Главная » Книги

Толстой Илья Львович - Труп, Страница 4

Толстой Илья Львович - Труп


1 2 3 4 5 6 7

редкие прохожие, спеша и укрываясь поднятыми воротниками, перестали совсем подавать.
   В один из таких дней Иван Петрович прошатался по улицам до обеда и не добыл ничего.
   Хмель стал понемногу исчезать, и на смену ему заговорил настоящий мучительный голод человека, несколько дней не евшего.
   "Пора, пора, - говорил он себе, - вот если бы теперь выпить последний стаканчик для смелости - и кончено, умереть. Один бы только стаканчик за гривенник. Но где достать гривенник? На улицах пусто, метель. Пойду к Леночке, попрошу, авось не откажет, она добрая, хорошая". И он быстро и решительно направился к Проточному переулку.
   Взойдя в сырую, плохо освещенную, убогую комнатку, ему показалось, что он попал в рай. "Как здесь хорошо, как уютно, - подумал он, осматриваясь. - Нет, не останусь, сейчас же уйду, а то никогда не решусь, нет, только бы дала гривенник". И он, странно ежась, стал у нее просить денег.
   Это был первый случай, что он просил у нее на вино, и она удивленно на него посмотрела.
   - Нет, Иван Петрович, я вам на вино денег не дам, - решительно отказала она, - и так вы уж три недели пропадали, посмотрите на себя, на что вы похожи, как вам не стыдно.
   - Не дадите, не дадите, в последний раз, больше никогда не буду просить, дайте хоть гривенник, Елена Ивановна.-И он стал перед ней на колени.
   - Нет, не могу, Иван Петрович, оставьте, уйдите лучше с глаз моих.
   - Леночка, дай, последний раз, тогда сама увидишь, что последний раз. Не дашь? Нет? Ну, прощай. - Он медленно поднялся и пошел к двери.
   - Куда вы, Иван Петрович, оставайтесь лучше дома, куда вы глядя на ночь пойдете, вернитесь.
   Мешков, не останавливаясь, вышел из комнаты и стал спускаться по темной лестнице.
   Леночка еще раз его окликнула в коридоре, но, не получив ответа, вернулась к себе и села за работу.
   Иван Петрович вышел за ворота и повернул под гору.
   Прямым продолжением переулка, упирающегося в берег Москвы-реки, шла через реку торная тропинка, по которой ходили пешеходы, прачки возили на салазках к прорубям белье и, начиная с января, ломовые извозчики таскали нагруженные сани зеленого, блестящего на солнце льда.
   Тропинка местами была занесена снегом, но еще ясно виднелась при надвигавшихся сумерках.
   Иван Петрович знал эту дорожку и пошел по ней. На той стороне реки был людный извозчичий трактир, в который он рассчитывал зайти погреться.
   На ровной поверхности открытой реки снег не задерживался, и только местами попадались под ноги мягкие, неровные сугробы, вылезая из которых Иван Петрович чувствовал в ногах новый холод от набившегося в рваные ботинки снега.
   Дойдя до середины реки, Мешков сбился влево и уперся в огромную черную прорубь, огороженную невысокой стеной ледяных глыб. С дальнего конца она уже замерзла, и па тонкой пленке льда ложился свежий
   пушистый снежок, а ближе к выходу лед становился все чернее и переходил в темную, неподвижную яму воды.
   Подойдя к краю и разглядев воду, Иван Петрович инстинктивно отшатнулся.
   "Чуть не утонул, - подумал он, отходя в сторону, под защиту ледяной стены, - будь немножко темнее, и попал бы, - и его охватила радость человека, избавившегося от опасности. - Впрочем, может быть, и лучше было бы, ведь я должен умереть, я же ищу смерти, - подсказал ему другой, уже более слабый голос.
   И он начал себе представлять, что было бы, если бы он утонул.
   "Еще, может быть, не нашли бы. Было бы безвестное отсутствие - второй повод к расторжению брака",- вспомнил он красноречивого адвоката.
   "Нет, если так, то закон требует-"инсценировать картину" смерти. Надо оставить записку, вещь какую-нибудь, тогда увидят, что я умер, а не пропал, и тогда будет первый повод".
   Вдруг в его голове зашевелилась новая, неожиданная мысль, и он начал громко повторять про себя: "Что, а, что, а, что? А что, если я оставлю записку, напишу, что утопился, и уйду? уйду куда-нибудь подальше, сделаюсь не помнящим родства, а Иван Петрович Мешков будет считаться умершим и Леночка будет свободна. Будет все по закону, и прекрасно, а, что?"
   И Мешков начал быстро раздеваться. Он снял паль-го, пиджак, потом почувствовал, что без пальто уже очень холодно, и надел его опять. В кармане он разыскал бумажку и огрызок карандаша, написал, что он лишает себя жизни добровольно, положил пиджак и шапку с запиской у проруби, от ветра прижал их глыбою льда и чуть не бегом побежал на другой берег реки.
   На другое утро прачки, разгружая привезенные на салазках узлы Зелья, увидали около проруби что-то черное, разглядели пиджак и шапку и передали их в полицию.
   Так состоялась гражданская смерть Ивана Петровича Мешкова.
  
  

Часть вторая

I

  
   Было около четырех часов дня.
   В человеческом муравейнике, называемом правлением страхового общества "Якорь", рабочий день подходил к концу.
   Чиновники убирали по шкапам и ящикам конторские книги и бумаги, кое-где по столам гремели жестяные крышки закрываемых машин, и артельщик, заперев несгораемый шкап, крестясь, выходил из своей железной клетки.
   Внизу в передней спешно разбирались пальто, палки и шапки и поминутно хлопала тяжелая выходная дверь подъезда.
   Сомов сидел еще в своем рабочем кабинете за американским ясеневым бюро и, близоруко нагнувшись, подписывал исходящую почту.
   Перед ним стоял чиновник с бюваром в руках и подавал ему к подписи разные бумаги.
   "Командируем агента в Можайск. Поручаем ликвидацию пожара московскому инспектору. Посылаем полиса Ипатову..."
   Некоторые бумаги, не требующие пояснения, он клал на стол молча и, выждав подпись, ловко прижимал их бюваром и откидывал в сторону.
   - Все? -спросил Сомов, подписывая последнее письмо и кладя перо.
   - Покамест все, Дмитрий Леонидович, я только хотел спросить вас, как прикажете насчет остальных полисов. Многие уже пора отсылать, были даже запросы, а они еще не готовы.
   - Почему не готовы, кто их пишет?
   - Их отдали тогда госпоже Мешковой, и вот уже более двух недель, как она не несет, Я хотел спросить вас, не прикажете ли до нее дослать?
   - Ведь она, кажется, раньше всегда очень точно исполняла работу?
   - Да. Задержки не было.
   - Так будьте добры, пошлите к ней курьера Семена и попросите его оттуда зайти ко мне на Поварскую.
   - Слушаю-с; больше ничего? Имею честь кланяться.
   И чиновник, подобострастно поклонившись, шмыгая
   ногами по полу, боком вышел из комнаты.
  

* * *

  
   Когда Сомов пришел домой, в передней его уже ожидал курьер Семен.
   - Что, принес работу? - спросил он, снимая пальто и протирая потное от холода пенсне.
   - Никак нет, Дмитрий Леонидович, ничего не принес.
   - Почему?
   - Она больная, а его нету.
   - Ты входил к ней? Чем она больна?
   - Не могу знать. Я взошел, она лежит на кровати, глаза открытые, но заметно, что без памяти. Я стал ее спрашивать, она ничего не говорит. Там старушка есть, соседка, так она говорит, что она слегла уже с неделю.
   Сомов на минутку задумался. Первым его движением было сейчас же надеть пальто и ехать к Елене Ивановне, но он вспомнил, как настойчиво она всякий раз отталкивала его попытки оказывать ей материальную помощь и тот почти резкий отпор, который он получил от нее, когда он предложил ей заниматься у него в доме, - и ему пришло в голову, что, может быть, и теперь ему не следовало бы вмешиваться в ее судьбу.
   Как человек до мнительности деликатный, он боль-
   ше всего боялся оскорбить ее самолюбие, и если бы не то, что она сейчас лежит без памяти, он, пожалуй, не решился бы ехать к ней.
   Но теперь, когда он представил себе ее положение, одинокой и, быть может, умирающей, он внутренне сознал ложность своих колебаний и решил сейчас же к ней ехать.
   Одевшись и сев на извозчика, он велел себя везти к тому доктору, которого раньше посылал к Леночке, и вместе с ним поехал в Проточный переулок. Сидя а санях и уткнувшись носом в мягкий бобровый воротник, Сомов вернулся опять к прежним мыслям о Леночке и начал добросовестно проверять свое отношение к ней.
   Он вспомнил свое первое знакомство с ней, когда она, еще полудевочка в платочке, робкая, пришла в правление узнавать о Мешкове. Это было вскоре после смерти его жены, и он вместе с тем вспомнил и эту смерть, жестокую и бессмысленную и свое тогдашнее настроение, близкое к умопомешательству. Он вспомнил, когда она ушла от тетки, поселилась у Ивана Петровича, вспомнил ее свадьбу, наконец смерть ребенка, ее истерику, скорбные уголки рта и потом ее болезненно-покорное выражение, когда он ее после того раза два мельком видел в правлении, ожидающую у кассы заработанных денег, и у него зашевелилось чувство сурового осуждения к ее мужу, доведшего ее до такого состояния.
   Если он ее довел до болезни и бросил на произвол судьбы, должна же она понять, что обязанность каждого, видящего ее в таком состоянии, ей помочь.
   "Неужели она думает, что я на нее смотрю как на женщину? Нет, этого не может быть, потому что это было бы гадко".
   - Чем бы она ни была больна, Дмитрий Леонидович, но только я одно могу вам сказать, что лечить ее в этой заразной яме я не возьмусь, - сказал доктор, подъезжая к воротам дома и слезая с саней. - Вы увидите сами, что это за ужасные условия жизни. Пойдемте, сюда, кажется. Зайдемте раньше в соседнюю квартиру, для того чтобы снять пальто и немножко обогреться,- сказал он, открывая дверь к Антоновне.
   Хитрая старуха, увидав хорошо одетых господ и по-
   чуяв заработок, охотно приняла гостей и стала их уса-живать.
   Узнав, что они пришли навестить Елену Ивановну, писариху, она стала сейчас же им рассказывать, как муж ее запил, исчез, а она, сердечная, все сокрушалась (об этакой-то гадине) и вот неделя, как слегла и лежит недвижима.
   - Я ей и чайку давала, и булочку, она ничего не хочет, - соврала она. - Я ее жалею, одна ведь, как есть, помрет и похоронить некому, разве он человек, ее муж-то, как тля, прости господи.
   Немного отогревшись и выкурив по папироске, мужчины пошли в соседнюю комнату.
   Елена Ивановна лежала в темном углу, загороженном шкапом, и в первую минуту ее трудно было разглядеть.
   Оглядевшись, доктор подошел к ней и привычным жестом положил ей руку на лоб.
   - Надо будет достать свечку, - сказал он, отходя от кровати и вынимая из кармана инструменты, молоточек и трубку.
   - Сейчас лампу засвечу, - отозвалась старуха.
   Больная лежала полуодетая, в юбке, накрытая старым шерстяным платком, и тяжело дышала. Из-под сбившихся нечесаных волос лихорадочно смотрели широко открытые голубые глаза с черными испуганными зрачками, и запекшиеся губы что-то беззвучно шептали.
   Одна рука, белая и худая, выбилась из-под платка и изредка перекидывалась с постели на грудь и обратно.
   Из-под свалявшейся простыни пестрел грязный заплатанный тюфяк с торчавшей из него темно-рыжей мочалой, и на полу, под ногами, звенели осколки какой-то разбитой посуды.
   Пахло застарелым затхлым жильем.
   Откинув платок и расстегнув ворот рубашки, доктор начал выслушивать и выстукивать больную.
   Сомов отошел в сторону и, отвернувшись, сел у стола.
   - Надо будет перевернуть ее и поддержать, Дмитрий Леонидович, вы не боитесь заразиться, можете мне помочь?
   - Нет, конечно, не боюсь, что надо делать?
   - А вот помогите мне. Пожалуйста сюда, станьте так. Теперь просуньте руку под ее поясницу, вот так, давайте вашу руку в мою, теперь подымайте, не бойтесь, держите ее, так. Дайте мне прослушать легкие, так.
   Сомов держал беспомощное худое тело, мягкое н жгуче горячее, и, сдерживая дыхание, прислушивался к постукиванию докторского молоточка, издававшего то тупые, то более резкие звуки. Он держал ее в сидячем положении, прислонив к себе, и ее голова склонилась на его плечо. Он чувствовал на своей груди ее частое горячее дыхание и инстинктивно отворачивался, чтобы не видеть ее наготы.
   Вдруг она вздрогнула и что-то быстро, быстро заговорила.
   - Ничего, ничего, держите, это бред. Ну, теперь кладите ее на спину, постойте, я поправлю подушку.
   Поставив больной градусник, доктор подошел к столу.
   - Когда она заболела? - спросил он у старухи.
   - Да уж с неделю, вот когда околодочный приходил, так на другой день.
   - А вы не замечали, все время она была в жару или бывали периоды временного улучшения?
   - Все время, как легла, так и лежит пластом, ничем недвижима.
   - Поставьте лампу на стол и оставьте нас, - сказал доктор, видя, что от старухи ничего нельзя добиться.
   - По-видимому, у больной брюшной тиф,- сказал он, закурив папироску, - и вследствие отсутствия ухода форма довольно тяжелая. Надо удивляться, что она еще жива до сих пор.
   - Если хотите ее спасти, я советую вам немедленно перевезти ее в больницу или в санаторию.
   - А не опасно простудить ее на морозе?
   - Нет, этого не бойтесь, такие больные простуды не боятся.
   Доктор подошел к Елене Ивановне и, вынув градусник, поднес его к лампе.
   - Тридцать девять и семь, я так и предполагал,- сказал он, стряхивая ртуть. - Если вам угодно, я могу рекомендовать прекрасную лечебницу доктора Иванского, которая, кстати, недалеко отсюда и где вы можете быть спокойны, что будут приняты все меры; - я могу сейчас же туда заехать и послать оттуда за больной сестру милосердия. Или лучше заедем вместе, если вы свободны.
   Дав Антоновне на чай и приказав ей беречь вещи Елены Ивановны, мужчины уехали.
   Через час за Еленой Ивановной приехали в карете доктор с сестрой милосердия и увезли ее в больницу.
  
  

II

  
   Дня через три после переезда Елена Ивановна стала постепенно приходить в сознание.
   Увидав новую для нее обстановку, чистую светлую комнату и хорошую постель, она спросила, где она, и сначала совершенно безразлично отнеслась к тому, что она в лечебнице.
   У нее еще держалась высокая температура и мысли прыгали в беспорядке, мешая явь с бредом. Как только она хотела на чем-нибудь сосредоточиться, у нее в голове как будто что-то пухло и перед глазами вырастало большое темное пятно и все росло, росло, захватывало всю комнату, захватывало ее, и потом все это вместе куда-то уносилось, далеко, далеко, где было приятно и тихо, потому что там были сон и пустота.
   Эти дни она была между жизнью и смертью.
   Доктора ждали кризиса, после которого болезнь должна была повернуть в ту или другую сторону.
   Сомов заезжал справляться о ее здоровье каждый день, но не входил.
   Через неделю температура больной понизилась ниже нормальной, и получилась надежда на выздоровление.
   Бред прекратился, но она была еще так слаба и сознание жизни было в ней так ничтожно, что она была в состоянии полного безразличия к себе и ко всему внеiнему миру.
   Она могла бы, может быть, думать и что-нибудь вспомнить, но она не хотела ничего, потому что ей казалось, что ей незачем напрягать свой ум, она чувствовала, что ничего нет и ничего не нужно.
   В таком состоянии умственной апатии большей
   частью угасают люди, ослабленные старостью, и поэтому для них этот переход легок и незаметен.
   Она лежала без движения на чистой, белой постели, с бритой круглой головой, в белом чепце, исхудавшая и маленькая, и нельзя было определить, спит она или нет, потому что, когда к ней подходили и давали ей пить, она открывала глаза и глотала, а потом опять уходила в дремоту и не двигалась.
   Наконец состояние ее стало улучшаться и вместе с силами стали проявляться сознание и память.
   Как-то утром она проснулась свежее обыкновенного и стала припоминать.
   Ей вспомнился почему-то Дорогомиловский мост, на котором она тогда ночью стояла после известия о смерти Ивана Петровича, и, ухватившись за эту нить, она постепенно возобновила в своей памяти все до мельчайших подробностей, вплоть до того момента, когда она на другой день служила в церкви панихиду и вернулась домой. После этого она уже ничего не помнила.
   Наилучшее лекарство от нравственных страданий есть немощь физическая.
   Земное горе существует для человека только в той мере, поскольку он связан с жизнью. И чем эта связь слабее, тем слабее испытываемые им чувства.
   Болезнь есть клапан, который при приближении смерти скрывает от человека ее ужас и накидывает на него завесу безразличия к окружающему. Поэтому, вспомнив о смерти мужа, Елена Ивановна отнеслась к ней совсем иначе, чем в тот первый вечер, когда ей принесли его записку.
   Теперь это было горе, но горе, как ей казалось, уже давнишнее, изжитое и поэтому менее острое.
   Она жалела Ивана Петровича, внутренне молилась за спасение его души, но того жгучего чувства личного отчаяния, которое охватило ее в первые дни, она в себе уже не находила.
   Со смертью Ивана Петровича обрывалось последнее звено, соединявшее ее с внешним миром, и хотя этим самым она освобождалась от ужаснейшего гнета его постоянных запоев и безвестных пропаданий на целые недели, но зато без него жизнь ее делалась пуста и бесцельна.
   Ее томило чувство глубокого одиночества, и возвращение к жизни ее не радовало, а скорее огорчало. "Как хорошо было бы, если бы я умерла",- часто думала она и роптала в душе на тех неизвестных ей людей, которые ее спасли и поместили в больницу.
  
  

III

  
   Когда Елена Ивановна уже поправилась настолько, что могла сидеть в кровати и двигаться, ей доложили, что ее хочет видеть г-н Сомов.
   Она обрадовалась и попросила его взойти.
   - Батюшки, как вы изменились, - сказал он, входя и подавая ей руку, - вас узнать нельзя. Ну, как вы себя чувствуете? Лучше? кажется, слава богу, опасность миновала, и мы начнем поправляться. Но только знайте, Елена Ивановна, что я вас отсюда не скоро выпущу. Пусть Иван Петрович поскучает по вас. Кстати, вы не знаете, где он? Он не был у вас?
   Елена Ивановна сделала испуганные глаза.
   - Разве вы ничего не знаете? - спросила она.
   - Нет, а что, собственно? - удивился Дмитрий Леонидович.
   - Ведь Иван Петрович скончался.
   - Как, не может быть?
   - Да, это было до моей болезни. Мне околодочный принес его записку, где он просит никого не винить в своей смерти. Эту записку нашли около проруби. Он утопился...
   И у нее на глазах показались крупные слезы.
   - Ах, боже мой, вот ужас-то. Почему же вы тогда же не сообщили об этом мне? Неужели вы не считаете меня своим другом? Конечно, я ничем не мог бы помочь в вашем горе, но все-таки легче, когда есть хоть кто-нибудь, с кем можно поделиться. Когда же это было? когда вы заболели? Ах вы, бедная моя.
   - Это было двадцать пятого, на другой день я была в церкви и служила панихиду, а потом я ничего не помню, - значит, тогда же я и заболела. Нынче какое число?
   - Нынче десятое марта.
   - А кто меня привез сюда?
   - Я посылал к вам за бумагами и узнал, что вы больны. Слава богу, что удалось вас спасти.
   - А может быть, лучше было бы мне тоже уйти туда, к Пете и к Ивану Петровичу?
   - Не говорите таких вещей, Елена Ивановна, это грех. Никто из нас не знает, кому он нужен, а все мы почему-то живем, и каждый человек богу нужен. На что уж несчастнее Ивана Петровича нет, а вот вы плачете о нем, стало быть, он был вам нужен. Да не только вам, а и мне, - добавил он, немножко помолчав,- и я сейчас чувствую, что мне его недостает.
   Что, он очень пил за последнее время? Ведь я его не видал около шести месяцев. Да и вас я не видал очень давно.
   - Да, он больше месяца не приходил в себя. Никогда еще он так долго не болел.
   - Да, жалко его, очевидно, он уж почувствовал, что он не в силах больше бороться со своей болезнью. Ну, что делать, теперь уже не поможешь. Вы сделали все, что могли, чтобы его спасти, и ваша совесть должна быть чиста. Я. признаюсь, всегда удивлялся вашей покорности.
   - Что вы, что вы,- перебила Елена Ивановна,- какая моя покорность, я лежу и все думаю, что, если бы не я, он, может быть, был бы жив. Ведь жил же он холостым. И никогда ничего этого не было бы, если бы я не сошлась с ним.
   - Ну, знаете, Елена Ивановна, это уж слишком. Вы пожертвовали человеку всей своей жизнью, отдали ему свою молодость, свое здоровье, чуть не умерли, и вы еще можете находить поводы винить себя. Оставьте, это даже смешно, - заговорил Сомов, загорячившись.- Ведь так можно винить себя во всем. Вы же сами говорите, что Иван Петрович был человек больной, и как его ни жалко, надо помириться с его кончиной и постараться найти в себе силы для того, чтобы жить дальше. Выкиньте из головы эти мысли самоосуждения - они всегда приходят после смерти близкого человека, я это знаю по себе, - постарайтесь глубже взглянуть на жизнь, а главное, поправляйтесь скорее. Я у вас засиделся, а доктор не велел вас утомлять, а я уж десять минут сижу, - сказал он, глядя на часы и вставая.- Вы можете на меня сердиться сколько хотите, Елена
   Ивановна, но я вас продержу здесь, пока вы не- поправитесь совсем. Теперь вы в моей власти. Я вам возвращу свободу только тогда, когда это разрешит доктор. А когда вы поправитесь, тогда подумаем, что делать дальше. Я надеюсь, что вы мне позволите тогда вмешаться в вашу судьбу и устроить вам какое-нибудь более определенное и удобное место.
   - Спасибо, Дмитрий Леонидович, но мне, право, совестно, вы так добры.
   - Перестаньте, пожалуйста, Елена Ивановна, никакой тут доброты нет, ну, до свидания; если позволите, я на днях к вам зайду еще, поправляйтесь.
   И, пожав протянутую ему худую белую руку, Сомов вышел.
   Выйдя из больницы, Сомов пошел пешком.
   Известие о самоубийстве Ивана Петровича поразило его гораздо больше, чем он это выказал перед Еленой Ивановной.
   Он вспомнил, как недавно еще он осуждал его за то, что он губил свою жену, и ему стало стыдно. Еще более стыдно потому, что он только что видел искреннее горе этой жены и не только ее прощение, но и попытки осуждения себя в том, в чем никто никогда не мог ее обвинять. Он возражал Елене Ивановне, когда она говорила ему, что, если бы ее не было, Иван Петрович был бы жив, но в глубине души он сознавал, что она права, и не мог не видеть в этой смерти геройства, которого он от Ивана Петровича не ожидал.
   Как ему ни хотелось поверить в то, что Мешков покончил с собой в припадке пьяного умоисступления, внутренний голос говорил ему, что это не совсем так,- и чем больше он задумывался, тем яснее ему становились настоящие причины этого поступка.
  
  

IV

  
   Был ясный весенний день.
   По сторонам тротуаров бежали ручьи растворенной на солнце уличной грязи, дворники скалывали остатки льда, и большинство извозчиков ехали на колесах, как-то неестественно громко гремя по оголенным от снега местам мостовой.
   Так как было воскресенье и Сомов был свободен, он решил зайти к своей сестре, у которой он обыкновенно проводил почти все праздники.
   Сестра Маша была для Сомова единственным близким человеком. Она была старше его лет на десять, и, благодаря этой разнице лет, она относилась к нему покровительственно.
   Когда Мария Леонидовна вышла замуж за богатого курского помещика Веретенева, Митя был еще пятнадцатилетним кадетом и по праздникам ходил к ней в отпуск.
   После смерти матери все заботы о Мите перешли к Марии Леонидовне, и последние три года его пребывания в кадетском корпусе прошли под непосредственным ее надзором.
   Летом Веретеневы жили в своем имении Курской губернии, где с июня по август гостил Митя, охотясь и помогая сестре в ведении полевого хозяйства.
   Сам Веретенев был болен неизлечимым ревматизмом и не сходил с кресла, а котором его катали по комнатам.
   Вышедшую на его звонок горничную Сомов попросил вызвать барыню в переднюю и, не раздеваясь, дождался ее у порога.
   - Маша, ты не боишься меня,- я сейчас прямо от тифозной, - спросил он ее, когда она удивленно спросила его о причинах его церемонности.
   - Вот уж нисколько, раздевайся, ты знаешь, что я никогда никаким заразам не верила. Здравствуй, Митя, хочешь чаю? Или нет, лучше подожди, сейчас дети придут, и будем сразу завтракать. Они наделали себе бумажных корабликов и пошли пускать их по ручейкам. Ну, садись рассказывай, какие у тебя еще новые тифозные.
   - Не поверишь, Маша, целая драма. Помнишь, я рассказывал тебе о несчастном писаре Мешкове, который два года тому назад женился на сиротке. Так представь себе, что он спился окончательно и в конце концов утопился в проруби, а жена его чуть не умерла от тифа и сейчас лежит в больнице. Вот у нее-то я сейчас и был. Жалка до бесконечности.
   Ты представь себе ее положение. Совершенно одна, беспомощная, больная. А главное, меня мучит то, что она ни за что не хочет принимать от меня никакой помощи. Выйдет из больницы -и что же, опять погибнет.
   - В какой она больнице? - спросила Мария Леонидовна. - Я как-нибудь на днях зайду ее навестить. Как ее зовут?
   - Елена Ивановна Мешкова.
   - Прекрасно, если она действительно порядочная женщина, у меня на нее есть свои планы. Я, может быть, с ней что-нибудь устрою.
   - Мама, мама, у Коли кораблик потонул, а мой добежал до самого низа, я говорила ему, что бумага не годится, - закричала из передней десятилетняя Олечка, вся зарумянившаяся, вбегая в комнату.
   - Олечка, калоши снять надо, - останавливала ее сзади толстая, добродушная старуха няня, раздевая младшего, семилетнего Колю.
   Увидав дядю Митю, дети кинулись ему на шею и наперерыв, перебивая друг друга, стали ему рассказывать про свои похождения. Тут же они притащили бумаги и заставили его клеить новые кораблики к завтрашнему дню.
   За завтраком дети отвоевали себе места рядом с дядей и ни на минуту не переставали занимать его своей болтовней. Вспомнили, как дядя Митя год тому назад гостил у них летом в Акуловке, как он пускал громадного бумажного змея и как все вместе ездили на линейке за грибами, и стали его опять звать приехать к ним в деревню.
   - В самом деле, Митя, приезжай, - подтвердила Мария Леонидовна, - ведь ты уже два года служишь без отдыха, неужели не можешь взять отпуск месяца на полтора? Смотри, как опять отдохнул бы.
   - Я об этом давно мечтаю, да трудновато вырваться. Летом ведь у нас самая работа большая, из-за пожаров. Не обещаю, но, если отпустят, конечно, я больше никуда не поеду, кроме Акуловки.
   - Отпустят, отпустят, дядя, ты скажи им, что мама велела, - закричал Коля.
   - А у нас там два жеребеночка новых, - сказала Олечка.
   - И щенки у Буянки, все серые.
   - Нет, неправда, один черный есть.
   После завтрака Мария Леонидовна еще раз переспросила брата об Елене Ивановне и подтвердила свое намерение ее навестить.
   Зная сердечность сестры и ее житейский такт, Сомов был очень рад этому обещанию, тем более что знал, что если Маша примет участие в человеке, то уже наверное поможет так, как никто другой не сумел бы это сделать,- толково и деликатно.
   "Не то, что я", - подумал он про себя.
  
  

V

  
   Когда Леночке доложили о приходе какой-то дамы, она сначала подумала, что это ее тетка Прасковья А., и растерялась.
   Она уже настолько поправилась, что стала вставать и могла сама ходить от кровати к двери.
   Мария Леонидовна взошла и познакомилась с Леночкой так прямолинейно и просто, что сразу победила в ней ту неловкость и робость, которые она всегда чувствовала при приближении чужого человека.
   Она сказала ей, что она слышала о ее несчастье от брата и по поручению его зашла к ней. Понемножку, осторожно и деликатно, она выведала от нее подробности ее прежней жизни и в конце концов прямо без обиняков спросила ее, что она намерена делать после выхода из больницы.
   - Я думала, если бы Дмитрий Леонидович позволил опять работать на страховое общество...
   - А не согласились бы вы принять частное место в доме как учительница и бонна при маленьких детях? Вы ведь занимались когда-то преподаванием в школе и любите детей?- спросила Мария Леонидовна.
    - Не знаю, право, гожусь ли я на это дело, - ответила Леночка и покраснела. - Да и возьмут ли меня?
   - Видите, я вам прямо скажу, что я хочу вам предложить место у себя. У меня двое детей, девочка и мальчик, которым надо помогать в приготовлении уроков, провожать в школу, ходить с ними гулять, и мне такая помощница, как вы, была бы очень полезна, конечно если бы вы согласились на мои условия. А вам это будет полезно тем, что у нас условия жизни более гигиеничные,
   чем те, в которых вы жили раньше. Летом мы живем в имении, и там уж я ручаюсь, что я вас выхожу на молоке и на свежем воздухе. Я сейчас не требую от вас ответа, подумайте, если будете согласны, вы мне скажете, я зайду к вам дня через два. Относительно жалованья я думаю, что мы с вами сойдемся. Мне Митя говорил, что вы зарабатываете в правлении около двадцати пяти рублей, так я вам могу предложить то же на всем готовом. Я надеюсь, что вы подумаете и согласитесь, вы видите, что я совсем не страшная. Я уверена, что мы с вами подружимся. Боже мой, какая вы маленькая и худенькая, - сказала она, оглядывая ее, - сколько вам лет? Если бы я не знала, что у вас был ребенок, я подумала бы, что вам не больше шестнадцати, особенно теперь, в этом чепчике и с бритой головой. До свиданья, поправляйтесь и. главное, будьте осторожней - теперь для вас самый опасный период, всякая неосторожность может вас погубить.
   Да не вставайте и не провожайте меня, пожалуйста, вы такая слабенькая, вам надо еще лежать. До свиданья,-повторила она, беря Леночку за руки и целуя ее.
  
  

VI

  
   Впечатление, произведенное друг на друга Еленой Ивановной и Марией Леонидовной, было с обеих сторон хорошее.
   Обе они отнеслись друг к другу вполне доверчиво, и хотя Леночка ничем не высказала своего согласия, но уже при прощании Мария Леонидовна почувствовала, что она решилась принять ее предложение, и простилась с ней, как с своим человеком.
   Единственное, что ее смущало, - это что Леночка показалась ей слишком хорошенькой, и у нее закралось подозрение в том, что заботы о ней ее брата Дмитрия вызваны чувством гораздо более сильным, чем жалость, о которой он ей говорил.
   При следующем свидании с братом она ему это сказала - и тут же, по его тону и словам, убедилась в своей ошибке.
   Та же мысль, взятая с другого конца, была неприятна и Леночке. Она чувствовала возможность такого пред-
   положения, и это ее беспокоило. Но больше всего она боялась, что место, предлагаемое ей, скрывает за собой благотворительность, и потому конфузилась и медлила с окончательным ответом.
   Кроме этих двух причин, ее останавливала еще одна мелкая подробность, которая казалась ей очень важной и которую она никак не могла победить.
   У нее не было ни одного приличного платья.
   "Как я явлюсь в порядочный дом в своих лохмотьях,-думала она. -Да и целы ли они?"
   И она припоминала свои старые платья, оборванные и заплатанные, и.с грустью убеждалась в том, что ей нельзя принять место у Веретёневых, пока она не оденется. А одеться было не на что, потому что у нее не было ни копейки денег.
   В конце концов и это непреодолимое затруднение разрешилось совсем просто.
   Через три дня после первого свиданья Мария Леонидовна пришла опять и так настойчиво потребовала от Леночки положительного ответа, что она не решилась возражать и согласилась. А на прощание Мария Леонидовна, несмотря на все ее возражения, заставила Леночку принять от нее десять рублей и ушла, обещав приехать за ней через несколько дней.
    
   Как и следовало ожидать, Елена Ивановна привыкла к семье Веретёневых очень скоро.
   Дети ее полюбили со страстью новой привязанности и ни на минуту от нее не отходили.
   Мария Леонидовна своим спокойным и деловым тоном смягчала неловкость ознакомления Елены Ивановны с непривычной ей обстановкой и с материнской заботливостью следила за ее здоровьем.
   За обедом для Елены Ивановны подавали отдельные легкие кушанья, и прогулки с детьми ей разрешались только в хорошую погоду, и то ненадолго.
   Не привыкшая к такому вниманию, Елена Ивановна конфузилась и всеми силами души старалась быть полезной.
   Дмитрии Леонидович, по-прежнему заходивший к сестре по праздникам завтракать или обедать, увидав Елену Ивановну, сидящую за круглым столом в белом
   чепчике, рядом с детьми, в первую минуту был поражен до растерянности.
   - Дядя, Елена Ивановна с нами в Акуловку едет, она обещала,- закричал Коля, подбегая к нему и здороваясь. - Она умеет сказки рассказывать про Аленушку.
   - Садитесь, дети, садитесь, - остановила их Мария Леонидовна.
   - Что, Митя, не ожидал видеть Елену Ивановну здесь? Я нарочно скрыла от тебя' наш заговор. Я надеюсь, что Елене Ивановне будет у нас хорошо и что она скоро поправится.
   - Да и сейчас, слава богу, не сглазить бы, у вас вид хороший, - сказал он, обращаясь к Елене Ивановне.- Вы давно сюда переехали?
   - Да уж с неделю, должно быть, - ответила за Леночку Мария Леонидовна, взглянув на нее ласково и просто.
   - Не знаю, хорошо ли ей у нас, а я свет увидела с тех пор, как она к нам переехала, - ведь от этих сорванцов ни минутки покоя не было.
   - А нынче Елена Ивановна пойдет с нами гулять? - спросила Олечка.
   - Да, нынче, кажется, тепло. Вы хорошо себя чувствуете?- обратилась Мария Леонидовна к Елене Ивановне.
   - Я давно уже совсем здорова, Мария Леонидовна, право, вы напрасно так обо мне заботитесь. Я никогда так хорошо себя не чувствовала, как теперь.
   - Дядя Митя, пойдем с нами гулять, мы нынче пойдем к Каменному мосту реку смотреть, няня говорит, что лед пошел, - не унималась Олечка.
   При упоминании о реке Елена Ивановна вспомнила об Иване Петровиче и опустила глаза на тарелку. Когда она подняла их опять, то встретилась с взглядом Сомова, который сейчас же перевел глаза на сестру и начал ее спрашивать о здоровье мужа.
   - Весной ему всегда бывает немножко лучше. Я предлагала ему завтракать с нами, но он отказался. С тех пор как Елена Ивановна к нам переехала, за ним опять ходит няня. Он к ней привык и говорит, что никто ему так не угождает, как она.
   - Что же, дядя Митя, пойдем с нами на Москву-реку? - добивалась Олечка.
   - Нет, деточка, некогда, я после завтрака домой пойду, дела есть, да и вам не советую так далеко ходить, нынче ветер сильный, а там место открытое и дует страшно. Ступайте лучше в Зоологический сад слонов смотреть. Маша, ты позволишь? - сказал он, обращаясь к сестре. - Вот вам рубль на вход и на булки зверям.
   - Спасибо, дядюшка милый, спасибо, - запрыгали дети, целуя его и мать, и побежали одеваться.
   Елена Ивановна мельком взглянула на Сомова, который, казалось, ее не замечал и о чем-то говорил с сестрой, и пошла одевать детей.
  
  

VII

  
   После разлива Москвы-реки на одной из отмелей, приблизительно на версту выше Дорогомиловского моста, был найден труп неизвестного мужчины средних лет.
   На теле признаков насильственной смерти не оказалось. В таких случаях полиция обыкновенно повещает всех дворников города и приглашает их явиться в ту часть, где этот труп находится, для его опознания.
   Так было сделано и теперь.
   Кроме того, несмотря на то что место мнимого самоубийство Мешкова было по течению реки ниже и что его труп никак в это место попасть не мог*, полиция, справившись по книгам об исчезнувших за этот год бесследно лицах, между прочим, известила о находке трупа вдову Мешкова и пригласила ее явиться в участок для опознания личности ее покойного мужа.
  
   * Исторически верно. А. Ф. Кони. На жизненном пути, т. II, стр. 66 (Прим. автора.)
   И. Л. Толстой имеет в виду следующее рассуждение Кони в его статье "По поводу драматических произведений Толстого" (1912 г.), в которой Кони в связи с делом Гимеров писал: "Полиция с близорукой поспешностью не сообразила, что прорубь, в которую будто бы бросился Николай Г. 24 декабря, находится на шесть верст ниже по течению от того места, где был вытащен 27 декабря неизвестный человек..."
  
   Елена Ивановна оделась и в сопровождении городового, принесшего ей повестку, пошла.
   В участке ее еще раз допросили об обстоятельствах, сопутствовавших исчезновению ее мужа, с ее слов записали его приметы и попросили пройти в часовню, где лежало тело.
   Когда городовой отворил железную дверь каменного полутемного сарая, помещавшегося в углу двора, оттуда пахнуло таким ужасным запахом, что Елена Ивановна чуть не задохнулась и остановилась на пороге.
   Городовой смело подошел к тел

Другие авторы
  • Копиев Алексей Данилович
  • Самарин Юрий Федорович
  • Свиньин Павел Петрович
  • Каченовский Михаил Трофимович
  • Шеррер Ю.
  • Лунц Лев Натанович
  • Розенгейм Михаил Павлович
  • Левберг Мария Евгеньевна
  • Крузенштерн Иван Федорович
  • Гольцев Виктор Александрович
  • Другие произведения
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич - Нечистая сила
  • Коцебу Вильгельм Августович - Старый гофмаршал
  • Плеханов Георгий Валентинович - Предисловие к первому тому первого издания Собрания сочинений.
  • Жуковский Василий Андреевич - Письма Николаю I и к А. Х. Бенкендорфу
  • Ростопчин Федор Васильевич - Записочка графа Ф. В. Ростопчина к Я. И. Булгакову
  • Белый Андрей - Трагедия творчества. Достоевский и Толстой
  • Глебов Дмитрий Петрович - Стихотворения
  • Д-Эрвильи Эрнст - На берегах Собата
  • Беранже Пьер Жан - Людмила. Идиллия
  • Андерсен Ганс Христиан - Бутылочное горлышко
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 251 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа