Главная » Книги

Станюкович Константин Михайлович - Два брата, Страница 13

Станюкович Константин Михайлович - Два брата


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

наступившим затишьем и пригласила гостей в другие комнаты. Все поднялись с мест и перешли в гостиную и кабинет Надежды Петровны - изящное гнездышко, освещенное мягким светом голубого фонаря. Все разбились по группам; около Присухина образовался кружок; он рассказывал какой-то анекдот при общем хохоте: рыженький господин хохотал более всех. Нескромный литератор нашел жертву в полной барыне и оживленно ей объяснял, как трудно высказаться.
   Николай заметил, что Негожев уже скрылся, а худой господин, его сосед за столом, отыскивал шляпу.
   - Куда, куда? Еще так рано! - остановила его хозяйка.
   - Голова болит, Надежда Петровна.
   - И, полноте!.. Вы нам что-нибудь сыграете из вашей новой оперы? Говорят, прелестная вещь.
   И она решительно взяла от него шляпу.
   Худой господин остался, но за рояль не сел, а забился в угол и стал перелистывать альбом.
   - Не правда ли, сегодня Алексей Алексеевич в ударе? - обратилась Надежда Петровна к Николаю.
   - Да, он недурно говорит.
   - Недурно, - что вы! Дайте-ка нам парламент!
   Но так как молодой человек не мог никак дать парламента, то Надежда Петровна уже оставила его и подсела к Любарскому, заметив, что он один.
   Николай начинал скучать между незнакомыми людьми. Он прошел в кабинет Надежды Петровны; там сидели дамы и неизменно ораторствовал Горлицын, и только что приехавший из театра молодой господин рассказывал о том, как мила была сегодня Паска .
   Евгения Сергеевна усадила Николая возле себя.
   - Долго же вы собирались к нам, Николай Иванович! - любезно упрекнула его Евгения.
   - Все некогда было, Евгения Сергеевна.
   - Много работаете? Пишете что-нибудь?
   - Пока больше бездельничаю! - засмеялся Николай.
   - Это нехорошо!
   - Пожалуй, что даже дурно.
   - Способные люди теперь должны работать! - внушительно заметила Евгения.
   - Так я желал бы быть неспособным, - пошутил Николай. - А вы что поделываете хорошего?
   - Немного хорошего.
   - Однако?
   - Хожу на курсы. Штудирую Лессинга .
   - Лессинга?
   - У нас целый кружок составился. Собираемся раз в неделю. Составляем рефераты...
   - И велик ваш кружок?
   - Человек двадцать. Алексей Алексеевич - инициатор... Не хотите ли к нам? Очень интересно.
   - Не сомневаюсь, но только...
   - Не хотите? - засмеялась Евгения.
   - Нет.
   "Бедняжка! - подумал Николай. - Изучала Спенсера, изучала химию, теперь штудирует Лессинга, а все-таки не выходит замуж! А ведь очень недурна, особенно сегодня!"
   - А как поживает за границей Нина Сергеевна?
   - Она здесь.
   - Как здесь? - воскликнул Николай.
   - Так, в Петербурге. Неделю тому назад вернулась, совсем неожиданно. Никто и не думал. Она уехала на год, а пробыла всего пять месяцев.
   - Вот как!
   - Она, верно, скоро будет в опере сегодня.
   Николай очень обрадовался этой новости. Эта загадочная женщина положительно раздражала его любопытство с тех пор, как он нечаянно узнал ее интимную историю. Он был почти уверен, что ее отъезд за границу имел связь с отъездом Прокофьева из деревни.
   Он нарочно заговорил о деревенской жизни летом и, между прочим, вскользь спросил у Евгении Сергеевны, не слышала ли она чего-нибудь о Прокофьеве.
   - Об управляющем? Нет. Ведь он уехал в начале сентября на три дня в Петербург по делам и не вернулся. Он опасно заболел и известил, что должен отказаться от места. Вы его не встречали после приезда?
   - Нет.
   - Странный господин. Очень загадочный!
   - Чем же?
   - Он нас всех заинтриговал после того, как у нас разыскивали какого-то Мирзоева, бежавшего из Сибири. Слышали?
   - Как же, слышал.
   - Поиски были дня через три после отъезда Прокофьева. Приметы очень похожи. Мама тогда перетрусила. Она ждала, что Прокофьев вернется, как вдруг она получает письмо от Прокофьева, в котором он извещает о болезни и отказывается от места. Мама еще более перепугалась и не знала, как быть ей с письмом. Алексей Алексеевич советовал послать его к губернатору для собственного спокойствия.
   - И послали?
   - То-то нет. Нина убедила не делать этого и удивительно хохотала над этими страхами. По ее мнению, Прокофьев не скрывался бы так открыто. Письмо сожгли. Нина сама сожгла, чтобы успокоить маму. Во всяком случае, странное совпадение. Нина всегда наперекор всем думает, а по-моему, ничего не было невозможного, если б и в самом деле Прокофьев скрывался.
   В это время подошла Любарская. Евгения заговорила с ней, и Николай незаметно пробрался в гостиную. Там шел оживленный спор между Любарским и Присухиным о каком-то юридическом вопросе. Около них группировались другие гости. Худощавого господина не было. "Таки улизнул!" - решил Николай, усаживаясь в сторонке на маленьком диване за трельяжем.
   Он решил дождаться Нины. Он взглянул на часы - было половина двенадцатого; верно, скоро приедет. Все только что им слышанное убеждало его, что никто в семье и не догадывается об ее отношениях к Прокофьеву. Загадочная эта женщина умела хорошо прятать концы.
   Но каким образом могли сойтись эти натуры? Что между ними общего? Как могла эта барыня полюбить такого человека, как Прокофьев? И любит ли она его? Не заинтересовал ли он ее только?
   Занятый этими мыслями, Николай и не заметил, как приблизился рыженький господин и присел около.
   - Мы, кажется, встречались? - проговорил г.Пастухов тоненьким голосом.
   - Да, - ответил Николай. - В редакции "Общественного блага" .
   - Именно. Вы там по-прежнему?
   - Нет.
   - Ушли?
   - Ушел! - сухо ответил Николай.
   - Я и не знал. Скотина там редактор... ну, и сотрудники... я вам скажу...
   - Вы, кажется, тоже сотрудничаете? - резко заметил Николай.
   - Да, печатаю критические, педагогические статьи... Может быть, читали? Буквой Ф. подписываюсь. Платят там... Мне до редакции нет дела... Черт с ними!
   Пастухов помолчал и заметил:
   - И скучища же здесь, я вам скажу!
   - Кто ж мешает вам уехать?
   - Да уж подожду до ужина. Ужин по крайней мере хороший! А за ужином будем опять слушать Иоанна Златоуста ... Он здесь - соловей. Вы знаете Присухина?
   - Немного.
   - Репутация большая, а в сущности он - скотина порядочная. Состояние имеет большое, а как платит помощникам... Стыд!
   Пастухов стал перебирать гостей и про каждого сообщил какую-нибудь сплетню. Сплетничал он с каким-то захлебыванием, и сплетни у него имели характер необыкновенно пакостный. Глазки в это время искрились, и самого его передергивало.
   - Слышите, как Браиловский распинается? Прислушайтесь-ка! А ведь все врет, все врет... Выгнали его из акциза, - он в акцизе служил и, говорят, того! - подмигнул глазом Пастухов, - а теперь либерал... читают его... есть дураки... А поэтесса млеет... мужчина-то он ражий!
   - Какая поэтесса?
   - Да возле вас сидела... Толстая барыня... Сижкова... Ни малейшего таланта, так печатают, на затычку, а она и в самом деле думает, что поэтесса... Бабе мужа хочется, - вот и стихи. Муж хоть и есть, но так только, по названию, так она почувствовала поэтические приливы...
   "Фу, какой пакостный сплетник!" - подумал Николай.
   - Жаль, вот наш Бетховен уехал, а то бы новую музыку послушали.
   - Какой Бетховен?
   - Да Битюгов. Худой, с длинными волосами. Он ведь гений... Оперу сочинил. Я слышал отрывки... Черт знает что такое!..
   Вязникову становилось противно. Мелкая, самолюбивая, завистливая душонка обнаруживалась совсем голо. Николай встречал немало сплетников, но такого озлобленного и подленького пришлось увидать в первый раз. Не было ни одного лица из множества более или менее известных лиц, упомянутых г.Пастуховым, о котором бы он не рассказал какой-нибудь невозможной гнусности и притом самого ужасного характера. Такой-то, которого все считают за порядочного человека, уморил жену, такой-то бьет кухарку, тот скуп, как Плюшкин, этот по уши в долгах и живет на счет купчихи, тот выдал чужое исследование за свое. Этот рыжеватенький молодой человек, казалось, был пропитан насквозь завистью и не мог равнодушно слушать, когда кого-нибудь хвалили. Он тотчас же как-то ежился, хихикал и дарил какой-нибудь пакостью. А между тем Николай видел, с каким заискиванием он относился к тому самому редактору, которого он обозвал скотиной, как лакейски льстил Присухину, как лебезил перед Любарским. При этом Пастухов, когда сплетничал, как будто сожалел, что такой-де известный человек и вдруг подлец.
   - К чему вы рассказываете мне все эти сплетни? - спросил наконец Николай, выведенный из терпения.
   Пастухов быстро заморгал глазами и захихикал.
   - К чему? Да ведь интереснее же сплетничать, чем слушать все эти возвышенные разговоры. Признайтесь, интереснее? Вон там они требуют реформ, но ведь ни один из них на это рубля своего не даст, ей-богу не даст!
   - А вы-то сами?
   - Я?.. С удовольствием дал бы, чтобы посмотреть, как все эти господа перегрызутся. Ей-богу, дал бы! - весело хихикал Пастухов. - Спектакль был бы интересный.
   Однако Пастухов смолк и взглянул на часы.
   - Здесь в два часа ужинают! - промолвил он.
   Николай не отвечал. Он поднялся с дивана и пошел в кабинет. В передней звякнул звонок.
   - Она! - произнес Николай, останавливаясь на пороге.
  
  
   В гостиную торопливо вошла Нина, неся за собой тонкие струйки душистого аромата. При ее появлении в гостиной смолкли разговоры - все невольно любовались красавицей. Она действительно была необыкновенно красива и изящна в нарядном туалете. Черное бархатное платье, плотно облегавшее мягкие формы роскошного бюста, ниспадало тяжелыми складками вдоль стройной, гибкой, высокой фигуры, оканчиваясь длинным шлейфом. Черный бархат еще рельефней оттенял ослепительную белизну лица, шеи и груди, полуприкрытой прозрачными белыми кружевами, окаймлявшими вырез платья. Золотисто-рыжие волосы, собранные в роскошные косы, спереди были гладко зачесаны назад; высокие белые перчатки обливали изящные очертания маленьких рук с сверкавшими на них браслетами. В маленьких розовых ушах горело по брильянту.
   Что-то ослепительное и раздражающее было в нежных, тонких чертах, в блестящих глазах, во всей роскошной фигуре этой красивой женщины, и Нина показалась сегодня Николаю прелестнее, чем когда-либо. Он вместе с другими невольно любовался ею и не спускал с нее глаз.
   Нина поцеловалась с матерью, приветливо пожала руки гостям и, сказав несколько слов, как прошла опера, направилась в кабинет.
   - Николай Иванович! Вот не ожидала вас встретить! - воскликнула Нина, останавливаясь, несколько удивленная, перед Николаем и дружески протягивая ему обе руки. - Мне сестры говорили, что вы были раз с визитом и с тех пор в воду канули. Какой счастливый ветер занес вас сюда? Очень рада вас видеть, очень рада! - повторила она задушевным тоном, ласково глядя на Николая. - Как вы живете? Счастливо? Впрочем, нечего и спрашивать! Разумеется, счастливо. Разве в ваши годы люди бывают несчастливы. Одних надежд сколько впереди! Мы с вами, надеюсь, еще поговорим сегодня, поболтаем, как, бывало, болтали в деревне. Хорошо там было!
   Николаю показалось, что при этих словах, словно тень, пробежала грустная улыбка по ее губам и легкий вздох вырвался из груди.
   - А теперь пойду к гостям! - прибавила она, указывая веером на кабинет. - Вероятно, Горлицын, по-старому, просвещает?
   - Да.
   - Все как было, ничего не изменилось!.. И как это им не наскучит!.. - улыбнулась она, отходя от Николая. - А впрочем, может быть, оно и лучше! - прибавила она, полуоборачиваясь на ходу.
   Через несколько минут Нина сидела с Николаем на одном из маленьких диванов, за столом, на котором стоял маленький поднос с чашкой чая и печеньем.
   - Ну, рассказывайте теперь о себе, - говорила она, стягивая перчатки и принимаясь за чай.
   - Ничего о себе интересного рассказать не могу, Нина Сергеевна. Немного работаю, а больше бездельничаю.
   - По крайней мере не скучаете?
   - Этим не грешен.
   - И слава богу. Вы ведь, кажется, адвокат?..
   - Да, но пока больше по названию.
   - Что так? Еще не сделались известностью?..
   - Нет, не сделался!
   - Сделаетесь! - засмеялась Нина. - Вы ведь пишете тоже?
   - Пока более для насущного хлеба, чем для славы!
   - А славы вам хочется, очень хочется? - проронила Нина, пристально взглядывая на Николая.
   - Не всем она дается!
   - Но это не мешает гоняться за ней! Ужасно вы все самолюбивы, как посмотрю. Всех вас гложет какой-нибудь червь и не дает вам покою. Не умеете вы жить. Не умеете пользоваться счастьем!.. - проговорила Нина задумчиво.
   - Кто это - все?
   - Все вообще несколько неглупые люди!..
   - А вы умеете?
   - Я?.. Об этом когда-нибудь поговорим. Рассказывайте пока, что вы делаете, с кем знакомы, где часто бываете?
   - Да что говорить? У вас вот есть что рассказывать, а мне, право, нечего... Хорошо ли вы съездили за границу? Вы, кажется, не рассчитывали скоро вернуться?
   - Мало ли на что рассчитываешь!
   - Где были?..
   - В Париже больше.
   - И надолго сюда?..
   - А не знаю, как поживется...
   Нина Сергеевна неохотно говорила о себе и старалась замять разговор, как только Николай начинал говорить об ее заграничном путешествии.
   "Непременно что-нибудь случилось с ней!" - подумал он, взглядывая на молодую женщину. Ему показалось, что она в лице похудела и стала как-то серьезней. Глаза ее не смеялись, как бывало прежде. Напротив, взгляд ее стал мягче, ласковей, грустней.
   Она кончила чай и проговорила, вставая:
   - Теперь пойдемте слушать Присухина. Кстати, как вам понравились наши четверги? Весело?
   - Не очень.
   - То-то! А ведь сколько четвергов еще впереди! И опять одно и то же, одно и то же!
   Тон ее голоса звучал таким отчаянием, что Николай спросил:
   - Да что с вами, Нина Сергеевна? Вы совсем стали другой с тех пор, как я вас не видал.
   - Так, хандра. Музыка, вероятно, навела хандру. Музыка на меня действует. Сегодня "Гугеноты" отлично шли. Это пройдет! - улыбнулась Нина. - Все на свете проходит.
   - Будто?
   - У таких людей, как мы с нами, или, если вы не согласны, так у такой женщины, как я. Кстати, что поделывает ваш брат? Здоров ли он?
   "Почему она о нем спрашивает?" - удивился Николай.
   - Ничего, здоров, учится. Вы разве знаете Васю?
   - Раз видела и случайно много слышала о нем. Говорят, оригинальный, славный юноша. Приведите-ка его ко мне.
   - Что за фантазия? - рассмеялся Николай.
   - Что вас удивляет? Или он не пойдет?
   - Он дикарь. Попробую.
   - Смотрите же, приведите. Быть может, он не будет судить по наружности, как все. Да и вы не забывайте меня, Николай Иванович.
   Она сказала свой адрес и прибавила:
   - По утрам я всегда дома. Придете?
   - Непременно.
   - Смотрите же... Я вас жду на днях же. И брата приводите как-нибудь... Да... я и забыла вас спросить: правда, что свадьба вашей знакомой деревенской барышни расстроилась?
   - Да!.. Она отказала Лаврентьеву. Вы слышали о нем?
   - Как же, и как-то видела в деревне... Что за причина?.. Говорят, это случилось так неожиданно.
   - Не пара она Лаврентьеву.
   - Она, говорят, здесь теперь... учится?
   - Да.
   - А вы часто видитесь?
   - Мы с Леночкой большие приятели!.. - проговорил, краснея, Николай.
   - Уж не вы ли, чего доброго, виновник этой истории? - серьезно заметила Нина.
   - Я?.. Что вы!.. - ответил Николай, краснея еще больше.
   - Она, говорят, отличная девушка, эта ваша Леночка!.. И хорошенькая... В ней что-то свежее, непочатое есть...
   - Откуда вы все это знаете?
   - Слухом земля полнится... Ну, смотрите же, на днях я жду вас, тогда поговорим свободнее... И то мама уж на меня смотрит, что я забыла гостей. Надеюсь, мы будем настоящими приятелями?.. Вы меня, быть может, и с Леночкой познакомите, если она удостоит... Уговорите ее...
   Нина присела к гостям и принялась весело болтать, рассказывая об опере, об исполнении, о знакомых, которых она встретила в театре, о туалетах и пр. Около нее тотчас же образовался кружок мужчин. Присухин то и дело заговаривал с ней, но она ему отвечала с нескрываемой сухостью и презрением.
   Николай не дождался ужина и, несмотря на просьбы Надежды Петровны, уехал, получив приглашение не забывать по четвергам.
   Разговор Нины Сергеевны сильно заинтересовал Вязникова.
   "С чего это она вздумала познакомиться с Леночкой и братом?"
  

III

  
   Было около двух часов ночи, когда Николай вышел на подъезд, сопровождаемый швейцаром, получившим подачку. У подъезда стояли три-четыре кареты с дремавшими на козлах кучерами и несколько извозчичьих саней, около которых сбились в кучу извозчики, собравшиеся на огонек за выручкой. Погода была мерзкая. Сильный мороз захватывал дух; резкий ледяной ветер неистово крутил в воздухе снег, падавший сухими, мелкими крупинками, и прохватывал со всех сторон, заставляя "ночников" усердно оттирать щеки.
   Только что стукнули двери подъезда, как толпа извозчиков со всех ног шарахнулась на панель. Обмотанные башлыками головы, завязанные платками щеки, обледенелые бороды, залепленные снегом лица окружили Николая, предлагая "прокатить его сиятельство на доброй". Чей-то веселый голос произнес: "Авек муа, мусью!", что вызвало общий взрыв хохота. "Мне по пути!", "Я два часа дожидаю!" - раздавались вперебой голоса.
   Николай на мгновение был в нерешимости, - куда ехать? Он рассчитывал поужинать у Палкина, но погода испугала его. Он пробрался через толпу, сел в ближайшие сани и, не торгуясь, велел ехать в Кирочную, домой.
   - Только, пожалуйста, поскорей, - добавил он, подымая воротник мехового пальто.
   - Будьте покойны. Мигом доставлю! - проговорил около него старческий голос, и зимник торопливо стал застегивать жиденькую полость, в то время как другие извозчики, толпясь около саней, весело изощряли свое остроумие и над санями, и над лошадью, и над самим возницей, нашедшим тороватого, по-видимому, седока.
   - Кого выбрали, господин! Самого что ни на есть желтоглазого!
   - У него не лошадь, а крыса!
   - На углу издохнет!
   - Сани-то, сани! Гляди, старина, развалятся сейчас!
   - Эх, не срамитесь, ваше сиятельство! Я бы вас лихо прокатил!
   Старикашка, над которым издевались извозчики, ни единым словом не отвечал на насмешки, точно не над ним смеялись. Он торопливо уселся на облучок и стегнул кнутом свою маленькую лошаденку. Перевязанные веревками санки, дребезжа и громыхая, заскрипели по пустынной улице.
   Извозчик то и дело подхлестывал кнутом, чмокал губами, дергал обледенелые веревочные вожжи, поощрял лошаденку ласковыми словами, привставал с места, но, несмотря ни на что, лошадь плелась мелкой рысцой.
   - Оставь, все равно! - проговорил Николай, высовывая лицо из воротника.
   - Деревенская! - как бы в оправдание проговорил старик, оборачиваясь. - Тоже кормиться надо!
   Николай снова уткнул лицо в воротник, поглядывая одним глазом из-за пушистого меха на вздрагивавшую спину, заметенную снегом... Он погрузился в размышления о проведенном вечере и решил, что ездить на журфиксы к Смирновой не стоит: скука там отчаянная и ничего интересного нет. Если бы не Нина Сергеевна, он, разумеется, не остался бы так долго.
   Николай перебирал все лица, припоминал разговоры и отнесся ко всему не только с насмешкой, но даже с некоторым озлоблением. Особенно досталось Алексею Алексеевичу Присухину. Его беседы он находил банальными, манеру держать себя неприличной, самодовольный апломб его, сквозивший под напускной скромностью, отвратительным.
   "А все им восхищаются! Все ему верят! Он был десертом журфикса. Каждое его слово ловят, как манну небесную! Остроты его разносятся по городу! Как же! Известный адвокат и публицист. Авторитетное имя!"
   "Хорош тоже и этот нескромный литератор, с подозрительным пафосом толковавший о своих статьях. А сплетник журфикса, эта завистливая, мелкая душонка? А молодой ученый, поясняющий Шекспира глупым барышням, изнывающим от желания выйти замуж? Недурна, в своем роде, и эта хорошенькая барынька, щебетавшая с апломбом о базаре и о пяти беспризорных малютках. А сама Смирнова, эта ловкая баба, чего стоит? И ведь воображает, что ее гостиная - святилище в некотором роде; попасть в нее - особенная честь!"
   Николай, как видно, был в озлобленном настроении и, по обыкновению, впадал в преувеличения. Все казалось ему у Смирновых смешным; ему не нравился тон гостиной; ни в ком не заметил он задушевности убеждения, огонька... Хотя разговоры и отличались либерализмом, хотя все и казались недовольными гражданами, но в этом недовольстве его чуткое ухо слышало фразу, а подчас и фальшивую ноту...
   "А ведь как распинались!" - подумал Николай с каким-то ожесточением.
   Он вдруг вспомнил, как за чайным столом его подмывало придраться к Алексею Алексеевичу и оборвать эту "либеральную шельму", готовую за изрядный куш подать иск на самого господа бога (Николай доподлинно знал подноготную г.Присухина). Кровь прилила к сердцу, весь он вскипел от негодования - и между тем не осмелился заговорить. И не осмелился не потому, что боялся вступить с Присухиным в спор (о нет, он многое мог бы сказать, и хорошо сказать!), а из другого малодушного побуждения. Он уверен был, что Присухин и, пожалуй, все, наверное даже все, отнесутся к его словам с снисходительным пренебрежением. Он боялся сделаться смешным в глазах этой публики!.. В самом деле, как можно не соглашаться с Алексеем Алексеевичем? И кто это осмеливается? - Какой-то Вязников! - Кто такой этот Вязников? - Неизвестный молодой человек, помощник присяжного поверенного.
   "И ведь струсил, опять струсил!" - повторял со злостью Николай, чувствуя, что он и в самом деле струсил, испугавшись (и еще как!) мнения тех самых "либералов", к которым вот теперь наедине относился с высокомерным пренебрежением. "Я, мол, не то, что вы!"
   Сознание подловатого чувства еще более озлобило Николая, и он с какой-то настойчивостью останавливался на этих мыслях. Он и уехал-то раньше, ужинать не остался, хотя он и очень не прочь был хорошо поесть ("А эти либералы едят отлично!"), по той же причине. И наш молодой человек даже выругался вслух, так что извозчик, принявший брань на свой счет, снова стал стегать лошаденку.
   Надо, однако, упомянуть, что недовольство Вязникова журфиксом Смирновой, вызванное вполне искренним негодованием молодого чуткого чувства, усиливалось, кроме того, еще несколько уязвленным самолюбием молодого человека (хотя он и не признался бы в этом), на которого у Смирновых не обратили почти никакого внимания. Снисходительное: "Как же, помню!", которым при встрече приветствовал Присухин Вязникова, пожалуй, было не последним аргументом и при оценке "либеральной шельмы", сделанной под свежим впечатлением.
   А Николай с ранних лет обращал на себя внимание, привык слушать похвалы и не лишен был слабости считать их вполне заслуженной данью. Избалованный с детства таким отношением, он убежден был в своей талантливости (о ней так часто ему говорили!) и в тайнике души считал себя существом, несколько отличным от других, существом, о котором рано или поздно заговорят. Совершая подвиги еще в детских мечтах, он наслаждался удивлением, возбужденным его доблестными поступками; его занимали в мечтах не столько самые подвиги, сколько очарование героем, совершившим их. Еще ребенком он, бывало, подолгу разгуливал по саду, возбужденный, с блестящими глазами, счастливый, окруженный ореолом славы, сочиненной детской фантазией. Он редко представлял себе препятствия, а если и представлял, то преодолевал их с необычайной легкостью, и маленький герой в конце концов всегда торжествовал, оказывая великодушие врагам и широкой рукой рассыпая вокруг благодеяния... Эта склонность к праздным мечтам, в которых главную роль играл всегда герой, доставляла ребенку наслаждение, отучая его в то же время от упорного труда в занятиях, тем более что блестящие его способности легко преодолевали то, что другим давалось с трудом. Николай, как читатель знает, был общим любимцем в Витине. Отец радовался, глядя на своего любимца, и не замечал, как в мальчике развивались самомнение и наклонность к блеску. Позже, в гимназии, Николай выдавался среди товарищей, а студентом играл даже некоторую роль в одном кружке. Его слушали, им восхищались, его любили за добрый, приветливый нрав, за искренность юности и необыкновенную привлекательность в обхождении; приятели предрекали ему блестящую будущность, а профессора заметили блестящие его способности и упрекали юношу за лень и недостаток усидчивости. Даровитый, талантливый юноша, занимался превосходно; ему все как-то давалось легко, он быстро усвоивал чужие мысли, много читал, но никогда не работал упорно, слишком надеясь на свои способности. Он кое-что знал, хотя знал поверхностно, но при необыкновенной памяти он умел отлично пользоваться своими знаниями. Его выручала способность быстро схватывать сущность вопроса, не обращая внимания на подробности, и некоторая диалектика. Немудрено, что в кружке он был маленьким божком.
   За год перед окончанием курса Николай чуть было не угодил в Вологодскую губернию за одну из тех так называемых "историй", которые губят столько молодых сил. Вся "история" заключалась в том, что у Николая нашли несколько брошюр и книг преступного содержания, и нашего юношу арестовали в числе десятка молодых людей, соприкосновенных к этой истории. Быть бы бычку на веревочке, но и тут нашего баловня выручила его необыкновенная привлекательность, которая, помимо его желания, обворожила даже начальство.
   Обходительный джентльмен, занявшийся с молодым студентом с истинно отеческой мягкостью и несколько раз повторивший в виде поощрения, что и сам он в молодости увлекался, предложил Николаю побеседовать по душе, как с старшим другом, и объяснить, от кого он получил книги и брошюры. Однако Николай обнаружил столько скептицизма, что дружбы, столь откровенно предложенной ему, не принял и ни единым словом не обмолвился.
   При всем том, несмотря на такое упорство, юноша все-таки произвел на "старшего друга" такое благоприятное впечатление и своей симпатичной наружностью, и манерами, и костюмом, что когда ректор университета приехал хлопотать за Николая, то счастливый юноша был избавлен от необходимости предпринять отдаленное путешествие и мог окончить курс.
   Он отлично выдержал экзамен и оставил университет, полный веры и надежд, мечтая о будущих успехах.
   Первый успех не заставил себя долго ждать. Месяца за два до экзаменов он окончил большую статью публицистического характера, полную горячего чувства, юношеского задора и написанную весьма недурно. Приятеля находили, что статья превосходная. Николай отправил ее в редакцию журнала, который он особенно уважал, и с трепетом ожидал приговора. Прошел мучительный месяц, и он отправился в редакцию.
   Когда он вошел в приемную комнату и увидал в ней несколько человек, весело беседовавших между собою, то немного смутился. "Неужели так-таки при всех и объявят, что статья не годится?" - пронеслось у него в голове. Он вопросительно поглядывал на разговаривающих, но никто не обратил на него внимания. Так прошло несколько томительных минут. Наконец из соседней комнаты вышел пожилой господин в очках и, заметив Николая, направился к нему. Это был один из редакторов журнала, известный писатель Платонов, которого Николай тотчас же узнал по портрету.
   - Что вам угодно? - произнес Платонов сухим, деловым тоном, взглядывая на молодого человека из-под очков своим умным, проницательным взглядом.
   - В редакцию доставлена статья Вязникова... - тихо проговорил Николай.
   - Вы - автор? - проговорил Платонов уже более любезным тоном.
   - Я.
   - Очень приятно познакомиться! - продолжал редактор, протягивая руку. - Присядьте, пожалуйста. Статья ваша принята и уже набирается. Она пойдет в этой же книжке. Очень недурная статья и хорошо написана... с огоньком. Вы прежде писали?
   - Нет. Это мой первый труд! - проговорил Николай, вспыхивая.
   Платонов проговорил с молодым человеком несколько минут относительно статьи, заметил, что статья выиграла бы еще более, если бы фактов было побольше, и сказал, что редакция будет рада его сотрудничеству, если молодой человек будет давать такие статьи, как первая.
   - Если хотите прочесть корректуру - вам пришлют... вы оставьте свой адрес в конторе...
   Николай ушел из редакции, очарованный Платоновым и счастливый своим первым успехом.
   О, с каким восторгом молодой автор увидал в первый раз имя свое в печати и перечитывал свое произведение! В печати оно казалось ему несравненно лучше, чем в рукописи. Он так часто его перечитывал, что выучил наизусть, и рассказывал товарищам о том, как обласкал его Платонов и какое он производит хорошее впечатление.
   Прошла неделя - и для нашего молодого человека наступили новые мучения. Он ждал, обратят ли внимание на его статью, скажут ли о ней в газетах и что именно скажут. С замиранием сердца заглядывал он в газеты и, наконец, увидал свое имя и рядом с ним эпитет "талантливый". Он с жадностью перечитывал рецензию. Статья обратила на себя внимание. Молодого автора похвалили в нескольких газетах.
   Этот первый успех вскружил голову нашему автору. Вернувшись из деревни в Петербург, он рассчитывал, что перед ним открывается дорога, что ему остается только пожинать лавры. Он записался помощником к известному адвокату Пряжнецову, рассчитывая заниматься только уголовными делами и в то же время не оставлять литературной деятельности, начатой так успешно.
   Но прошло пять месяцев, а наш молодой человек еще ничем не заявил себя. Вместо свежих лавров действительность принесла ему заботы о куске хлеба. Он не произнес еще ни одной речи, так как не имел ни одного клиента; никто к нему не обращался. Надо было выжидать случая, а пока произносить блестящие речи у себя в комнате. Вторая статья его, написанная в деревне, хотя и была напечатана, но Платонов заметил, что эта статья вышла неудачнее первой и написана слишком торопливо, причем дружески намекнул, что надо побольше работать. Об этой статье нигде не сказали ни слова, прошли равнодушным молчанием. А Николай так надеялся на эту статью!.. Николай было сделался сотрудником одной большой газеты, написал несколько бойких передовых статей, но через месяц вышел из редакции, не сойдясь во взглядах с редактором... Деньги, полученные от отца и за статью, давно были израсходованы самым легкомысленным образом. Вместо успехов приходилось думать о завтрашнем дне, заботиться о грошах, хлопотать о работе. Проза жизни со всеми ее будничными мелочами действовала подавляющим образом на Николая. Он сделался раздражителен, придирчив. Первые неудачи уязвляли его самолюбивую натуру. Его грыз червяк, хотя он и тщательно скрывал это. Известность была еще в тумане. Никто его не знал. Одна только Леночка смело верила в его звезду и поддерживала Николая, когда он по временам хандрил. Впечатлительный, он скоро переходил от уныния к надежде, принимался работать запоем и снова мечтал об успехах и известности.
  

IV

  
   - Сюда, ко второму подъезду! Стой! - крикнул Николай, предвкушая удовольствие теплой комнаты.
   Сани остановились у громадного дома в конце Кирочной. Николай рассчитался с извозчиком и торопливо дернул звонок у подъезда.
   - Господ много еще там, барин? - осведомился старик извозчик, потопывая ногами.
   - Много еще.
   Извозчик, поблагодарив барина, сел в сани и хлестнул свою клячу.
   Николай поднялся в третий этаж. Прошло добрых пять минут, пока Николай услыхал за дверями шлепанье туфель, ворчание и наконец недовольный голос:
   - Кто тут?
   - Это я, Степанида... я... Отворяйте скорей.
   Заспанная, растрепанная кухарка, позевывая и ворча, пропустила Николая в прихожую.
   - Никого не было? - осведомился Николай.
   - Братец ваш были. Да письмо еще есть. На столе у вас... Когда будить-то?
   - Пораньше... часов в десять.
   - Так и встали! - усмехнулась Степанида, отдавая Николаю свечу? - Поди теперь третий час?
   - Третий! Смотрите же, непременно разбудите. Мне заниматься надо!
   - За мной дело не станет! Вы только вставайте!
   Вязников вошел к себе в комнату и зажег свечи. Это была обширная и очень хорошо обставленная комната, служившая кабинетом и приемной; другая, маленькая комната рядом, была спальней. Эти две комнаты Николай нанимал от квартирных хозяев и на меблировку и отделку их затратил большую часть денег, полученных от отца. "Надо же жить по-человечески!" - говорил он Васе, когда Вася спрашивал: "К чему такие хоромы?" Кроме того, его привлекало жить в тишине. Жизнь в меблированных комнатах ему опротивела еще во времена студенчества, а здесь он был единственным жильцом, да и хозяева оказались тихими людьми.
   Мягкая, красивая мебель, обитая полосатым репсом и доставшаяся, как уверял приказчик мебельной лавки в Александровском рынке, "по необыкновенному случаю", красивый библиотечный шкаф и полки с книгами, несколько бюстов по углам, недурные литографии равных знаменитостей по стенам, большой письменный стол с изящными письменными принадлежностями, - таково было убранство комнаты Николая, имевшей внушительный вид кабинета литератора или ученого.
   Николай нашел на бумагах письмо, быстро разорвал его и стал читать. Вот что прочел он на маленьком листке почтовой бумаги:
   "Я жду тебя, друг мой, целую неделю... Я писала тебе... Я была у тебя... Что с тобой? Отчего ты не был или хоть не написал двух слов?.. Меня беспокоит твое молчание... Что это значит? Или все кончено?.. Но разве ты не сказал бы мне прямо? Разве ты, милый мой, не уважаешь меня настолько, что не решаешься сказать?!. Ведь ты знаешь, мы обещали друг другу говорить правду... Я все выслушаю и, конечно, не мне упрекать тебя... Прости... Я так расстроена... нет... не расстроена... не то... просто измучилась, не зная, чем объяснить твое молчание... Приходи же, ради бога... Приходи, ненаглядный мой... Приходи..."
   Эти несколько строчек кольнули Николая. В самом деле, он не отвечал на два ее письма, все собирался к ней и не был целую неделю. В отрывочном, нервном тоне записки, в неровном, торопливом почерке он прочел большую тревогу любящего существа и почувствовал себя глубоко виноватым перед Леночкой.
   - Или все кончено?! - прошептал он несколько раз слова записки.
   Ему вдруг стало невыразимо жаль Леночку. Но что ж такое случилось? С чего она взяла, что все кончено?! Он ее любит, эту славную, милую Леночку... Он в последнее время реже бывал, это правда... Он иногда был раздражителен, несправедлив к ней, даже резок... но мало ли что бывает между близкими людьми?! О, она ему дорога... Она так доверчиво вверилась ему!.. Разве она не будет его женой, только бы ему устроиться?!
   Так оправдывался он, но что-то шептало внутри, что он, во всяком случае, поступает с ней нехорошо, совсем нехорошо, я вовсе не потому, что не был у нее неделю, совсем не потому...
   Он никогда прежде не анализировал своих отношений к Леночке. Он как-то отдался волне страсти, охватившей его, и не думал, куда волна унесет его.
   Со стороны Николая было увлечение (он прежде увлекался часто), но со стороны Леночки было такое сильное, глубокое чувство, которое не могло не отразиться на Николае. Оно его тронуло и умилило. Он с какой-то боязливой осторожностью сдерживал порывы страсти, но порывистая натура Николая разве могла сдержать себя? Все случилось как-то внезапно... Петербургская жизнь их сближала более и более; Николай каждый день почти бывал у Леночки, реже говорил об идеалах. Но зато чаще вздрагивал, обнимая девушку и нашептывая ей страстные речи.
   Леночка отдалась Николаю беззаветно, не думая о будущем, не требуя уверений.
   Николай давно говорил о свадьбе. Они повенчаются, как только он устроится. Леночка слушала, счастливая, доверчивая, и просила его не беспокоиться об этом.
   - Разве не все равно? Разве мы менее счастливы? - спрашивала она, заглядывая в глаза Николая.
   Они переживали медовый месяц любви, тщательно скрывая от других свое счастье. "К чему другим знать? Все равно узнают, когда мы женимся!" - говорил Николай.
   - Конечно... к чему другим знать! - повторяла Леночка, но в то же время чувствовала по временам фальшивость своего положений. Ей казалось странным скрывать их отношения. Да если б Николай позволил, она всем сказала бы с гордостью, что любит, любит своего ненаглядного!
   Медовый месяц прошел. Прошел у Николая и бурный порыв молодой, вдруг налетевшей страсти. Он стал раздражителен, неровен, капризен. Убежденный в безграничной преданности Леночки, он подчас придирался к ней, срывая на любящем существе свои неудачи. Он, правда, нередко горячими словами любви старался загладить несправедливость, но скоро забывал о ней и снова становился небрежен... Леночка безропотно сносила все, объясняя и извиняя вспышки Николая понятным раздражением неоцененного таланта... В последнее время он стал реже бывать, сделался особенно придирчив и наконец как будто совсем забыл Леночку...
   Все это припомнилось теперь Николаю. Он почувствовал себя глубоко виноватым, сознавая, что причинил большое страдание существу, обожавшему его. Он поступил как эгоист. Что сказали бы ею старики?..
   - Это гнусно! - воскликнул он и заходил в волнении по комнате. - И к чему долее медлить со свадьбой! К чему ставить Лену в ложное положение?!.
   Он решил не медлить и жениться как можно скорей. Завтра же он напишет своим, и чем скорее свадьба, тем лучше!..
   - Славная

Другие авторы
  • Воинов Иван Авксентьевич
  • Вассерман Якоб
  • Маркевич Болеслав Михайлович
  • Чернявский Николай Андреевич
  • Жуковский Владимир Иванович
  • Кирхейзен Фридрих Макс
  • Екатерина Ефимовская, игуменья
  • Дашкевич Николай Павлович
  • Горький Максим
  • Ватсон Эрнест Карлович
  • Другие произведения
  • Фурманов Дмитрий Андреевич - Спасибо
  • Гуро Елена - Избранная проза
  • Крылов Иван Андреевич - Письма
  • Мельников-Печерский Павел Иванович - Медвежий угол
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Дорогие покойнички
  • Брешко-Брешковский Николай Николаевич - Трубадур самодержавия
  • Лесков Николай Семенович - Запечатленный ангел
  • Успенский Глеб Иванович - Мученики мелкого кредита
  • Заяицкий Сергей Сергеевич - Письмо
  • Добролюбов Николай Александрович - Поденьшина, сатирический журнал В. Тузова. 1769. "Пустомеля", сатирический журнал 1770. "Кошелек", сатирический журнал Н. И. Новикова, 1774. Издание А. Афанасьева
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 315 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа