Главная » Книги

Станюкович Константин Михайлович - Два брата, Страница 18

Станюкович Константин Михайлович - Два брата


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

ргеевна. - Вот вам и история. Вы ждали большего? Не правда ли?
   - И этого довольно. Благодарю вас!..
   - А приговор?
   - Самый строгий! - улыбнулся Николай.
   - Какой же?
   - Выйти замуж за господина Присухина!
   - За Присухина? - воскликнула Нина и рассмеялась. - Вы придумали моей героине действительно ужасный приговор!
   - Впрочем, я милостивый судья и, пожалуй, дам снисхождение! Она и так довольно наказана.
   - Вы думаете? - промолвила Нина, осторожно макая сухарик в чашку.
   - Еще бы! Ведь не удалось приручить рыцаря? Всех приручала, а вот наконец нашелся таинственный рыцарь без страха и упрека, из-за которого наша гордая красавица, пожалуй, не раз омочила слезами свои насмешливые глазки. Вам этих подробностей героиня не сообщала, Нина Сергеевна? - говорил, посмеиваясь, Николай, любуясь в то же время ослепительной красотой Нины. - Она не говорила вам? Были слезы? А тайные свидания при лунном свете бывали, где-нибудь в беседке?
   - Верно, - усмехнулась Нина.
   - И знаете ли что? Ваша героиня из хищных натур, да к тому ж из артистических. О, она умеет художественно играть с людьми, и вдруг не удалось. Ее соблазнила новизна, заманчивость; она думала, что и этот рыцарь поддастся ей, и... не удалось. Не оттого ли она и хандрит теперь? Пожалуй, она до сих пор неравнодушна? Признаться, Нина Сергеевна, я даже рад, что ваша героиня получила урок...
   - Ну, мой строгий моралист, сознайтесь, вы бы обрадовались еще более, если бы моя героиня вас помучила? - насмешливо промолвила Нина. - Вам досадно, что не вы на месте героя?
   - Куда мне! - вспыхнул, задетый за живое, Николай. - Слава богу, я незнаком с этой барыней, а то, чего доброго, если б от скуки ей вздумалось удостоить меня своим вниманием, пококетничать, я был бы несчастнейший человек. Слава богу, вы хоть, Нина Сергеевна, смягчились и не намерены разрушить моего семейного счастия, - иронически прибавил Вязников. - Сердце у меня мягкое, доверчивое. Я бы поверил ей сразу и... и полюбил, да как полюбил!.. Все забыл бы ради вашей милой хищницы. За один ее поцелуй, за ласку я готов был бы на самые ужасные жертвы... ну, хоть слушать лекции Горлицына. Я, как раб, ждал бы ее слова, ее взгляда. Я шептал бы ей страстные речи, от которых содрогнулся бы... сам Присухин и понял бы, что такое молодая горячая страсть. А она, ваша гордая красавица, принимала бы эту дань как недурное лекарство от скуки. О, мне остается только радоваться, что ваш сфинкс не удостоивает вниманием обыкновенных смертных.
   Облокотившись на стол, чуть-чуть отвернув голову, слушала Нина, не прерывая, эту саркастическую речь Николая. В тоне его голоса звучала не одна насмешка. Страстные звуки незаметно вырывались из его груди, лаская слух и щекоча ее нервы. Она тихо повернула голову, взглядывая украдкой из-под ладони на свежее, молодое, красивое, вызывающее лицо Николая. Странная, загадочная улыбка пробежала по ее оживившемуся лицу. В глазах загорался огонек, грудь задышала быстрее. Она как-то вся потянулась, жмуря глаза.
   Николай замолчал и взглядывал на Нину, стараясь заметить впечатление своих слов, но лицо ее было прикрыто рукой. Она не подымала головы и молчала.
   Когда наконец она тихо отвела руку и повернулась к Николаю, она была совсем спокойна. Только румянец алел на ее розоватых щеках. Она посмотрела на молодого человека насмешливым пристальным взглядом и, словно бы нехотя, проговорила:
   - Напрасно вы так иронизировали, Николай Иванович! Моя героиня никогда бы и не подумала серьезно вас сделать своим рабом. Во-первых, рабы скоро надоедают, а во-вторых...
   Она остановилась на секунду, как бы в раздумье.
   - А во-вторых, - продолжала она, - вы верно заметили: хищница, и даже артистическая. Мне кажется, ее даже и при скуке не заняла бы слишком легкая победа над таким юношей, как вы. Вам не пришлось бы ждать ее поцелуев. Напрасная трата времени! - прибавила она холодно.
   Нина нанесла жестокий удар самолюбию нашего молодого человека. Он старался было под смехом скрыть досаду, но смех вышел ненатуральный. Он посмотрел на Нину со злостью. В голосе звучала раздражительная нотка, когда он проговорил:
   - А ваша героиня, как видно, очень самоуверенна и раздает поцелуи только...
   С уст его чуть было не слетело имя Прокофьева. Но он вовремя остановился.
   - Только очень интересным людям! - прибавил он ядовито. - И, верно, тайно, чтобы никто не знал.
   - Как видите... самоуверенна. Избаловали ее!.. Однако довольно о ней. Оставим ее в покое.
   - В ожидании нового рыцаря? - ядовито добавил Николай.
   - Пожалуй, если найдется подходящий!.. Жить ведь хочется!
   - О, за этим дело не станет. Стоит поискать только.
   - Да вы, кажется, очень недовольны моей героиней? Я и сама ею недовольна... Расскажите-ка лучше о себе, Николай Иванович. Вы только что так хорошо говорили о вашем будущем счастье, о любви, о надеждах, что я готова еще раз прослушать... Я ведь очень люблю слушать счастливых людей.
   Николай вспыхнул. В словах Нины Сергеевны звучала тонкая ирония. Над ним, очевидно, потешались, как над школьником.
   - С удовольствием бы рассказал, Нина Сергеевна, да боюсь: вам будет, пожалуй, завидно чужому счастью.
   - О, я не завистлива.
   - Да и поздно. Посмотрите, уж первый час в исходе. Вот как мы заболтались.
   - А что ж, и слава богу!.. Я всегда рада поболтать с вами... Впрочем, не смею задерживать вас. Вам теперь столько хлопот.
   - Хлопот много! - отвечал, подымаясь, Вязников. - Ах, чуть было и не забыл!.. Вот вам и обещанное прошение.
   Он положил бумагу на стол.
   - Благодарю вас! - проговорила Нина, пробегая глазами бумагу. - Отлично. Коротко и ясно.
   - А имя молодого человека вы все еще, видно, не припомнили? - значительно заметил Николай, прощаясь.
   - Оно вас, кажется, очень интересует?
   - Нет. Так! - протянул Николай. - Какое мне дело до чужих имен и тайн.
   - Какие тайны? - промолвила, чуть-чуть краснея, Нина.
   - Я так, под впечатлением истории вашей героини. Она, кажется, любит тайны. А впрочем, бог с ней!.. Прощайте, Нина Сергеевна. Желаю вам не хандрить и поскорей быть такой же веселой, как в деревне. Помните? Ну, да за этим дело не станет, надеюсь?
   - Разумеется!.. Зачем "прощайте"? Я не прощаюсь с вами, а говорю: "до свидания", надеясь изредка видеться. Часто заходить не прошу: вам, счастливым влюбленным, не до того; а изредка загляните, я поболтать с вами всегда рада... Надеюсь, вы познакомите меня с вашей женой?
   - Непременно! - церемонно проговорил Николай.
   - Ну, а затем, дай бог вам всего хорошего! - проговорила Нина, и снова в ее голосе зазвучала задушевная нота.
   Она дружески-крепко пожала ему руку и прибавила:
   - Да смотрите, не очень сердитесь за скучную историю героини. И сами не походите на нее!
   Николай ушел от Нины Сергеевны раздраженный, в скверном расположении духа. Теперь в его глазах она потеряла значительную долю прежнего обаяния.
   "Просто самодовольная кокетка!" - подумал он.
   - А хороша, дьявольски хороша! - проговорил он с досадой, припоминая ее лицо, плечи, шею и грудь.
   Нина Сергеевна долго еще сидела у маленького столика. Наконец она поднялась и тихо прошла в спальню.
   - Теперь не скоро придет! - проговорила она, и насмешливая улыбка показалась в ее глазах.
   Она зевнула и приказала горничной раздевать себя.
   - Нравится, Анна, тебе этот господин? - спрашивала она, ложась в постель.
   - Очень. Такой красивый, славный молодой человек, Нина Сергеевна. Он будет, верно, у нас часто бывать?
   - А что? - усмехнулась Нина.
   - Я так, к слову.
   - Нет, не будет, Анна! - проговорила Нина, подавив легкий вздох.
   Анна взглянула с недоумением на барыню.
   - Он женится... А то бы часто бывал! - усмехнулась Нина, потягиваясь.
   Анна, давно служившая у Нины, с участием взглянула на барыню, пожелала ей спокойной ночи и вышла из спальни не без досадного чувства, что барыня упустила такого премилого любовника. Прежний ей не очень нравился.
  
  
   На другой день, при встрече с Леночкой, Николай несколько смутился, когда Леночка сказала ему, что вчера ждала его.
   Он рассказал ей о своем свидании с Лаврентьевым, потом об его извинении ("верно, он от Васи узнал, что мы женимся!") и, обнимая Леночку, воскликнул:
   - А ты, Лена, и не знала, что из-за тебя мы собирались драться на дуэли?
   - Не знала, - солгала Леночка, краснея.
   - И что меня могло не быть сегодня на свете? Я не хотел тебя тревожить, Леночка, и мы обещали не говорить тебе о дуэли. Ну, видишь ли, все кончилось отлично. Лаврентьев пожелал нам счастья! - весело говорил Николай, не догадываясь, кому он обязан тем, что история с Лаврентьевым уладилась. - А ты что? Опять сегодня у тебя лицо какое-то нехорошее. Худо спала ночь?
   С любовью и гордостью Леночка смотрела на Николая и проговорила:
   - О нет, я здорова. Так, сегодня дурно спала. Зубы болели! Теперь, Коля, милый мой, из-за меня тебе более не придется рисковать жизнью!
   - Теперь Лена... теперь... Да какая же ты добрая, хорошая моя! - прошептал Николай, глядя на тихо сияющее, счастливое лицо Леночки. - Теперь давай скорей устраивать наше хозяйство и сегодня же пойдем искать квартиру.
   Они вышли на улицу. Николай, между прочим, рассказал, что вчера вечером он был у Нины Сергеевны по важному делу. Надо было написать ей прошение.
   Он объяснил какое и прибавил смеясь:
   - От скуки к министрам ездит. Все по крайней мере, может быть, доброе дело сделает! Вообрази, она желает с тобой познакомиться, Лена, и с Васей.
   - Бог с ней!
   - Не нравится она тебе?
   - Нет! И что ей у нас делать?
   - Да и мне, Лена, она не нравится. Пустая женщина!..
   Этот отзыв порадовал Леночку, и она поспешила прибавить:
   - А впрочем, если хочет познакомиться, отчего же? Быть может, она и добрая женщина!
  

XV

  
   Я попрошу теперь читателя перенестись в большую залу дворянского дома губернского города С., присутствовать на открытии чрезвычайного губернского земского собрания.
   К общему изумлению, гласные на этот раз собрались охотно. Зала быстро наполнялась. На хорах было довольно публики. В ожидании приезда губернатора земцы оживленно беседовали, разбившись по группам. Председатель собрания, губернский предводитель дворянства, казался несколько смущенным и о чем-то горячо говорил с нашим старым знакомым Иваном Андреевичем Вязниковым, высокая фигура которого с седой львиной гривой выделялась среди окружавшей их группы.
   В залу быстрой, военной походкой вошел губернатор. Разговоры смолкли. Это был небольшого роста, сутуловатый генерал, лет под пятьдесят, с резким, недовольным лицом, обрамленным седыми бакенбардами, сменивший несколько месяцев тому назад губернатора-статистика. Новый губернатор приехал подтянуть губернию. В короткое время его превосходительство успел проявить свои несомненные административные дарования, хотя, надо сознаться, энергия, с которой его превосходительство подтягивал вверенную ему губернию, успела навести на с-их жителей значительную робость. Мирные обитатели вдруг почувствовали себя как будто виноватыми.
   Его превосходительство знал хорошо впечатление, которое он произвел на край своей энергией, и был очень этим польщен. Человек добросовестный, несомненно честный, "солдат прежде всего", как он сам называл себя, исполнительность которого имела за собой целую легенду в полку, которым он командовал перед тем как приехал управлять губернией, - он взглянул на свое назначение и понял совет "действовать с мудрой твердостью", - совет, данный ему в Петербурге, - как на миссию очистить край. Его предшественник "распустил нюни", по выражению его превосходительства, а по мнению генерала, время было такое, что нужна была, напротив, железная рука Бисмарка .
   Несколько заикаясь и опустив глаза вниз, генерал произнес краткую, но энергичную речь. Он пожелал собранию заняться делом, а не разговорами, и, объявив собрание открытым, так же быстро вышел из залы, как и вошел.
   Эта краткая речь произвела на земцев не особенно приятное впечатление. Все как-то переглянулись, раздался иронический смех.
   Председатель, толстый, почтенный господин, занял свое место. Он, очевидно, был встревожен, беспокойно взглядывая то на большую тетрадь, лежавшую перед ним, то на старика Вязникова. Наконец он проговорил:
   - Милостивые государи! Наш почтенный и высокоуважаемый товарищ, Иван Андреевич Вязников, представил мне записку, которую просит доложить собранию, прежде чем откроются прения по вопросу, составляющему цель нашего заседания. Хотя записка эта и относится к делу, но предварительно я должен доложить собранию, что она написана в таком направлении, что я бы просил собрание, ввиду возможных случайностей, отклонить ее чтение, - прибавил председатель взволнованным голосом.
  
   Все на минуту притихли и взглянули на Вязникова. Он тихо поднялся, обвел собрание спокойным взглядом и проговорил громким, твердым голосом:
   - Мне кажется, что господин председатель не имеет права делать такое предложение. Я прошу собрание выслушать мою записку.
   - Читать! Читать! - раздались голоса.
   - Не надо! Не надо!
   - Читать! Читать!
   - Я снова должен предупредить собрание, - проговорил дрожащим голосом, весь бледный, председатель, - что записка нашего почтенного сотоварища едва ли должна быть прочитана.
   Последние слова председателя, его испуганный, растерянный вид произвели впечатление. Собранием как будто овладело недоумение. На лицах отразился испуг. Все молчали, беспокойно взглядывая в ту сторону, где возвышалась седая голова Ивана Андреевича.
   - Мне очень прискорбно, но еще более удивительно, - начал он, взглядывая на бледного председателя с улыбкой, полной презрения, - что господин председатель настаивает на своем незаконном предложении. Собрание знает меня и может быть уверено, что в записке моей нет и не может быть ничего такого, что могло бы компрометировать собрание, и я снова позволю себе спросить господина председателя, недоумевая, что такое в названной записке могло так... так обеспокоить нашего председателя? Пусть он выскажется яснее. Мы собрались сюда высказать свое мнение по вопросу очень серьезному, милостивые государи, вы очень хорошо это знаете. Было бы странно, недостойно собрания, если бы оно побоялось выслушать слово своего товарища единственно на том основании, что господин председатель находит его мнения несоответствующими своим взглядам. Как, господа, мы ни стеснены в своих узких рамках, но тем не менее неужели мы сами же наденем на себя намордники и даже не посмеем отвечать в тех редких случаях, когда нас спрашивают?!
   Громкая, страстная речь благородного старика возбудила собрание. Речь его была покрыта громкими рукоплесканиями.
   - Читать, читать! - раздались крики, покрывая голоса, протестовавшие против чтения.
   Большинство, очевидно, было за чтение.
   - В таком случае я прошу выбрать на время другого председателя... Я не могу оставаться председателем! - проговорил предводитель дворянства.
   Через несколько времени выбран был председатель. Старый тотчас же оставил залу вместе с несколькими более перепуганными членами.
   - Не угодно ли будет, Иван Андреевич, вам самому прочитать?
   При общем напряженном внимании и глубокой тишине Вязников стал читать свою записку.
   В спокойном, сдержанном, хотя и грустном тоне излагалось в начале положение земства . Глубоким чувством звучал голос Вязникова, когда он читал, как мало-помалу суживался круг земского самоуправления и отбирались права, дарованные законодателем. Земство, по словам Вязникова, играло жалкую роль и, при малейшей попытке выйти из недостойного положения, встречало недоброжелательство. Оно принуждено было с болью смотреть, как администрация налагала свою руку и вместо помощи нередко являла противодействие. Поневоле пришлось сделаться безгласным. При таком положении дел оно поставлено в невозможность достойно помочь в тяжких испытаниях, переживаемых страной. Представители земства должны с прискорбием сознаться, что они бессильны. Земским учреждениям не выпадает счастливая доля большего простора, самостоятельности и вместе с тем уверенности в праве своем безбоязненно подавать свободный голос. Только полное доверие, без разных ограничений, при широком обмене мнений земств, представляет, по словам записки Ивана Андреевича, единственную возможность обсудить с должной серьезностью причины прискорбных явлений и найти действительные способы к мирному развитию отечества.
   Иван Андреевич окончил чтение среди глубочайшего молчания. Записка произвела сильное впечатление. В ней повторялось то, что многими чувствовалось.
   - Смею думать, милостивые государи, - произнес Вязников, - что я не высказал в своей записке ничего такого, что могло бы дать кому бы то ни было повод обвинить собрание за то, что оно выслушало ее! Я презираю такие обвинения! - прибавил он громовым голосом, потрясая седой головой. - Я исполнил свой долг по крайнему своему убеждению, предложив вашему вниманию соображения, которые невольно напрашиваются и составляют давно наболевшую у всех нас рану. От вас, конечно, зависит, принять их во внимание или нет. Мы можем, разумеется, обыкновенным способом - к прискорбию, очень обычным - решить вопрос, занимающий нас. Господин начальник губернии даже предрешил решение наше, рекомендуя не рассуждать! - усмехнулся Иван Андреевич. - Способ, конечно, очень легкий, но я позволю себе, господа, напомнить вам, что мы можем и сами решить вопрос, без постороннего вмешательства. И не забудьте, господа, что достоинство наше, как представителей выборного учреждения, как честных русских людей, заставляет высказать наше мнение честно и открыто, не прикрываясь фразами, которые к тому же никого не обманут! В противном случае и лучшие из наших современников, а потом и дети наши вправе подумать, что мы, отцы их, оказались недостойными тех великих реформ, которых были счастливыми свидетелями и менее счастливыми исполнителями. Не забудьте, милостивые государи, и примите слова старика без дурного чувства, что дети наши могут сказать про нас, что мы не любили своей родины, что мы сознательно обманывали общество и правительство, или - я уж не знаю, что хуже! - или что нам и в самом деле нечего было сказать, и мы, земские люди, недостойны были называться представителями учреждения, в котором, господа, лежит зерно будущего возрождения нашей бедной родины... Решайте же, господа!
   Взрыв рукоплесканий огласил залу. Словно электрическая искра, увлечение охватило обыкновенно апатичное собрание. Даже те самые робкие люди, которые несколько времени тому назад противились чтению записки, теперь подходили к Вязникову и жали ему руку. Лица у всех вдруг сделались серьезны. Слова старика пробудили какие-то хорошие, давно заглохнувшие чувства.
   Записка Ивана Андреевича была принята собранием в принципе. Однако после прений решено было несколько изменить редакцию и на другой день собраться для подписи.
   Но вечером того же дня настроение многих гласных уже изменилось вследствие тревожных слухов, разнесшихся с быстротою в городе. В клуб то и дело приезжали вестовщики и привозили самые разнообразные вести. Рассказывали, что губернатор пригласил председателя и имел с ним очень решительное объяснение, что у предводителя дворянства составляется протест, что будто бы его подписали, между прочим, некоторые из гласных, одобривших утром записку в собрании, и что комиссия не собралась. Наконец передавали за верное, что старик Вязников внезапно уехал в деревню, и т.п. Все эти рассказы влияли на земцев самым подавляющим образом, и когда в двенадцатом часу в клуб приехал временный председатель собрания, то его окружили и стали настоятельно расспрашивать, что случилось. Оказалось, что начальник губернии настоятельно рекомендовал земцам "одуматься", представляя на вид, что в противном случае будут весьма серьезные последствия. Почтенный председатель хоть и старался показать, что он не испугался этого предостережения, однако по лицу его было видно, что он очень расстроен. Он даже не сел играть в винт, несмотря на то, что был большой любитель. Относительно протеста он сообщил, что наверное не знает, но, кажется, есть вероятие в слухах. Что же касается Вязникова, то слухи об его отъезде - чистейший вздор; председатель был у него полчаса тому назад и застал его в номере гостиницы, занятого исправлением редакции своей записки, так как комиссия поручила это дело ему.
   - Что ж Вязников? - спрашивали со всех сторон. - Знает, какой переполох?
   - Иван Андреевич, вы знаете, господа, как возьмет что в голову, так не скоро откажется. Я передал ему разговор с губернатором, а он даже рассердился. Старик - совсем увлекающийся человек! - прибавил рассказчик.
   Многие подхватили это слово. В самом деле он "увлекающийся человек". Он уж чересчур горячится. Конечно, записка его написана превосходно - он умница! - но все-таки собрание поторопилось. Бог знает в каком виде представит губернатор сегодняшнее заседание! Того и гляди из-за него всем достанется!..
   Такие слова вырывались у многих; многие про себя решили не ехать завтра в собрание.
   Иван Андреевич только что окончил работу, перечел записку, и горькая усмешка пробежала по его лицу.
   - Уж они, кажется, назад! - проговорил он, вспоминая посещение председателя. - Неужели струсили? А утром еще...
   Он уже собирался ложиться, когда в двери вошел слуга и подал ему пакет. Он распечатал и прочел записку, написанную крупным, красивым писарским почерком, следующего содержания:
   "Его превосходительство г. начальник губернии покорнейше просит Ивана Андреевича Вязникова пожаловать завтра в девять часов утра, для объяснений".
   Записка не была подписана.
   - Что этому... от меня надо? - проговорил старик, задетый за живое тоном этой записки.
   Однако он решил пойти.
   Долго ворочался старик в постели, а сон не приходил успокоить его возбужденные нервы. Грустные мысли бродили в голове Ивана Андреевича.
   Оптимизм старика все чаще и чаще подвергался тяжелым испытаниям. Вязников уже далеко не с прежней надеждой ожидал близких весенних дней. В последнее время он даже с каким-то ужасом смотрел на то, что делалось вокруг. Нередко, возвращаясь из города, он рассказывал Марье Степановне о том, что слышал, что видел, и грустно задумывался, сидя в своем кабинете. Бывали минуты, - и они стали повторяться все чаще и чаще, - когда Иван Андреевич с болью вспоминал о младшем сыне. Он писал ему горячие письма, в которых с какою-то особенной настойчивостью предостерегал его от увлечений ("Пока надо учиться, учиться и учиться!"), рисуя окружающую жизнь, близкое будущее в розовом свете. Он накладывал светлые краски, а в то же время сам чувствовал, что краски не те, что в действительности тон не такой светлый, и со страхом ожидал ответов. В нежных письмах сына, в которых сын спорил с отцом, чуткое любящее сердце слышало какие-то скорбные звуки молодой, возбужденной души. Оптимизм отца не действовал ввиду грустной действительности. Старик понимал, что трудно успокоить юношу, когда даже и он, старик, начинал терять надежду...
   Но в старике, как видел читатель, еще сохранилась вера в идеал. Он не мог оставаться равнодушным зрителем.
   Впечатление, произведенное его горячей запиской, оживило старика и пробудило надежды. Но вечер испортил хороший день. Беседа с председателем заставила его усомниться в своих товарищах. Из слов его он понял, что его записка завтра не будет принята.
   Ровно в девять часов на следующий день Иван Андреевич входил в кабинет к его превосходительству.
   Генерал принял старика стоя. Он резко поклонился и произнес отрывистым, недовольным тоном:
   - Ваша записка, милостивый государь, вызвала вчера неприличную сцену в собрании. Я удивляюсь, как вам позволили ее читать, но еще более удивляюсь, как вы решились написать такую непозволительную записку... Я...
   - Я тоже изумляюсь, почему вы пригласили меня, генерал? - резко перебил старик, бледнея от негодования. - Вы можете действовать в законном порядке, но прежде надо спросить у меня, желаю ли я слышать выражения вашего изумления!..
   Его превосходительство, не ожидавший ничего подобного, смешался и не знал что сказать. Наконец с его дрогнувших толстых губ слетели отрывистые фразы:
   - Я имел намерение предупредить как хозяин губернии. Я призван сюда... Наконец в моей власти...
   Вязников обмеривал серьезным взглядом его превосходительство.
   - Наконец вам известно, что мне предоставлено право... Я могу...
   - Это уж не мое дело, генерал! - гордо произнес Вязников и вышел из кабинета.
   Его превосходительство несколько минут оставался в недоумении. Наконец он послал за правителем дел, расторопным молодым человеком из Петербурга, и приказал ему написать решительное распоряжение насчет Ивана Андреевича. Однако расторопный молодой человек успел, хотя и не без труда, убедить генерала не делать пока такого решительного шага ввиду положения и преклонных лет Вязникова.
   - Я полагаю выждать, что скажет Петербург! - прибавил молодой человек.
   Его превосходительство не скоро еще успокоился, и в этот день лица, являвшиеся с донесениями, получили большую гонку.
   Через два дня Вязников, мрачный, возвращался в свое Витино. Записка его была подписана только пятью человеками. Большинство собрания нашло ее несвоевременной. В городе ходили тревожные толки насчет Ивана Андреевича. Записка, наделавшая столько шума, была послана в Петербург.
  

XVI

  
   Через несколько дней Иван Андреевич сидел в своем кабинете в теплом, подбитом заячьим мехом, сюртуке, погруженный в чтение, когда в одиннадцатом часу дня в кабинет тихо вошла Марья Степановна, положила на стол привезенные со станции газеты и подала ему письмо.
   - От Коли! - произнесла она, радостно улыбаясь.
   - Что-то пишет хорошенького! - промолвил Иван Андреевич.
   Он стал читать письмо. В чертах лица Ивана Андреевича Марья Степановна заметила такое удивление, что тревожно спросила:
   - Что такое?.. Ты, кажется, очень изумился письмом?
   - Еще бы!.. Знаешь ли, какую новость сообщает Коля? - проговорил Вязников, передавая письмо. - Никак не догадаешься!.. Коля женится.
   - Женится! - испуганно вскрикнула Марья Степановна.
   - На Леночке!
   - На Леночке!.. - с облегченным сердцем проговорила Марья Степановна, жадно пробегая письмо. - Вот неожиданная новость... Я никак не могла бы подумать.
   - Признаться, поразил и меня Коля... И как торопится...
   - Ты как же, Иван Андреевич? Доволен? - спрашивала она через несколько времени, когда прошло первое впечатление от неожиданного известия.
   - По-моему, рано бы Коле жениться... По его характеру надо бы подождать...
   - Оно, пожалуй, и лучше для Коли раньше жениться. Он такой увлекающийся! - заметила, улыбаясь, мать.
   - То-то лучше ли? - в раздумье проговорил Иван Андреевич. - И ведь раньше ни слова не сказал, даже не намекнул! - прибавил Иван Андреевич. - А еще друг! А ты ничего не замечала? Уж не летом ли они сблизились друг с другом? И этот неожиданный отказ Лаврентьеву...
   - А пожалуй! То-то Леночка тогда так мучилась!
   - Мы с тобою, брат, уж стары стали, ничего и не видели! - засмеялся старик, ласково пожимая руку жены. - Что ж? Раненько-то раненько Коле жениться, а впрочем, оба они такие славные...
   - И знают давно друг друга... Они будут счастливы!
   - Только бы Коле побольше характеру, выдержки. С семьей не то, что одному! - заметил Иван Андреевич. - А мы помочь-то ему, к сожалению, не в состоянии. Детям-то ничего дать не можем! - грустно промолвил старик. - Разве угол в деревне.
   - Проживут! - весело сказала Марья Степановна. - Да и у нас еще кое-что найдется, чтобы помочь им устроиться на первое время.
   - Еще разве есть брильянты в запасе? - усмехнулся Иван Андреевич.
   - Есть еще... продадим! Тысячку-другую наберем.
   - Ну, да Леночка - бережливая, умница, она удержит Колю. Он-то в меня... любит мотать деньги! - усмехнулся Вязников. - Вот Вася, так тот в тебя. Все другим готов отдать. Впрочем, Коля пишет, что дела его поправились.
   - И как не поправиться. С его умом, да чтобы не прожить без особенных забот! Слава богу! А в случае чего - милости просим в Витино.
   Старики весело говорили о Коле и Леночке. Им казалось, что время прошло удивительно скоро. Давно ли Коля и Леночка были детьми, а вот уж, бог даст, и внуков понянчить придется.
   - На свадьбу мы, разумеется, поедем? - радостно проговорила Марья Степановна.
   - Я бы рад, очень рад! - оживился старик. - Но сама знаешь...
   - О деньгах не беспокойся... найдем. Немного же нам и нужно. Кстати, ты рассеешься. Довольно-таки в последнее время неприятностей.
   - Как это ты только изворачиваешься, моя милая! Так едем? В самом деле, посмотреть на них. А все я пожурю Колю, что другу-то ни слова не сказал.
   - Ну, не жури.
   - А уж ты испугалась!
   На другой же день утром Марья Степановна поехала в город, и через два дня старики послали Николаю тысячу рублей и писали, что через неделю сами приедут благословить детей. Леночке старики написали горячее письмо, в котором выразили радость, что могут ее назвать своею дочерью.
   Хотя Марья Степановна и просила мужа не беспокоиться, говоря, что деньги найдутся, но денежный вопрос очень ее тревожил. Она продала последние свои ценные вещи, за которые ей дали всего тысячу рублей, а надо было достать еще денег на уплату процентов в банк и на поездку в Петербург. То, что было в ее кассе, было послано раньше Коле по его просьбе, и в доме денег не оставалось. Она несколько ночей не спала, придумывая, как бы извернуться и доставить мужу (о себе она, по обыкновению, не думала) удовольствие поездкой в Петербург. Она со страхом замечала, как Иван Андреевич в последнее время хандрил в деревне. История с запиской, расстроившая мужа, расстроила и ее. Она скрывала от Ивана Андреевича свою тревогу, но до нее доходили слухи, распущенные в городе, и она еще более тревожилась и с ужасом думала об этих слухах. Первые дни после возвращения старика из города каждый звук колокольчика приводил ее в трепет...
   В течение недели Марья Степановна несколько раз ездила в город. Оставался еще последний клочок леса, и она хотела его продать, но цену давали самую ничтожную. Тогда она обратилась к одному богатому родственнику и наконец достала еще тысячу рублей, рассчитывая уплатить долг продажей леса по более выгодной цене.
   Иван Андреевич хотя и догадывался, но не вполне, о тревогах жены. Она предпочитала скрывать свои тревоги, зная, как больно было бы старику. Давно уже она приучила мужа не беспокоиться о делах. Вся тяжесть забот лежала на ней. Она несла это бремя тихо, спокойно и весело, никогда не жалуясь. Иван Андреевич, привыкший смолоду мало думать о средствах, и не подозревал, сколько нужно было Марье Степановне уменья, труда и забот, чтобы жить не нуждаясь. А дела в последнее время шли все хуже и хуже. Капитал женин был прожит, имение приносило самый незначительный доход, а Иван Андреевич по-прежнему добродушно ворчал, если за обедом, случалось, не было пирожного!
   Когда наконец Марья Степановна устроила все дела, Вязниковы поехали к Ивану Алексеевичу. Старый исправник был в восторге от свадьбы. Марфа Алексеевна тоже радовалась. Они показали Вязниковым письмо Леночки, а Марфа Алексеевна значительно заметила:
   - Уж я давно замечала, давно.
   - Много ты замечала! - добродушно смеялся исправник.
   Однако ехать в Петербург на свадьбу он не мог.
   - Ах, Иван Андреевич, если бы вы только знали, что за каторга нам, - вздыхал старик.
   - Знаю, знаю, Иван Алексеевич! Да вы, кажется, недолго... скоро в отставку?
   - То-то, скоро! Мы ведь не можем, как вы! Славное, говорят, вы ему асаже задали! - смеялся исправник. - Я слышал. На днях его вызвали в Петербург. А вас не вызывали, Иван Андреевич?
   - Нет.
   - Предводитель дворянства тоже вызван...
   - Вызван?
   - Как же! А вы не изволили слышать?
   - Я ведь не был с тех пор в городе.
   - Я была в городе и тоже ничего не слыхала! - заметила Вязникова.
   - Вчера только телеграмма получена.
   Когда Вязниковы возвращались домой, Марья Степановна, стараясь подавить тревогу, спросила:
   - А ты... тебе ничего не может быть за эту записку?
   - Что ж они могут со мной сделать? - усмехнулся старик.
   - Мало ли что.
   - Ну, что ж?! Надеюсь, мы с тобой на старости лет не пойдем кланяться? - гордо проговорил Иван Андреевич. - И что может нас испугать, стариков, теперь? Жизнь наша и без того подходит к закату. Не так ли, мой добрый друг? - каким-то серьезно-торжественным тоном прибавил старик.
   Марья Степановна взглянула на мужа. В лице его не было ни малейшей тревоги. Оно по-прежнему было спокойно-задумчиво. Его спокойствие сообщилось и ей. Она улыбнулась своей кроткой улыбкой и твердо проговорила:
   - Ты прав. Чего нам бояться!
   - Особенно с тобой вместе! - нежно прошептал старик. - И с такими детьми, как наши!
   И они замолчали.
   Через несколько дней Вязниковы были уже в Петербурге. Свидание с детьми было самое радостное. В тот же вечер вся семья собралась в комнате у Николая за самоваром. Все были веселы и счастливы. Нежные взгляды стариков попеременно останавливались на детях. Глядя на Николая и Леночку, старики не сомневались, что перед ними счастливая пара.
   Когда, после первых расспросов, старик, по просьбе сыновей, рассказывал подробности новой своей "неудачи" в земском собрании, Николай вскипел негодованием, а Вася молча глядел на отца восторженным взглядом.
   Через неделю после приезда стариков была свадьба Николая и Леночки.
  

XVII

  
   Иван Андреевич Вязников рассчитывал пробыть в Петербурге еще недели две. Старику хотелось подольше остаться с детьми, - особенно беспокоил его Вася, - повидать старых друзей и знакомых и прислушаться, "как в Петербурге бьется пульс". Кроме того, Ивану Андреевичу хотелось и рассеяться после долгом жизни в провинциальном захолустье; благодаря финансовым способностям и настояниям Марьи Степановны, Вязников собирался побывать в опере, пообедать в тесном приятельском кружке и вспомнить старинку за бутылкой-другой шампанского. Но все эти планы, по-видимому вполне исполнимые, оказались преждевременными, по пословице: человек предполагает, а бог располагает. Едва только Иван Андреевич начал присматриваться к настроению Петербурга (и, надо сказать правду, остался не очень им доволен), как ровно через три дня после свадьбы сына должен был выехать из столицы и спешить, нигде не останавливаясь, в Витино, хотя ни внезапный отъезд, ни его стремительность вовсе не входили (это необходимо заметить) в первоначальные планы Ивана Андреевича, а тем более Марьи Степановны.
   Было бы несправедливо сказать, что отъезд этот, несмотря на стремительную его поспешность, явился неожиданностью, по крайней мере для самого Вязникова. В данном случае судьба как будто приняла в соображение почтенные годы старика и не застала его совершенно врасплох. Обстоятельства сложились относительно еще так счастливо (и Марья Степановна впоследствии с грустной улыбкой вспоминала об этом, по поводу другого отъезда), что Иван Андреевич успел своевременно известить сыновей об отъезде и проститься с ними.
   Счастливое предостережение приготовиться к отъезду явилось в виде двух фактов: во-первых, накануне дня отъезда получено было из Витина несколько странное и, очевидно, торопливое письмо от старосты Никиты Фадеича и, во-вторых, в тот же самый день Иван Андреевич имел свидание с одним бывшим своим товарищем, занимавшим в описываемое нами время если не очень важное, то, во всяком случае, довольно видное место в администрации.
   Никита Фадеевич, каллиграфия которого на этот раз хромала пуще обыкновенного, хотя и сомневался в юридическом праве своем отписать письмо, по все-таки считал несокрушимым своим долгом доложить его высокоблагородию барину Ивану Андреевичу, на всякий случаи, для сведения, что "вчерашнего числа, в ночное время, в усадьбу вашу изволили пожаловать господа и, неизвестно по какой причине составивши ахту, изволили благополучно отбыть поутру из усадьбы". Уведомляя об этом, Никита Фадеич просил инструкций насчет "ежели опять, чего боже храни", и затем желал всякого благополучия Ивану Андреевичу, а равно и супруге Марье Степановне, а также и сынкам их.
   Едва только Иван Андреевич прочитал письмо Никиты Фадеевича и раздумывал, не лучше ли скрыть это послание от Марьи Степановны (ее, по счастью, не было дома), как в двери номера гостиницы раздался осторожный стук, и вслед за тем на пороге появился незнакомый господин в вицмундире и, отрекомендовавшись экзекутором такого-то департамента, передал Ивану Андреевичу свидетельство почтения и поздравление с приездом его превосходительства такого-то и вместе с тем просьбу пожаловать к ним, если позволят обстоятельства, на квартиру (господин в вицмундире обязательно сообщил адрес) между двенадцатью часами и часом, по очень важному делу, лично касающемуся Ивана Андреевича.
   Проговорив эту краткую речь, почтенный чиновник счел долгом поклониться еще раз, прежде чем прибавить ко всему вышеизложенному извинение его превосходительства, что они сами не могут сегодня же пожаловать к Ивану Андреевичу, а равно и не могли написать письма, вследствие обременения служебными обязанностями.
   При этих словах Вязников не мог не улыбнуться, припомнив своего старого товарища, не отличавшегося прежде особенной любовью к занятиям. Господин в вицмундире не знал, чему приписать улыбку на лице Вязникова: тому ли, что его превосходительство обременен занятиями, или какому-либо другому обстоятельству. С проницательностью департаментского экзекутора, малого на все руки, он заключил было, что его превосходительство намерен призанять денег у приезжего помещика и потому так торопится его видеть. Что же касается улыбки Вязникова, то она была сочтена за неблагоприятный признак для намерений его превосходительства. Господин в вицмундире, однако, не счел возможным позволить себе какие-либо расспросы по этому поводу, тем более что Вязников не обнаружил ни малейшего желания вступить в разговор. Экзекутор вежливо откланялся, когда Иван Андреевич, после секунды раздумья, проговорил, продолжая улыбаться:
   - Прошу вас передать его превосходительству, что я заеду!
   В назначенный час Вязников заехал к бывшему своему однокашнику Евгению Петровичу Каратаеву. Краснощекий, пышный, хорошо сохранившийся господин встретил Ивана Андреевича в кабинете. Старые товарищи облобызались. После первых приветствий и извинений господина Каратаева, что он не мог сам заехать, хозяин усадил гостя на диван, плотно затворил двери и проговорил с озабоченным и несколько смущенным видом:
   - Я по старой дружбе, Иван Андреевич, хотел тебя предупредить. Видишь ли: дело с твоей запиской плохо. На нее взглянули здесь очень серьезно.

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 319 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа