как верблюд, и начнет скандалить. Гуляет по саду Свирин, кучер, работает на клумбах садовник, - ничего; стоит показаться губернатору - беда.
   - А помнишь, - улыбаясь этому воспоминанию, спрашивает губернатор, - как мы с тобой соседями были?
   - Помню, - односложно отвечает Ярнов, и видно, что и в нем ожили те же переживания, которые занимают губернатора: шире растет улыбка, дальше отодвигается опасливость и настороженность, с которыми он вошел в этот дом.
   - А Жука помнишь? Этого окаянного, дрессированного? - спрашивает губернатор, и нет в нем ни болезни, ни тревог, ни дум, ни суровости: есть человек, который помнит жаркие дни, утомление, тенистый сад и неугомонного, своего неумолимого врага.
   - Еще бы не помнить, - отвечает Ярнов. - Его и помнить нечего. Он и теперь еще благоденствует.
   - Да не может быть! - изумляется и даже слегка вскрикивает губернатор, приподнимаясь с кресла. - Жук? Жив?.
   - Жив, - говорит Ярнов, - только ослеп на один глаз. На правый. Но все равно: если вы наденете красные штаны, взвоет по-прежнему.
   - И такой же по-прежнему толстый?
   - Такой же! - охотно отвечает Ярнов. - Что ему делается? Теперь от скуки воробьев ловит. В том и жизнь состоит.
   - Скажи на милость! - удивился губернатор, - Воробьев ловит, а? Чем занимается, старый черт!
   Странное дело: откуда-то явилось желание показаться Ярнову суровым, гневным человеком, перед которым, бывало, его важный, надутый отец трепетал, как осиновый лист, - и губернатор, нахмурив одну, бровь, спрашивает:
   - А за что же ты, братец мой, под надзор-то попал? За что в тюрьмах, как арестант, сидел? А? Не стыдно тебе? Ведь отец у тебя - действительный статский.
   - Ну и пусть действительный статский, - отвечает Ярнов и, словно от тяжелого воспоминания, отворачивается к окну: какие-то угловатые, угрюмые тени легли ему, как покрывало, на душу.
   "Должно быть, въелась в тебя в свое время эта действительная статскость", - думает губернатор, ярко представляет себе кудрявого, неумного, раздражительного чиновника, с тяжелыми, редко моргающими глазами, - и опять, стараясь быть суровым, спрашивает:
   - Ведь университет-то окончить надо?
   - На что? - отвечает Ярнов и пытливо, давно уже все решившими глазами смотрит на него. - Не надо.
   Губернатор замолчал. Долго и внимательно прислушивался он к чему-то на улице, потом сразу повернулся к Ярнову и тихо сказал:
   - Пожалуй, твоя правда. Я академию кончил, а вот, видишь, умираю.
   От этих слов, - как будто где-то выстрелили, - Ярнов насторожился. Внимательно взглянул он на губернатора, как-то, видимо, сразу, в одно мгновение охватил его глаза, лоб, уши, странно прижавшиеся к черепу, руки, сложенные палец к пальцу, и опять встретился со старыми, потемневшими, углубившимися глазами и ответил:
   - Вижу.
   - Правда, видно ведь, что умираю?
   - Правда. Видно, - равнодушно опять ответил Ярнов.
   Губернатор подумал немного, дрожащей рукою потер по лбу и добавил:
   - Вот то-то и оно. В Наугейме вот был. Лечился, - ничего, никакой пользы, - подумал, повертел пальцами и сказал. - Жарища там адская. Понимаешь? Градусов по 27 в тени. И это, брат, утром, часов в восемь. Беда прямо. Хоть караул кричи. Когда ходил в ванну, всегда на углу трех евреев встречал. Стоят с зонтиками и разговаривают. Каждый божий день! И черт его знает, о чем это можно каждый день разговаривать!.
   Ярнов молчал. Ему было, видимо, скучно, и он подолгу смотрел то на письменный стол, то на печку с цветным кафелем, то на портрет Лорис-Меликова..
   Губернатор сидел в глубоком плюшевом кресле, и пальцы рук его, ладонями приложенные друг к другу, заметно дрожали. То и дело проводил он ими по лбу, словно вытирая пот. Что-то, по-видимому, он хотел сказать, но не решался и, чтобы скрыть это от Ярнова, внимательно приглядывался к чему-то на улице, делал вид, будто там происходит интересное, занятное происшествие.
   В Троицком соборе зазвонили к вечерне - значит, наступило четыре часа. Завтрашние именинники должны собираться в церковь.
   День на дворе стоял ясный, тихий. Небо было еще синее; бульвар был еще зеленый, но уже веял откуда-то прохладный ветерок; вечера бывали уже холодные, и чувствовалось в этом, как аромат в дорогом вине, приближение осени, - осени в этих местах чудесной, нежной, похожей на загрустившую прекрасную, женщину. Всегда в августе, после того, как наступит четыре часа и в Троицком соборе зазвонят к вечерне, облака похожи на белые, важные, таинственные корабли. Плывут они куда-то друг за дружкой, как птицы осенью в чужие края, - плывут медленно, глядя на широкую землю, плывут бесшумно, как время, и немного, кажется, задумчиво.
   - А я, брат, - потихоньку, как будто передавая секрет, большой и опасный, вдруг после долгого молчания заговорил губернатор, - вот теперь подолгу сижу здесь у окна и вспоминаю, как вы, детьми, бегали тут и мешали мне. А там, в зале, кто-то играет полонез из "Миньон". Играет, понимаешь, а сам, видно, тревожится, ждет чего-то, - важного письма, например. Сыграет тактов пятнадцать, дойдет до трудного места - и опять сначала. И, брат, становится обидно...
   Ярнов удивленно посмотрел на него.
   - Чего же вам обидно? - спросил он.
   Так сразу стало ясно, что губернатор - теперь больной, одинокий старик, хилый и беспомощный, и уже не пройти ему больше по соборной площади перед войсками, уже не прокричать ему после молебна широкого, громкого и раскатистого приветствия, от которого загораются глаза и музыкантам хочется поскорее грянуть марш.
   - А вот и сам не знаю, - ответил опять, словно по секрету, губернатор, - и сам не знаю. Письма вот пишут мне. Вот покажу тебе, какие письма.
   Тяжело, по-стариковски, схватившись сначала за ручки кресла, он поднялся, пошел к столу; из бокового выдвижного ящика достал несколько писем в белых конвертах, с круглыми почтовыми штемпелями и подал их Ярнову. Тот, повернувшись к свету, начал читать. Первое письмо начиналось так:
   - Издыхаешь, собака?
   Дальше шли ругательства и проклятия. Писали, видимо, чиновничьи руки. Это чувствовалось и в конструкции предложений, и в манере расставлять знаки препинания. Ярнов читал строки, в которых до ужаса, видимо, боялись обнаружить почерк, в которых сквозил отчаянный страх быть узнанным и в то же время - неудержимое желание крикнуть от дикого восторга, растоптать чужой труп, осквернить ненавистную могилу, - читал и улыбался. Потом переложил - эти письма на окно и сказал:
   - Ругают, а боятся. Почерки-то выворачивают. А когда вы умрете, то, вероятно, будут бояться вас и мертвого. И только писцы из губернского правления будут на пасху приходить к вам на могилу и христосоваться. Знаете, как христосуются с покойниками? Два человека катают по могиле друг против друга крашеные яйца, и один говорит: "Христос воскрес", а другой отвечает! "Воистину воскрес". И так до трех раз. А потом выпьют водочки и красные скорлупки бросят вам на памятник.
   Ярнов оживился и с легкой, насмешливой улыбкой разглядывал губернатора.
   - А какая же вы, в сущности, собака? - спрашивал он. - Семью вы разогнали. Ну? Никто вас не любит. И сидите вы вот теперь в вашем штатском платье. И жилет у вас вон уже не совсем чистый. И еще два дня вы носить его будете. А губернатору в грязном жилете ходить в высшей степени неприлично. И нужно вам какую-нибудь Мистификацию Ивановну.
   - Какую Мистификацию Ивановну? - удивился губернатор.
   - А это я так прачек зову, - ответил Ярнов, - московская привычка. У меня была в Москве прачка, рябая баба. Так, бывало, радуется, когда ее назовешь Мистификацией Ивановной. "Вроде как, - скажет, бывало, - опера".
   Губернатор поморщился, словно хотел рассердиться, но это чувство, видимо, не задержалось в нем; он притронулся к рукаву Ярнова и спросил:
   - Слушай, Вася. Вот ты учился в университете, жил в Москве; скажи, пожалуйста, ты бывал у них на Никитской?
   - Бывал, - ответил Ярнов.
   Глаза губернатора блеснули. Быстрым, неожиданно сильным движением он придвинул кресло к Ярнову и со страшной жадностью скорее все узнать, все спросить о том, чем он не интересовался, о чем не думал целых одиннадцать лет, заговорила:
   - Вот и отлично. Вот и отлично, что ты бывал у них. Ты, брат, прости, что я зову тебя на ты. Ну какой же ты для меня - вы? Ведь тебя еще вот такого пильзенским пивом поил. Ну, скажи же мне, как они там, в Москве-то, живут? На Никитской?
   - Да что ж я вам скажу? - спросил Ярнов.
   - Ну как что? - губернатор опять заволновался, опять двинул креслом так, что его колени коснулись Ярнова. - Как они там живут? Какая у них квартира? На Никитской?
   - На Никитской, - ответил Ярнов, высоко поднимая брови и наморщивая лоб, - да что ж? Живут они хорошо; квартира у них небольшая, четыре, кажется, комнаты. - Ярнов подумал, мысленно сосчитал и сказал: - Ну да, четыре. Комнаты хорошие, просторные. Три женщины - три комнаты. Одна - общая: тут и столовая, и гостиная, и приемная. Тут и пианино стоит. Народ у них всякий бывает. У Кати жених есть, чиновник какой-то судейский, с законом на кокарде. Ну-с? Еще что? - и Ярнов припоминал, - Писатели к ним захаживают; сидится у них хорошо, уютно. Катя - красивая. Высокая такая, стройная. С карими глазами, умными такими, холодными. Хотела поступить на драматические курсы, но потом раздумала. Занимается фотографией.
   Губернатору почему-то было приятно, что Катя умная и холодная и что на драматические курсы она не поступила.
   - Ну а жена как? - торопливо спросил он, и голос его дрогнул: сейчас же стало ясно, что об этом не нужно было заводить речи. Он знал наверное, что тогда же, после отъезда из города, у ней все было кончено с любовником, помещиком Броцким. Броцкий приезжал в Москву; у них произошло какое-то объяснение, после которого он уехал, а с тех пор, за все одиннадцать лет, ни разу там не показывался.
   - Да что ж? - опять поднимая свои полукруглые, густые в начале и тонкие в конце брови, ответил Ярнов. - Живет...
   - Постарела? - тихо спросил губернатор.
   - Есть этот грех, - не сразу, с какой-то укоризной сказал Ярнов. - Голова поседела. И глаза у нее всегда печальные, не улыбающиеся..
   - А красивая? - опять тихо спросил губернатор. - По-прежнему?
   - Красивая... Высокая такая, стройная, строгое лицо, - похожа на французскую императрицу.
   И сразу в душу вошло утомление. Ослабли и опустились напряженные руки. Медленные, круто и больно поворачивающиеся круги заходили в голове, и нужно было прислонить ее, чтобы легче, дышалось, к верхушке кресла. Опять перед глазами заструился выходящий из земли густой серый туман, и хотелось, чтобы появились в комнате большие крылья и скорее разогнали его, чтобы опять можно было смотреть ясными глазами, чтобы скорее застыли в них постыдные, неожиданные слезинки, - и не было сил оттолкнуть назад, к окну, кресло.
   "Высокая такая, стройная; Похожа на французскую императрицу, - бесконечно, как близкий звон, и беспрерывно звучало в ушах, - высокая такая, высокая такая... На императрицу... На французскую императрицу..."
   Чтобы отогнать от себя эти навязавшиеся слова, губернатор опять начал думать о том, как, хорошо, что Катя не пошла в актрисы: сейчас же вспомнился целый ряд антрепренеров в смокингах, гордых актерских лиц, принужденных, бывало, идти в губернаторскую канцелярию и, краснея, еле слышными, лепечущими фразами просить восемнадцать рублей на выезд из города, - прекрасных, грустных, талантливых женщин, живших поневоле на содержании у купцов с корявыми лапами.
   - Ну а Соня? - спросил губернатор через силу, чтобы не выдать охватившего его волнения, и когда открыл глаза, то увидел, что Ярнова в кресле уже нет, а ходит он гулкими, крупными шагами по кабинету, как-то странно раскачиваясь, согнувшись, заложив руки в карманы, и лицо у него, все время холодное, спокойное, слегка ироническое, вдруг завяло, обвисло, и казалось, что щеки опустились, как легкие, колыхающиеся при движении мешки.
   - Ну а Соня как? - повторил свой вопрос губернатор.
   - Я уже сказал, как! - раздражительно ответил Ярнов...
   Губернатору показалось странным это непонятное, сразу откуда-то появившееся раздражение, и он спросил:
   - Чего ж ты сердишься?
   - Я не сержусь, - более мягко и примирительно ответил Ярнов.
   - А Соня - красивая?
   - Красивая! - недовольно буркнул Ярнов.
   - Карточку она мне свою недавно прислала. Как раз перед отъездом в Наугейм. Большая уже. Невеста. В длинном платье.
   Губернатор поднялся с кресла, не сразу нашел в карманах ключи, подошел к столу и из того же ящика, из которого доставал, чиновничьи письма, вынул кабинетную карточку, завернутую в прозрачный конверт.
   - Вот посмотри-ка! - сказал он, протягивая Ярнову карточку. - Похожа?
   - Похожа! - не глядя на портрет, опять недовольно буркнул тот.
   - Что за черт! - подумал губернатор. - Чего он злится? И вдруг все стало ясно. Голубоглазая девушка. Длинноносый студент с угловатыми плечами. Частые встречи, уютные комнаты, кругом все полно женским обаянием.
   "Эге! Вот оно что!" - подумал губернатор и опять, уже с затаенной мыслью проверить предположение, сказал:
   - Да ты на карточку-то посмотри. Что ж ты, не глядя, говоришь - "похожа".
   Ярнов досадливо сделал крутой поворот, мельком взглянул на портрет, который губернатор держал в руке на далеком расстоянии от глаз, и по-прежнему пробормотал:
   - Похожа! Очень! Весьма!
   Губернатор молча вложил карточку в конверт, опять спрятал ее в стол и щелкнул ключом.
   Медленно, протяжно в надтреснутый, печальный колокол зазвонили к вечерне в армянской церкви, - там, где-то за бульваром. Это значило, что наступило пять часов. Скоро что-то дрогнет в воздухе, и начнет умирать день, миллионы лет ждавший своего рождения.
   Ярнов собрался уходить и искал, в каком углу он поставил палку. Губернатор заволновался. Все время он чувствовал, что его охватывает какое-то не вполне уяснимое, но острое, захватывающее дух и мысль желание: оно приближалось к сердцу, сокращало его больные, нервные движения и мучило, и радовало, и волновало. Ярнов, беспокойно прищурив близорукие глаза, искал палку, и губернатор молил бога, чтобы она подальше куда-нибудь запропастилась. Что-то нужно было делать сейчас же, безотлагательно, - иначе все пропадет; о чем-то нужно было просить этого человека с серыми глазами, у которого, теперь ясно, что-то было с Соней: наверное, она не полюбила его.
   - Ну, я пошел! - сурово сказал Ярнов и протянул руку. - Шестой час уже. До свидания, ваше превосходительство. Желаю вам..
   И опять завертелись в голове медленные, круто поворачивающиеся круги, и опять потянулся удушливый, вяло, ко густо поднимающийся туман, и как то сами собой пошли мелкие, просительные слова, которых никогда, ни разу в жизни, не говорил и не произносил губернатор.
   Ярнов сначала не разбирал его задыхающихся фраз, но потом, когда первое, самое острое волнение прошло, стало слышно, как просит старик:
   - Напиши, что умираю, что скоро конец, что я ничего не прощаю себе, мучаюсь. Пусть придут сюда. Ты понимаешь меня? Пусть придут сюда, ко мне. Мне вот хочется, чтобы играли на рояли, а я бы издалека, вон оттуда, из сада, слушал. Я, - оживленно приближаясь к Ярнову, дыша ему в лицо, заговорил губернатор, - я в отставку подам, поедем в какое-нибудь имение, - знаешь? Такие бывают в Орловской, Тамбовской губернии. С садом, со старым домом. Поедем и ты с нами. И Жука прихватим, а?
   Лились сами собой долгие, накопившиеся слова, поднимавшиеся с какого-то незнаемого, черного дна, и когда губернатор открыл глаза, то увидел, что он держит Ярнова за руку, а тот смотрит в окно, и серые, большие, прежде всего заметные в нем глаза думают.
   - Напишешь? - спросил губернатор.
   Ярнов еще помолчал; было видно, как глаза его за чем-то проследили на улице и медленно повернулись направо.
   - Напишу! - тихо ответил он.
   Губернатор выпустил его руку.
   Когда Ярнов пошел и был уже в коридоре, губернатор что-то вспомнил, не ступая каблуками, перебежал по комнате и крикнул ему вслед:
   - Скорее напиши!
   Странно, отдаваясь эхом в гулких комнатах, прозвучали эти слова. Губернатор прислушался к далеким, уже замолкающим шагам. Они у всех и всегда исчезали одинаково: сначала громкие и отчетливые, потом стихающие в зале и еле слышные, совсем в один тупой, сплошной звук слившиеся в коридоре.

VI

   В этот день приезжал еще вице-губернатор, молодой человек в белом жилете на слегка располневшем животе. Вице-губернатор делал все время вид, что очень рад приезду губернатора; говорил, заикаясь и глотая слова, о том, что без него ему по неопытности было трудно управлять губернией; передавал приветы от жены, а в глазах все время неотступно скользила и жадными блестками играла мысль: "Конечно, у жены - большие связи, и я выйду в люди; но как мне хочется этого поскорее! Ты уже стар, тебя за твою службу любят и ценят в Петербурге. Сам министр пишет тебе собственноручные письма и спрашивает советов. Если бы ты захотел, то давно бы управлял большой губернией и получал бы в год восемнадцать тысяч. Но ты стар, скоро умрешь, и тебя ничто уже не интересует. Помоги же мне. Дядюшка, заседающий в Совете, скажет свое слово, а ты скажи свое. Скажи, что я мастер управлять губерниями, что у меня - большой административный талант и опыт, и что по моим заслугам мне давно бы пора дать самостоятельную должность".
   Вице-губернатор долго говорил о том, какие меры принимались за лето для предупреждения эпидемии; что в Ивановском уезде выяснился полный неурожай; звал в кинематограф "Рококо", где демонстрировались виды Сорренто.
   - П-п-превосходные виды! - говорил вице-губернатор, и от напряжения, с которым, выговаривал трудное слово, краснел, конфузился и, чтобы не заикаться, ел из красной коробочки какие-то продолговатые, с печатными словами лепешки. Лепешки эти, которые он всегда носил в жилете, давали ему возможность говорить некоторое время не заикаясь; тогда он подтрунивал над собою и рассказывал о каком-то профессоре, у которого ему пришлось учиться в университете.
   - Я заикаюсь в начале слова, - говорил вице-губернатор, - а вот тот заикался в конце. Бывало, скажет фразу: "будем продолжать" и не остановится; "жать, жать, жать..."
   Было приятно слушать рокочущий баритон вице-губернатора: Было приятно, что совсем не нужно стараться понимать его: пусть говорит. Было хорошо сидеть и думать о том, как прелестна земля и вечер, зеленый, уже умирающий бульвар. Шли думы о том, что если права религия, то душа после смерти будет три дня витать около тела, вот по этим комнатам, - будет она грустна, печальна и впервые увидит того человека, в котором жила столько лет. Душа человеческая всегда представляется в виде женщины, сотканной из матового, похожего на туман воздуха: глаза у нее большие, неуловимого цвета, и волосы длинные, густые и мягкие, рассыпаны по прекрасным плечам. После трех дней придут ангелы, возьмут ее под руки, поведут по мытарствам, и увидит она за сорок дней все грехи своей жизни, вольные и невольные. Потом поведут ее на поклонение к богу. Бог будет сидеть на престоле. Несомненно, он улыбается, когда к нему на поклонение приходят души людей, которым на земле очень хотелось быть губернаторами...
   Часов около девяти, когда начала всходить луна и по городу - по крышам, церквам и тротуарам - поползли странные, осторожные, что-то замышляющие тени, губернатор взял Свирина и пошел с ним на гору, к кафедральному собору. Давно он слышал, что оттуда открывается чудесный вид на город, но все как-то, за всю жизнь, некогда было сходить и посмотреть, да и неловко, казалось, заниматься губернатору рассматриванием видов.
   Потихоньку, чтобы не беспокоить сердца, шли они по бульвару. Бульвар был большой, в несколько расходящихся аллей, темный, пустынный. Город закрывал свои магазины, тушил огни, уходил в театры, кинематографы, а на бульвар сходились осторожные парочки, садились на низеньких скамьях, стараясь спрятаться от лунных пятен, шептались о любви и крепко, беззвучно целовались.
   Чтобы попасть на гору, нужно было свернуть с бульвара и пройти мимо электрической станции. Остановились пред ее огромными, разделенными на квадраты крупных стекол, окнами. Станция была ярко и ровно освещена синеватым светом; блестели части машин, вертелись ремни, ухал расходившийся и, казалось, почему-то на черного медведя похожий, мотор. Сидели двое рабочих в неподпоясанных блузах: один, опершись на руку и заломив голову вверх, спал, а другой, перегнув газету на восемь частей, читал и ел хлеб.
   Пошли дальше, попали опять в темноту, спотыкались о какие-то камни, и тут заговорил Свирин, на этот раз уже сурово, тоном осуждения:
   - Вот еще не могу я понять телефона! И как это так сделано, - ума не приложишь! Мне сказывали, что от телефона может у человека грызь приключиться.
   Направо от тротуарчика, по которому они шли, был парк; в нем по весне бывает много соловьев; в кем, около каменной беседки, отравился нашатырным спиртом секретарь, городской полиции, обвиненный в растрате.
   Налево, через широкую дорогу, помещалась и сама полиция. В одном окне, во втором этаже, горел свет, но этакого не было видно. На каланче всегда, и днем, и ночью ходит дежурный солдат и посматривает на город. Затем начиналась широкая площадь, и в конце ее стоял белый, от луны издали кажущийся горбатым, собор.
   На этой площади губернатор принимал парады в царские дни. Тянется, бывало, молебен, гнусавит что-то славянскими словами Герман, в своем круглом облачении похожий на позолоченную заряженную пушку; в высоком соборе с чугунными выпуклыми плитами вместо пола сыро, зябко, - и чувствуется, что там, на площади, ярко и тепло; собрались солдаты, лежат на траве блестящие трубы, в козлы составлены ружья.
   Но вот затрезвонили, - все бросились, на свои места:, на левом фланге обвились на солдатских плечах, как змеи, огромные, к концу расширяющиеся геликоны: длинной шеренгой, как по линейке, развернулась человеческая ровная цепь; вытянулись около своих частей изящные офицеры; потеет, держа рапорт за поясом, толстый, перетянутый шелковым поясом, командир.
   Хорошо тогда выйти из собора, прищуриться от теплого солнца и твердыми, начальническими шагами, натягивая на руку узкую перчатку, чувствуя себя на глазах густой, привыкшей к будням толпы, - направиться к фронту, принять, не читая, рапорт от вытянувшегося по швам полковника, потом, со свитой позади, обойти линию и громко, с торжественными паузами выкрикнуть приветствие войскам.
   Прогремит солдатский гортанный, слившийся в один неразборчивый звук, ответ, загремит всегда нетерпеливая музыка, сольется с ней бесконечный крик, раздастся теноровая команда на церемониальный марш: хорошо тогда вскочить в коляску, блеснуть на солнце бриллиантами орденов и на мягких, чуть слышно подпрыгивающих шинах, в пальто, небрежно накинутом на одно плечо, с оттопыривающимися эполетами, - поехать домой, обгоняя пестрые, облитые утренним еще солнцем, группы женщин, почтительных, низко кланяющихся людей, и слышать вслед:
   - Губернатор! Губернатор!
   Бывало, всегда жаль черного Германа, который в запертой карете, как в большой коробке, тихонько слет в свое роскошное, но угрюмое и молчаливое монастырское подворье.
   Теперь по этой площади, часто видавшей его таким блестящим и нарядным, тихо, опасаясь за больное сердце, идет губернатор в штатском платье, Которое делает его как будто ниже ростом. Сзади него осторожно шуршит тяжелыми сапогами тоже что-то вспоминающий, что-то сосредоточенно обдумывающий Свирин.
   Когда подошли к собору близко, то он, освещенный с юга месяцем, перестал казаться горбатым и выглядел молодым и новым.
   На лестнице колокольни, около сигнальной проволоки, сидел задремавший сторож.
   Окна собора, высокие, византийские, заделанные узорчатой, кружками, решеткой, были так странно освещены, что казалось, оттуда, изнутри кто-то смотрит; пришла мысль, что если лунным предосенним вечером долго смотреть на тихую, молчаливую церковь, то можно - поверить, неожиданно и легко, в божье бытие.
   - Где же гора? - спросил губернатор.
   - А вон там. Через ворота пройти, - ответил и указал прямо Свирин.
   Пошли через ворота. Зашуршала суховатая трава. Что-то белое, как широкий столб, вырисовывалось на темном фоне. Это было неожиданно и почему-то жутко. Губернатор остановился и, стыдясь своего внезапно явившегося волнения, спросил:
   - А это что такое?
   - Где? - спросил, тоже что-то разглядывая, Свирин.
   - Да вон прямо, белое.
   - Ах, это! Свирин сразу догадался и объяснил: - Это памятник на могиле полковника Белогривова. Во время покорения Кавказа зарезан был. Туземцы, татарва, на сорок частей его рассекли и собакам бросили. Ну вот потом косточки собрали, привезли сюда, - он уроженец здешний, - похоронили вот здесь, на самом видном месте... Крест поставили.
   - Крест? - с каким-то тревожным, внезапно родившимся чувством спросил губернатор и слегка отшатнулся назад.
   Свирин в темноте не заметил того движения и спокойно пояснил:
   - Ну да, крест. Самый обыкновенный. Рублей сто восемьдесят стоит.
   - Рублей сто восемьдесят, - повторил механически губернатор.
   - Не больше, - сказал Свирин, - мраморный он, но, по-моему, фальшивого мрамора. Жилка в нем не настоящая. Полковнику можно было бы и получше. Герой! На сорок частей расхватили. Св-волочь народ!
   Дрожали ноги. Стоять было тяжело. Губернатор, чувствовал, что он первый раз в жизни переживает это странное, о чем-то догадывающееся чувство. Откуда оно? Почему? Нельзя объяснить. Нужно было идти вперед, а ноги не двигались... Хорошо, что стояли в тени, которую давали широко свисавшие через каменный забор, тихо шелестящие сонные деревья.
   - Крест... - вертелась в голове все время, как вода, ускользающая мысль, - крест...
   - Подойдем туда? - своим ясным, грубоватым голосом спрашивал около самого уха Свирин. - Там скамеечка есть. Со спинкой. - И с улыбкой добавил: - обыкновенно здесь возлюбленные ютятся. Как тараканы, смотришь, по вечеру сидят. Ну, а теперь время видное, луна, - ну, вот на бульвар пошли. Там пониже, потеплее... Люди-человеки!
   Каким-то чудом сделала первый шаг правая нога, и, пока подошли к кресту, показалось, что прошли много верст, самых утомительных. Хорошо было сесть на скамейку, правда, удобную, с отлогой спинкой. Можно сидеть не согнувшись, а откинувшись назад и смотреть прямо на торжественно освещенное небо, похожее на мантию царя, который хочет завоевать всю землю.
   Губернатор сидел один: Свирин устроился где-то позади, у памятника, на ступеньках, и был не виден.
   Невольно, сами собой, слились в одно целое, неразрывное два слова, - одиннадцать лет, никогда не теряя своей свежести, живущие в памяти, заполонившие ее одной думой, - два слова, робко, чуть слышно когда-то сказанные в сумерки, - сказанные туда, вниз, на тротуар, какому-то ожидающему человеку:
   - На горе, у креста...
   "Вот она, гора. А вот и крест", - сами собой шептали губы, - "вот она, гора. Вот он, крест", - тихо повторялись, Как эхо, эти слова в мозгу, в сердце, во всем существе, во всех прожитых днях и ночах, во всех думах, во всем озлоблении, которое не уходило из души за эти одиннадцать лет. Создалась новая фраза, - горькая, вопрошающая, укалывающая, как жалом.
   - Так, значит, здесь? На этой горе? У этого креста?..
   И образ стройный, который вырастал перед закрытыми глазами, образ обаятельный, который так тогда обидел душу, образ, похожий на французскую императрицу, спокойно, как в ту последнюю ночь, одиннадцать лет тому назад, любуясь своим спокойствием и презрением, ответил:
   - Да, здесь. Вот здесь. На горе у креста...
   Стала ясной и близкой истина, - вся, как в больших томах мудрости, заключающаяся в звучном, коротком, пятибуквенном слове.
   Губернатор потихоньку открыл глаза и посмотрел вокруг себя: много справа и слева деревьев, сзади - крест и собор; прямо, шагов через двенадцать, - обрыв, вероятно, глубокий, потому что маленьким кажется там, внизу, расположившийся город.
   Неизвестно почему, но сразу пришло в голову, что в то время, когда его жена ходила сюда на гору, к кресту, для свиданий с Броцким, тогда не было электрической станции, которую построили семь лет тому назад: на ее месте был в то время пустырь, заросший лопухами. Не было, вероятно, и этой скамейки: эта скамейка новая, крепкая, поставленная весной, в марте, когда везде в городе выставляют зимние рамы, привешивают у ворот скворечни, открывают к благовещению пчел, рыхлят в огородах землю...
   Сделалось необходимо нужным, существенным убедиться в этом сейчас же.
   - Свирин! - опять, закрывая глаза, говорил губернатор.
   - А? - слышится ответ.
   - Поди сюда...
   Зашуршала трава. Крякнув, поднялся Свирин, отряхнул, слышно, пыль с колен. Подошел. Стоит близко, ждет.
   - Посмотри-ка, - сказал губернатор, стараясь быть небрежным. - Эта скамья, на которой я сижу, новая?
   Свирин наклоняется, сопит,

Другие авторы
  • Тихомиров Лев Александрович
  • Иванчин-Писарев Николай Дмитриевич
  • Вега Лопе Де
  • Фукс Георг
  • Крюковской Аркадий Федорович
  • Орлов Е. Н.
  • Мартынов Авксентий Матвеевич
  • Опиц Мартин
  • Каратыгин Вячеслав Гаврилович
  • Аксаков Александр Николаевич
  • Другие произведения
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Егор Петрович Ковалевский
  • Кармен Лазарь Осипович - Маленький человечек
  • Шевырев Степан Петрович - Герой нашего времени
  • Розанов Василий Васильевич - В нашем учебном мире
  • Житков Борис Степанович - Орлянка
  • Зайцевский Ефим Петрович - Денису Васильевичу Давыдову
  • Козачинский Александр Владимирович - Козачинский А. А.: биографическая справка
  • Кервуд Джеймс Оливер - Скованные льдом сердца
  • Немирович-Данченко Владимир Иванович - С дипломом!
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Сочинения в прозе и стихах, Константина Батюшкова
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 215 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа