Главная » Книги

Станюкович Константин Михайлович - Два брата, Страница 10

Станюкович Константин Михайлович - Два брата


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

дили, что новичок совсем молодец.
   Несмотря, однако, на первые свои успехи и на дружбу, которую оказывал ему Жучок, Гриша все-таки тосковал первое время в корпусе, нередко вспоминая няню, кучера Ивана, маленьких своих друзей, отца дьякона и раздолье деревенской жизни.
   Корпусная жизнь со всеми ее обычаями казармы - мальчик поступил в 1852 году, когда солдатчина была в большой моде в морском корпусе, - первое время очень смущала Гришу, привыкшего к простору полей, шуму леса и забавам деревни. Тесно и скучно казалось ему в ротной зале, негде было разгуляться, нельзя было с отцом дьяконом насвистывать птиц, запрячь с Иваном лошадь, а главное - не было Арины Кузьминишны, которую так сильно любил мальчик, и он первые дни очень тосковал, несмотря на старания доброго Жучка развлечь своего нового друга. Он добросовестно выучил его многим кадетским штукам и фокусам, которые, по уверению Жучка, составляли секрет немногих; он предлагал даже Лаврентьеву по вторникам и субботам, когда на третье блюдо давали слоеные пироги с яблоками, меняться пирогом на "говядку", убежденный, что яблочный пирог значительно повлияет на расположение духа Лаврентьева, но, однако, Гриша все-таки тосковал, к изумлению веселого и забавного Жучка. Он заметил, что Лаврентьев, ложась спать, всегда закрывает лицо одеялом и даже не хочет толковать о "домашнем", говоря, что хочется спать. "Уж не ревет ли Лаврентьев?" - заподозрил Жучок и решился обследовать это обстоятельство. Однажды, когда в спальне была тишина, все мальчики спали, Жучок осторожно поднялся с постели, незаметно подошел к кровати Лаврентьева и услышал тихий плач. Жучок тихо подтолкнул своего друга и произнес голосом, полным участия:
   - Это я! Жучок!.. Отчего ты, Лаврентьев, скрытничаешь? Разве мы не друзья?! Чего ты плачешь? Не нравится, что ли, в корпусе?
   - Нет, не нравится. То ли дело в деревне.
   - И мне прежде не нравилось, а теперь ничего себе. Прежде, Лаврентьев, так домой хотелось... Ты, видно, по матери скучаешь? - осторожно спросил Жучок, присаживаясь к кровати.
   - У меня, Жучок, нет матери. Она давно умерла.
   - Это нехорошо! У меня мать есть, она мне пишет письма. Так если, ты говоришь, у тебя нет матери, так о ком же ты скучаешь, Лаврентьев? Может быть, об отце?
   - Отец с нами не жил.
   Худощавое, тонкое личико черномазого мальчика выражало участие. Он покачал головой и, вздрагивая от холода в одной рубашке, продолжал:
   - Не жил? Так у кого же ты жил?
   - У тетки.
   - Видно, тетка-то добрая?
   - Нет, злая.
   - Злая? - изумился Жучок. - Так о ком же ты скучаешь?
   Гриша колебался открыться другу, он знал, что Жучок, при всех его хороших качествах, иногда любил поднимать на смех, и боялся, что друг его не с должным сочувствием отнесется к его деревенским друзьям, а это было бы очень больно любящей душе мальчика. Однако потребность вылиться пересилила эту щекотливую боязнь деликатного чувства.
   - Ты не станешь, Жучок, смеяться и никому не скажешь?..
   - Отхлещи меня, Лаврентьев, пять раз по роже, если я скажу кому-нибудь слово!
   После такого торжественного заверения Гриша вполне открылся своему другу, и у него стало гораздо легче на душе. Он уже не плакал и вполголоса объяснял Жучку, как следует отыскивать птичьи гнезда, как отец дьякон отлично насвистывал птиц и как Иван давал ему запрягать лошадь. С большим сочувствием слушал Жучок своего друга. Он полюбил Гришиных деревенских приятелей, негодовал на тетку и взял слово с Гриши, что тот познакомит его с няней. В свою очередь и Жучок счел долгом открыться Грише и посвятить его в свои домашние дела. Он рассказал ему, что отец его в дальнем плавании, а мама живет в Коломне с двумя маленькими сестрами и что мать очень его любит. Есть у него и тетки, но они - очень хорошие тетки, зато няни у него такой, как у Лаврентьева, нет. Мальчуганы долго еще болтали о "домашнем" и, прощаясь наконец, дали торжественную клятву в неизменной дружбе.
   Прошел месяц, и маленький Гриша совсем свыкся с новым положением; его уже не тянуло в деревню. Новая жизнь охватила его новыми интересами. Скучно ему бывало по воскресеньям, когда товарищи его уходили по домам, а он оставался в корпусе, но вскоре приехала в Петербург няня и навещала своего любимца по воскресеньям.
   Почти безвыходно провел Лаврентьев годы учения в морском корпусе, и корпусная жизнь того времени, конечно, не осталась без хорошего влияния на закалку его характера, хотя мало способствовала умственному развитию. Учился он так себе, не дурно, но и не хорошо. Вообще Лаврентьев не выдавался ни способностями, ни умом, ни быстротой соображения; все ему давалось с трудом, ум его работал тяжело... В кругу товарищей он пользовался любовью и уважением за прямоту и истинно рыцарский характер. Если Лаврентьев находил какой-нибудь поступок нехорошим, это значило, что и в самом деле поступок был нехорош; все знали, что Лаврентьев не покривит душой, не обидит слабого, не выдаст товарища. Он всегда был грозой обидчиков и шпионов и в таких случаях пользовался своей физической силой. В пятнадцать лет Лаврентьев был заправским кадетом старого времени. Он мог съесть на пари двадцать пять блинов, был отличным по фронту, любил патриотические стихотворения, считал за позор быть штафиркой , старался говорить басом, презирал "француза" (так звали французского учителя), стригся под гребенку, выносил розги стоиком и для закалки, вместе с двумя такими же, как он, кадетами, ходил ночью на Голодай, для испытания своей храбрости. Он напускал на себя грубость, гордился хорошо развитыми мускулами, мечтал о военных подвигах и преодолении разных опасностей. Жизнь моряка манила его. Если к этому прибавить, что наружность его не переменилась к лучшему - в пятнадцать лет он был плотным, неуклюжим, угловатым и застенчивым подросткам с красным, некрасивым лицом - и что манеры его далеко не отличались изяществом, то читатель поймет, что недаром в корпусе Лаврентьева звали "Медведем". Когда в семнадцать лет Лаврентьев был произведен в офицеры, то он все-таки оставался таким же неразвитым малым, как и был. О литературе он не имел никакого понятия, ничего не читал и тотчас же по выходе из корпуса ушел в кругосветное плавание, мечтая о карьере моряка. С Жучком Лаврентьев остался по-прежнему закадычным приятелем, хотя с годами разница между ними делалась все больше и больше. В то время, когда Лаврентьев остался старым кадетом, Жучка уже коснулись веяния шестидесятых годов, и он в последние два года корпусной жизни кое-что почитывал и мечтал об университете. Когда приятели сделались офицерами, то Жучок однажды объявил Лаврентьеву, что он окончательно решил бросить службу и поступить в университет. Лаврентьев покачал головой и не одобрил намерения друга.
   - Опять за книги? И охота тебе в студенты! То ли дело офицером!..
   - Ты чудак, Лаврентьев... Ты все меня не понимаешь... Не тянет меня служба. Жаль, что ты со студентами не знаком... Они не то что мы...
   - А что же они?
   - Они образованные...
   - И черт с ними!.. - обрезал Лаврентьев. - Моряку не нужно знать разные глупости... Наше дело - поддерживать честь флага и умереть с честью. Ты помнишь, как сказал Нельсон: "Надеюсь, каждый исполнит долг свой!.." Вот наше дело... Это жизнь настоящая, а то каким-нибудь чиновником или учителем... Мерзость!
   - Кому как...
   - Отец разве позволяет тебе в отставку?
   - Нет, - отвечал Жучок.
   - Так как же ты? Разве хочешь против воли отца?
   - Я попрошу его, а не согласится - что делать!
   Друзья задушевно простились, когда Лаврентьев уходил в плавание, и обещали друг другу писать. Горячо обнялись они; каждый мечтал о будущности с надеждой в сердце: Лаврентьев мечтал о карьере моряка, хотел выработать из себя морского волка, бравого морехода, поддерживающего честь флота, а Жучок, напротив, жаждал иной деятельности.
   Если веяние шестидесятых годов осталось вначале без влияния на Лаврентьева, то тем сильнее оно коснулось его впоследствии. Заграничное путешествие было первым толчком, заставившим его подумать, что в России не все лучше, чем в Европе. Сравнение лезло в глаза, и Лаврентьев, бывший в те времена ультрапатриотом, невольно задумывался. К тому же беседы в кают-компании образованного и сведущего молодого врача, плававшего вместе на корвете, производили свое действие. Все это было совсем ново для Лаврентьева; речи, доселе никогда им не слыханные, действовали на него сильно, хотя он и не поддавался им сразу, а, напротив, старался противостоять им. Доктор был очень порядочный человек, и скоро Лаврентьев сошелся с ним. Он стал читать. Новый мир идей понемногу стал открываться перед ним; статьи Добролюбова и другого известного писателя произвели на молодого человека потрясающее, ошеломляющее впечатление. Голова его сильно работала в это время, и прочитанное находило отклик в горячем его сердце. Заглохшая было детская любовь к мужику пробудилась в нем с новой силой и уже сознательно... Матрос напоминал ему мужика с его бесконечным горем. Воспоминания детства, просветленные сознанием, наполняли благодарностью горячее сердце, жаждавшее случая отплатить за добро. Когда теперь он припоминал прошлое, ореол героя отца потухал в его глазах. Медленно, не без борьбы спадала пелена с духовных очей молодого человека, и когда через три года он вернулся из кругосветного плавания в Россию, то не мечтал уже более о славе, о подвигах, о карьере. Другие мысли, другие стремления охватили его.
   Через год после его возвращения умер его отец, и Лаврентьеву досталось огромное имение в Смоленской губернии. Несмотря на увещания начальства, Лаврентьев тотчас же вышел в отставку и переехал вместе с няней в деревню. Первым шагом его новой деятельности была раздача всей земли крестьянам. Себе он оставил двести десятин и повел жизнь, к изумлению няни, совсем не господскую. Он жил в двух комнатах ветхого барского дома, держал одну прислугу, ел совсем скромно. В скором времени он устроил в селе школу, основал ссудо-сберегательное товарищество , сблизился с крестьянами и зажил скромною, трудовою жизнью, не имеющею ничего общего с жизнью русского помещика, а скорей напоминающею жизнь английского фермера. Он сам работал в поле, вместе с своими рабочими, торговал хлебом, одевался по-мужицки. Сперва на него в уезде смотрели как на сумасшедшего, потом как на очень опасного человека, но в конце концов привыкли к "чудаку" и только время от времени подымали в заглазных разговорах на смех "дикого человека". В свою очередь и Лаврентьев не вел с соседями помещиками знакомств, а знался только с крестьянами. Так прожил он в своей Лаврентьевке четырнадцать лет, пользуясь любовью и доверием мужиков, всегда готовый постоять за их интересы, помочь в нужде, спасти в беде, выбираемый всегда гласным крестьянами, бельмо на глазу у кулаков и мироедов, довольный скромной своей жизнью и ни за что не променявший бы ее ни на какую другую. Он понемногу так втянулся в эту жизнь, что не понимал, как можно жить в городе и быть чиновником или офицером.
   Полная забот, деятельная жизнь Лаврентьева отнимала все его время. Читать было некогда, да он как-то и отвык за последнее время от книг и читал мало. В своей деятельности он нашел разрешение сомнений и примирение с совестью. Он нашел себе колею, и "мучительные вопросы" уже не волновали его; они были им разрешены давно и раз навсегда. Занятый практической деятельностью, он не пытался, да едва ли и умел обобщать безобразные явления, встречающиеся на каждом шагу. Факты волновали его, находили в нем горячего порицателя, но обнять связи их и причинности он был не в состоянии. Всей душой ненавидел он притеснителей крестьян, собирался добраться до какого-нибудь "Кузьки" и несколько наивно дивился, что ни ссудо-сберегательные товарищества, ни артельные сыроварни не в состоянии помочь в борьбе с разными "Кузьмами Петровичами", овладевшими деревней.
   Несмотря ни на постоянные неудачи в борьбе Григория Николаевича с разными хищниками, донимавшими деревню, ни на бесплодность его оригинальных речей в земских собраниях, ни на ничтожность результатов от устроенных им ссудо-сберегательного товарищества и артельной сыроварни, Григорий Николаевич не падал духом, не искал иных путей, а шел вперед с упорством вола и все еще не терял надежды упечь ненавистного "Кузьку" по Владимирке.
   Крепко привязан был Григорий Николаевич к своему гнезду и с любовью занимался хозяйством в своем маленьком имении. Дело свое он знал превосходно, зорким глазом смотрел за всем, с раннего утра был на ногах, нередко сам работал в поле, словом - вел трудовую жизнь. Он был расчетлив, даже скуп, умел торговаться с купцами с остервенением и при умеренном образе жизни прикопил себе даже небольшую сумму денег из доходов своей Лаврентьевки. Работящие, хорошие мужики всегда ссужались у него, но лодырям он не давал. В округе мужики уважали Лаврентьева, называли его "дошлым", ходили к нему за советом и знали, что его на кривой не объедешь.
   Лаврентьев знал мужика хорошо, сжился с ним, любил его без сентиментальничания, всегда готовый помочь и защищать его интересы. Не умевший обобщать явлений, человек ума неповоротливого и не широкого полета мысли, Григорий Николаевич не умел объяснить причин своих неудач и все беды и злополучия сваливал на недостаток хороших людей и на разные частные причины.
   Погруженный в хозяйство, занятый заботами деревенской жизни, он мало-помалу втянулся в эту жизнь зажиточного фермера и трезво, спокойно шел по намеченной им колее, не зная ни мук сомнения, ни работы неугомонной мысли. В книге он искал фактов, цифр и сведений, но обобщения и выводы не заставляли работать его мысль. Он был доволен и своим положением, и своей деятельностью. Никакая скептическая струйка не смущала его личного довольства. В идеале скромного полупомещичьего, полумужицкого счастья он нашел примирение, исход благородных стремлений молодости, никогда не жалел о карьере и удивлялся, как это люди не могут устроить себе счастия. Он не без гордости говорил, что "не растит брюха на счет других".
   Уверенный в этом, Григорий Николаевич расхохотался бы в глаза всякому, кто сказал бы ему, что и он в своей Лаврентьевке роковым образом не чужд общего греха...
   Он очень любил Васю, но, когда однажды юноша открыл ему свою душу и поделился сомнениями, волнующими его горячее сердце, Григорий Николаевич изумился и не понял его порываний...
  

XXV

  
   Вернувшись из города, Григорий Николаевич в тот же день, как только спала жара, вышел из дому и весело зашагал по направлению к усадьбе, где жила Леночка... Скорыми шагами прошел он лес, и когда увидал знакомый серый небольшой дом на пригорке, окруженный садом, - сердце Григория Николаевича застучало быстрей.
   Мог ли он, еще год тому назад, думать о таком счастье?! Смел ли он ожидать, что Леночка наконец согласится быть его женой?.. Скоро, скоро пройдут полтора месяца, и Леночка переберется в Лаврентьевку. По временам он даже не верил своему счастью. Застенчивый, нелюдимый, боявшийся женского общества, он почему-то думал, что ни одной женщине не может понравиться, и вдруг, поди ж, Леночка согласилась выйти за него, за "сиволапого", как он себя называл!.. И она увидит, какое преданное сердце у сиволапого. Он будет беречь свою любимую, ненаглядную Леночку. Он все сделает для ее счастия, и они заживут отлично. И отчего ей быть несчастливой? Она не такая, как другие: она славная, честная, трудолюбивая, как пчелка, эта Леночка, и будет именно такая жена, о которой он порой мечтал в грезах. Славная будет хозяюшка Леночка! Лаврентьевка с Леночкой!.. Господи! Да какое может быть еще счастье!.. Только бы поправилась она, а то в последнее время бедняжка что-то прихварывает... Непременно лекаря... Надо уговорить ее!
   Такие мысли проносились у Лаврентьева. Счастливый своим глубоким чувством, радостный и веселый вошел он в сад, озираясь по сторонам, не мелькнет ли между деревьев знакомая фигурка молодой девушки.
   "Верно, на крыльце сидит!" - решил он и пошел к дому. На крыльце никого не было, и Григорий Николаевич вошел в комнаты.
   В столовой на диване сидела Леночкина тетка, Марфа Алексеевна, по обыкновению изнемогая от жары, вся красная, обливаясь потом. Она лениво отмахивалась веткой от мух и покрикивала от скуки на босоногую девочку, собиравшую чай.
   При входе Лаврентьева Марфа Алексеевна лениво кивнула головой и, протягивая руку, произнесла:
   - Эка вы обкорнались как, Григорий Николаевич!.. Давно пора, а то с космами от жары с ума сойдешь... Экая жара-то! Садитесь, сейчас чай будем пить!.. А вам не стыдно бедного братца подводить? - вдруг выпалила Марфа Алексеевна.
   - Вы это о чем, Марфа Алексеевна?
   - Да в Залесье-то... Охота было путаться!.. Бедный братец только что из города вернулся, расстроенный... Кажется, будущего тестя можно было бы пожалеть... Видно, вам мужичье ближе, чем тесть... Впрочем, вам хоть кол на голове теши... Вы какие-то полоумные...
   Григорий Николаевич знал хорошо Марфу Алексеевну и не обращал особенного внимания на ее речи. "Пусть себе брешет!" - обыкновенно говорил он, когда она начинала охать и жаловаться на нынешние времена.
   - Тоже и Вязниковы хороши! - продолжала между тем Марфа Алексеевна. - И старик и сынки очень хороши! Нечего сказать... А из-за них бедный братец в ответе...
   - Да вы сказывайте, барыня, толком... Разнес, что ли, генерал Ивана Алексеевича?
   - Разнес?! Эка у вас слог какой... Хоть бы вы, Григорий Николаевич, ради Леночки несколько поотесались, а то, право, словно бы вы не благородный человек, а мужлан говорите!
   Лаврентьев добродушно усмехнулся и промолвил:
   - Была, значит, выволочка?
   - Тьфу ты! И откуда вы такие хамские слова берете?
   - Что вы, Марфа Алексеевна? - поддразнил Лаврентьев. - Это самое деликатное слово. Нонче во дворце не иначе говорят...
   - Не вам бы о дворце говорить! Могли бы и во дворце быть, если б не ваша глупость... Экое именье-то было!..
   - Слыхали, Марфа Алексеевна...
   - И еще раз услышать не мешает... А еще жениться выдумали... Чем детей-то содержать будете?
   - Небось прокормимся! - шутя говорил Лаврентьев.
   - А братец ужо поблагодарит вас. Это вы, видно, старика Вязникова настроили к губернатору ехать, а губернатор после все срамил братца насчет какой-то статистики... Очень это по-родственному!.. И Вася долговязый туда же... путается! Я даже и не поверила. Что выдумал глупый! К Кузьме Петровичу разлетелся с советами!.. Ну, времена, нечего сказать!.. И как это старик не высек сына-то... Впрочем, и то: сам он недаром в молодости в солдатах был. Яблочко от яблони падает недалеко! Вот еще намедни пришла братцу бумага секретная: искать по уезду какого-то студента Мирзоева... Просто ни минуты покоя... Каково по жаре по эдакой рыскать!
   - Да где Леночка? - перебил словоохотливую старуху Григорий Николаевич.
   - А я почем знаю! Верно, сейчас придет. За книжкой, чай, сидит!
   - Здорова она?
   - Не говорит, что больна; значит, здорова.
   - Ну, это значит, что пристяжная скачет!
   - А я вот что вам скажу насчет вашей Леночки. Вы, как жених, книжки бы у нее все отобрали...
   Лаврентьев весело рассмеялся при этих словах, произнесенных Марфой Алексеевной самым серьезным тоном.
   - Не смейтесь... смеяться еще погодите, а право, послушайте меня, а не то того и гляди и она обезумеет... Долго ли! Нынче какая-то мода безумствовать... Мало ли нигилистов этих развелось, а братец совсем дочку свою распустил... И вот еще что: уж скорей бы вы венчались, право...
   - Вы-то что спешите?
   - А то, что кровь-то родная; слава богу, племянница! - даже обиделась Марфа Алексеевна. - Вы-то слепы, а я, даром что старуха, а вижу.
   - Что ж вы видите?
   - Лена, бог ее знает... больна - не больна, а стала последнее время какая-то нехорошая. Худеть стала, - это не к добру. По-моему, это все от книг. Обрадовалась, что Вязников из Петербурга понавез разных книжек, и набросилась. Хорошего она оттуда не вычитает, верьте слову, а только от хозяйства отобьется! И то отбилась! И к чему Вязников Лене книги дает? Читай сам, коли путного дела нет, но благородную девушку зачем впутывать? Слава богу, она тоже училась, в гимназии курс кончила, нечего ее опять учить!
   Марфа Алексеевна хотела было продолжать, но посмотрела на Григория Николаевича и с сердцем плюнула.
   - И я-то хороша! - проговорила она. - Я по-родственному предостерегаю жениха, а он смеется! Да мне-то что за дело! С вами, как посмотрю, и говорить-то нечего!
   - Опять баталия? - раздался в это время из дверей веселый стариковский голос, и вслед за тем в столовую вошел, потягиваясь после сна, Иван Алексеевич.
   Это был предобродушный, небольшого роста бравый старик лет под шестьдесят, с седыми, коротко остриженными волосами и располагающим лицом. Он был в форменном люстриновом пальто, держался с молодцеватостью старой военной косточки и посасывал какую-то невозможную сигару.
   - Снова Марфа донимает вас, а, Григорий Николаевич? - весело продолжал старик, пожимая руку Лаврентьева. - Она ведь консерватор чистейшей крови... Хе-хе-хе! Верно, на нигилистов жаловалась? Сестрица и меня в нигилисты записала! - снова разразился веселым смехом бравый старик.
   - И впрямь старый нигилист!
   - Нигилист - исправник! Ах ты, Марфа Посадница ! Тоже и она нынче политикой занимается, а мне так она... хоть бы вовсе ее никогда не было, - столько с нею хлопот!
   - Вам, братец, посмотрю, как с гуся вода. Губернатор вам сраму наделал, а вы...
   - Не плакать же! Ну, распек; надо правду сказать, распек, что называется, со всеми онерами, - обратился Иван Алексеевич к Лаврентьеву. - Главное - зачем статистика неверна. Так разве я статистик? Я исправник, а не статистик. Ну, да пусть. На то он и губернатор!
   - А все Никодимка нагадил, а еще кум! - вставил Лаврентьев.
   - Это он против меня хотел апрош вести, да сам попался!.. Жаль, что вы не застали тогда меня; на следствие в другой конец уезда катал! А Никодиму Егорычу на руку. Бестия обрадовался случаю и набрехал в телеграмме с три короба. И мне гонка, и его того и гляди турнут! Так-то. Жаль, жаль, Григорий Николаевич. Мы бы эту поганую историю затушили бы своими средствами. Я бы вашего врага как-нибудь уговорил, а теперь - скандал. Его превосходительство не знает, как и быть... Чиновник по особым поручениям дело представил по-своему. Кузьма-то, не будь дурак...
   С этими словами Иван Алексеевич плутовски прищурился и весело рассмеялся.
   - Как бы и вам, братец, не досталось?.. - заметила Марфа Алексеевна.
   - А мне за что? Слава богу, я каши-то не заваривал. Мне предписано было взыскать, а я предписал Никодиму Егорычу. Так разве я предписывал ему пакостить? Я ему по-дружески еще сказал, что ежели что такое, то отложи... Иной раз и строжайшее предписание забудешь, коли придется его исполнять на людских спинах. Тоже и мы люди! Да. На многое насмотришься, а иной раз и ничего не поделаешь, жалость надо в карман, чтобы своя шкура осталась цела! При бывшем губернаторе всего бывало: иногда, я вам скажу, чуть не плачешь, а порешь. Анафемская служба, самая анафемская, - вздохнул старый исправник. - А кормиться надо!
   Лаврентьев лениво слушал старика, все прислушиваясь, не раздадутся ли шаги Леночки. А старик, оседлавши своего любимого конька, не скоро останавливался.
   - И знаете, что я вам скажу, Григорий Николаевич: верьте мне не верьте, а прежде куда душевней было...
   - Будто?..
   - Конечно, слова нет: реформы... высокое их значение... гласный суд ... не спорю... но только прежде проще все как-то, смятения этого в умах не было... цивилизации... Уж я и не знаю, как это вам сказать!.. Ну, положим, - взятки, это точно; но ведь и теперь разве ангелы? Оно, если разобрать, то еще спорный пункт... Потребности нынче разные, воспитание детей, а жалованье - мизерия какая-то; человек и должен позаботиться о семье... Я, впрочем, не об этом, а насчет простоты... Прежде ты знал, что делать, а теперь разве я знаю, как мне поступать?! С одной стороны, чтобы немедленно, а с другой - чтобы деликатно, без шума! И немедленно, и без шума... вот и вертись! А главное: и тут смотри, и там смотри! И начальства остерегайся, и публики остерегайся, и всякому толстопузому мирволь, и чтобы в газетах о тебе ни слуху ни духу, и чтобы все везде благополучно!.. Что ни губернатор, то система... Прежде одно начальство знали и опасались, а теперь еще и разных толстопузых опасайся... Разве я могу его, жидомора, теперь за бороду, как прежде? Шалишь, исправник! У них теперь амбиция, и он тебе такую мину подведет, что и с места слетишь!.. Анафема, а не служба!
   Старый исправник хотя был и добрый человек, но все-таки не ангел и, где мог, пользовался; впрочем, брал по чину и добродушно. Тем не менее при всяком удобном случае старик любил пофилософствовать и искренно возмущался тяжелыми временами.
   - И честят же нас! - продолжал старик, закуривая свой трабукос . - Честят! - повторил он, улыбаясь. - Что ни нумер ведомостей , то непременно либо исправника, либо станового пробирают. Только про них и пишут. Читаешь, читаешь, а иногда даже злость берет, выходит, будто вся беда идет от исправника да от станового. Все хороши, только, мол, исправники шельмецы!.. А как смекнешь, что и писателю надо кормиться, так даже и злость отходит. Повыше жарить нельзя, а кормиться надо; может, у него и семейство есть, он и жарит нашего брата. Иной раз, шельма, так отбреет, что лихо... хохочешь, как он расписывает! Вот теперь, наверное, скоро будет корреспонденция. Прочтем!.. И продернет же он за эту историю!.. А губернатор не любит, когда об нашей губернии пишут. Вот давеча он меня распекал за эту статистику: зачем, мол, о Залесье неверные сведения... Верно, говорит, и весь уезд так же спутан, и приказал всю статистику заново! А когда мне статистикой заниматься? И так последнее время все по секретным предписаниям гоняют, как зайца... Губернатор ничего себе, человек добрый, но донял своей статистикой... беда!
   - Може, я могу помочь? - спросил Григорий Николаевич.
   - Помоги, отец родной, в ноги поклонюсь. Я вам дам таблички эти, вы там проставьте что знаете, чтоб им пусто было!.. Тут - статистика, там - недоимки, чтобы немедленно, а вдобавок - гонка по секретным предписаниям... Вот намедни еще новое получил: разыскать какого-то студента - Мирзоева. А как его разыщешь? У него на лбу не написано, что он Мирзоев, а приметы такие, что и вас можно принять за Мирзоева: лицо смуглое, волосы черные, роста среднего. Вот и ищи!
   Старик добродушно рассказывал о секретном предписании. Обыкновенно все его домашние тотчас же знали о служебных секретах, ибо исправник нередко в домашнем совете обсуждал секретные бумаги.
   - Очень уж трудно стало! Вот год дотяну до полного пенсиона, и бог с ними! Слава богу, все дети на ногах теперь. Намедни Кузьма Петрович приехал, как бы вы думали, с чем? Скажи я ему автора корреспонденции, которая - помните? - недели две тому назад была напечатана в газетах. И ведь обиделся, когда я сказал, что это не мое дело. Он сына Вязникова подозревает... Только едва ли. А статейка была ядовитая... Кривошейнов очень сердился и теперь после истории рвет и мечет... Эх, времена-то пошли! - вздохнул исправник. - Да что ж это Леночка не идет? Не знает разве, что Григорий Николаевич здесь?
   Иван Алексеевич подошел к окну и крикнул:
   - Леночка! Лена! Иди, голубчик, к нам! Григорий Николаевич пришел, и самовар на столе.
   - Сейчас иду! - раздался сверху Леночкин голос.
   Через минуту она вошла в столовую. Лаврентьев был поражен видом молодой девушки, такая она была расстроенная и сумрачная. Он подошел к ней, крепко пожал руку и с нежным участием взглянул ей в глаза. Они были красны от слез. Леночка поглядела на Лаврентьева робким взором, точно виноватая, и опустила глаза. Слабая, страдальческая улыбка мелькнула на ее лице, когда Леночка заметила перемену в Григорье Николаевиче. Он был в черном сюртуке, и вместо косматой гривы, придававшей его лицу оригинальный вид, волосы его были приглажены и даже напомажены, отчего некрасивая физиономия Лаврентьева еще более потеряла...
   - Вы нездоровы, Елена Ивановна! - произнес с необыкновенной нежностью в голосе Григорий Николаевич. - Позвольте, я за лекарем быстро смахаю.
   - Нет, не надо, Григорий Николаевич. Я... так... голова болит.
   Она торопливо отошла от него и села за самовар.
   - Что ты, Леночка? В самом деле не прихворнула ли? - осведомился и старик, ласково поглядывая на дочь.
   - Нет. Голова немного болит.
   - А ты бы капустки, Леночка, на головку!
   - Еще бы голове не болеть! Целые дни за книжками! - заметила Марфа Алексеевна.
   Лаврентьев свирепо взглянул на Марфу Алексеевну и проговорил:
   - Это вы все, Марфа Алексеевна, зря говорите...
   - Деликатно, очень деликатно! - проворчала Марфа Алексеевна. - Вы с отцом готовы во всем Лене потакать. Ужо погодите, как мужем будете, так ли станете в глаза смотреть...
   - Да полно тебе, Марфа Посадница, воевать-то! - вступился старик. - Жаль, что вас исправниками не назначают, а то бы хорошая из тебя вышла исправница! - смеялся Иван Алексеевич. - Мы вот с тобой книг не читаем, а Леночка пусть себе на здоровье читает. Ее дело!
   Леночка молча сидела за самоваром, пока старики перебранивались. Когда отпили чай, она подошла к Лаврентьеву и проговорила, не поднимая глаз:
   - Пойдемте, Григорий Николаевич, в сад!..
   Они вышли в сад и тихо пошли по дорожке. С тревогой и нежностью посматривал Григорий Николаевич на Леночку, недоумевая, что у нее за болезнь и отчего она упорно отказывается от доктора. Он напрасно старался заглянуть ей в лицо. Она шла, склонив на грудь голову, погруженная, казалось, в раздумье. По временам ее плечи вздрагивали, и рука нервно сжимала платье.
   Так шли они несколько минут.
   - А мы вчера с Николаем Ивановичем фортепиано в городе торговали. Теперь за вами дело, Елена Ивановна. Поедем-ка завтра? Заодно к лекарю бы съездили! - с глубокой нежностью произнес Лаврентьев.
   Леночка вздрогнула и остановилась. Она взглянула на Лаврентьева умоляющим взглядом, хотела что-то сказать, но слова замерли на ее устах.
   - Елена Ивановна! Родная, ненаглядная! - дрожащим голосом сказал Григорий Николаевич, осторожно беря ее руку. - Вам очень недужится. Ишь рука совсем холодная. Что болит у вас? Я мигом слетаю за лекарем.
   - Нет, не надо. Доктор не поможет, - прошептала девушка.
   Потом, как бы решившись наконец, она быстро подняла голову и, останавливая на Лаврентьеве глаза, полные слез, проговорила:
   - Простите ли вы меня, мой добрый, хороший Григорий Николаевич?
   У Лаврентьева заныло в груди. Растерянным взглядом смотрел он на Леночку и, казалось, не понимал в чем дело.
   - Я хотела вам писать... Я... я не должна идти за вас замуж, - чуть слышно прибавила Леночка.
   Мелкие судороги исказили лицо Григория Николаевича. Оно вдруг потемнело и осунулось. Несколько секунд стоял он неподвижно, пораженный внезапным ударом, и не проронил ни слова. Казалось, он все еще неясно понимал значение ужасных слов.
   - Простите, простите меня, если можете, Григорий Николаевич!..
   - Простить? Да разве вы виноваты? - произнес наконец Лаврентьев таким тихим, нежным голосом, что у Леночки сжалось сердце. - Спасибо вам, что напрямки сказали. Хорошая вы девушка...
   Григорий Николаевич казался теперь спокойным. Необычайной силой воли пересилил он невыносимую боль. Он не спрашивал объяснений, а думал только, как бы успокоить Леночку.
   - Я во всем виноват, а вы-то чем виноваты?.. Я должен был понять, что вы не пара мне, и я не сделаю вас такой счастливой, какой вы должны быть. Туда же в калашный ряд! - как-то печально усмехнулся Григорий Николаевич. - Хотел вас законопатить в Лаврентьевке...
   - Я в Петербург думаю ехать, Григорий Николаевич!
   Лаврентьев вздрогнул.
   - Учиться, - успокоительно прибавила Леночка.
   - Вот видите, какая вы хорошая... Дай же бог вам всего доброго, Елена Ивановна! Коли что, - помните, что у вас есть верный друг.
   С этими словами он поднес ее руку к своим губам и, не оглядываясь, вышел поспешными шагами из сада.
   Лаврентьев пошел в лес, забираясь в самую глубь. Голова у него кружилась, в виски стучало. Он останавливался, отдыхал и снова шел вперед, сам не зная, куда и зачем он идет. Ему просто хотелось куда-нибудь уйти подальше. Он припоминал подробности только что бывшей сцены, и Леночкины слова так и врезывались в самое сердце. Она потеряна для него, и опять впереди одиночество, а он-то надеялся, ждал, что и для него есть счастие, что на его горячую любовь откликнулось любимое существо!..
   - Она меня жалела только! - произнес Лаврентьев. Невыносимая тоска охватила все его существо. Крупные слезы катились по осунувшемуся лицу "дикого барина".
   Поздно ночью вернулся он домой, выпил несколько графинов водки и снова ушел. Так пропадал он несколько дней в лесу и не ночевал дома. Когда он наконец вернулся домой, то кухарка со страхом взглянула на Григория Николаевича: так он был мрачен и так осунулся.
   Через несколько дней Григорий Николаевич писал следующее письмо своему старому другу, Жучку, бывшему в Петербурге доктором:
   "Любезный Жучок! Свадьба моя лопнула, а потому, если некогда, - не приезжай. Сегодня первый день, что я тверез окончательно и перестал киснуть, а то дрянь дела были, да и сам я дрянь. Завтра займусь опять делом. Она, брат, не виновата: она по совести сказала, что не может идти за меня замуж, и сама убивалась. Скоро поедет в Питер к вам, учиться. Ты, друг, познакомься с нею и, коли что надо там, окажи помощь; да если будет бедствовать - напиши: схитрим работу. Славная, брат, это девушка, очень хорошая; ну, да и то: видно, мне не жениться никогда. Нечего тебя предупреждать, чтобы ты ей о моих любвях никогда не сказывал, да и вообще никому не сказывай... В ту пору, как она это объявила, очень было трудно: насилу устоял, за собственное мясо руками ухватился, - синяки важные! Человечина - тварь слабая... Такая одолела тоска и так все опоганело, что я запьянствовал. Опротивела теперича Лаврентьевка, хоть бы продать, а поди к делу пойдет - не продам. Если хочешь чревною жизнью пожить и время позволяет - кати сюда; жать станем, тебе поди в охотку, а то шатнем в другую сторону, куда вздумаем. Проветриться хочется. А затем будь здоров... Чай, в Питере-то отощал?.. Я - по-прежнему, только седой волос одолел, и всяческая мерзость здесь иной раз сердит. Твой Григорий Лаврентьев".
   Тяжелое время переживал Григорий Николаевич, хотя он и писал другу, что перестал киснуть. Он усердно, по обыкновению, занимался с утра до вечера по хозяйству, но по вечерам нападала на него такая хандра, что он либо напивался, либо уходил в лес и затягивал там заунывные песни. Леночка по-прежнему безраздельно царила в его сердце, и он нередко боролся с желанием как-нибудь увидать ее... Ни с кем ему не хотелось видеться, и даже, когда пришел как-то к нему Вася, Григорий Николаевич не особенно был доволен этим посещением, и Вася ушел от Лаврентьева печальный, недоумевая, как Леночка могла так жестоко поступить с таким хорошим человеком, как Григорий Николаевич, который ее так сильно любит. Он решил непременно переговорить об этом с Леночкой.
  

XXVI

  
   Только после тяжелой внутренней борьбы Леночка пришла к решению, результатом которого было известное читателю объяснение молодой девушки с Григорием Николаевичем. Не одну бессонную ночь, в тоске и слезах, провела она, не зная, как быть, что делать, сознавая себя бессильной перед неведомым до сих пор мучительным и сладким чувством, охватившим все ее существо с силой впервые пробудившейся страсти, встревоженная под наплывом новых идей и стремлений, вызванных вновь чтением и беседами с Николаем. В то же время сердце ее сжималось от жалости, когда она думала о тяжком ударе, который нанесет глубоко любившему ее человеку, если ему откажет.
   "Господи! Да что же мне делать?" - не раз спрашивала себя Леночка. Она старалась отогнать любимый образ, а он все-таки носился перед ней. Она начинала думать о Лаврентьеве, считая себя глубоко виноватой перед ним; она старалась уверить себя, что любит Григория Николаевича, что должна его любить и сдержит слово... Иначе - она разобьет чужую жизнь. Она должна пожертвовать собой. С людьми нельзя так шутить... Она будет непременно его женой и заглушит в себе чувство... И в то же время мысль о том, что она должна быть женой Лаврентьева и вечно быть с ним в Лаврентьевке, приводила ее в ужас. "Нет, нет, это невозможно!" - вырвался из груди ее скорбный стон; незаметно она снова начинала думать о Николае, и сердце ее опять трепетало, как птица в клетке. Все в нем казалось ей прекрасным: и лицо, и голос, и мысли, и улыбка. Она ловила себя на этих "гадких", как называла она, мыслях и заливалась слезами.
   - Зачем он приехал? Зачем? Зачем? - шептала Леночка в отчаянии. Она избегала последнее время встреч с Николаем и при нечаянных встречах держала себя с ним холодно и сдержанно, глубоко и стыдливо тая про себя любовь к нему, но зато тем больше о нем думала: думала, оставаясь одна, думала, читая книгу, гуляя в саду, слушая Лаврентьева. Сердце ее замирало при встречах с молодым человеком. Она тосковала, если долго не видала его, не слыхала его голоса; она выдумывала какой-нибудь предлог, чтобы пойти к Вязниковым, и в то же время краснела при одной мысли о том, что Николай может узнать о ее любви к нему.
   "Разве он, умный, красивый, может когда-нибудь полюбить ее, такую скромную, простенькую, некрасивую девушку?" - часто думала Леночка и еще сдержаннее и суровее держала себя с Николаем.
   Она раньше любила Николая, но то было весеннее дыхание любви, товарищеская дружба, любовь, оставившая по себе приятное воспоминание. Теперь не то!.. Теперь совсем иное чувство пробудилось в Леночке, и она не могла противостоять ему. Она удивлялась, почему с приездом Николая все как-то переменилось в ее жизни, и Григорий Николаевич стал в ее глазах гораздо более чужим, чем прежде. Постепенно, незаметно для нее самой случилось это, и она напрасно старалась уверить себя, что это так только, пройдет потом... Она почувствовала с инстинктом любящей девушки, что совсем иные чувства заставили ее согласиться быть женой Григория Николаевича. Она привыкла к нему, она уважала и ценила его как прекрасного, честного и доброго человека; Леночку трогала его привязанность; чувство благодарности она приняла за любовь и наконец после двух отказов дала слово. Но никогда она не испытывала того, что испытывала теперь; Григория Николаевича она встречала всегда спокойно и ровно, встречала как хорошего, доброго друга; никогда сердце ее не билось тревожно в ожидании его прихода, никогда рука ее не вздрагивала в его руке; а теперь с ней совсем не то.
   - Я люблю! - невольно шептала Леночка и с этим словом нередко засыпала, счастливая своим чувством.
   Вместе с чувством пробуждался и духовный мир молодой девушки.
   Николай слишком поспешно вывел заключение, что Леночка "успокоилась", что бывший отзывчивый его товарищ, прежняя умная, пытливая Леночка, мечтавшая не меньше своего товарища, годится только для того, чтобы "нянчить, работать и есть". Сдержанная вообще, неуверенная в себе, Леночка принадлежала к числу тех скромных, глубоких натур, которые стыдливо прячут задушевные мысли и не сразу показывают богатство внутреннего своего содержания. Такова была и Леночка. Хотя она сразу показалась Николаю чересчур солидною для ее лет, слишком погрузившеюся в хозяйственные заботы, но в действительности на дне ее души теплился огонек, и мысль не засыпала. У нее были свои заветные убеждения, свои мечты, неясные стремления. Ей подчас становилось тесно в захолустье, но она считала своим долгом вести маленькое хозяйство отца и с усердием посвятила себя этому занятию. Все то, что бродило в голове Леночки, было неясно, неопределенно; ее порывания не находили себе отклика ни в окружающих ее людях, ни в окружающей обстановке и глохли, как цветок, лишенный света. Она росла физически, расцветала на деревенском приволье, но ум ее не развивался. Книг не было, приходилось читать урывками, что попадется под руку, без всякого выбора. Людей, которые бы возбудили духовную ее деятельность, тоже не было. Лаврентьев не годился для этого. Он сам ничего не читал и если влиял на нее, то влиял в другом направлении: он научил ее любить деревню, любить работу, быть полезной окружающим, но не ему было разбудить чувства высшего порядка, дремавшие в душе молодой девушки и только ждавшие какого-нибудь толчка, чтобы развиться во всей полноте.
   Скромная, трудолюбивая, всегда занятая мыслями о других, готовая помочь каждому, она мало-помалу свыклась с скромным своим положением и сумела в тесной сфере своей деятельности быть полезной. Она лечила крестьян домашними средствами, ходила за больными, нередко бывала предстательницей за них перед отцом, который любил без памяти свою Леночку, и все это она делала тихо, без шума, не напоказ, а из глубокой потребности доброго сердца. Всюду поспевала она, всегда кроткая, веселая, вносящая с собой добрую свежесть цветущей молодости и несравненную прелесть добродушия и ласковости.
   Приезд Николая, его горячие речи, полные увлекательной прелести, повеяли на нее чем-то знакомым, давно желанным. Он говорил о своих стремлениях, он высказывал свои надежды, и его слова западали глубоко в сердце девушки и звучали в ее ушах, как вечевой колокол. Она верила всему, что говорил он, и он поднимал со дна ее души тысячи мыслей и ощущений. Под влиянием этих новых ощущений и идей она точно вся встрепенулась. Она жадно вслушивалась и стала жадно читать книги, которые дал ей молодой человек. Чем-то светлым, возвышающим, манящим вдаль, волнующим душу, захватывающим мысль залило сердце молодой девушки, когда она прочитывала Шексп

Другие авторы
  • Энгельгардт Анна Николаевна
  • Плавильщиков Петр Алексеевич
  • Нелединский-Мелецкий Юрий Александрович
  • Алипанов Егор Ипатьевич
  • Иволгин Александр Николаевич
  • Чеботаревская Александра Николаевна
  • Бестужев Михаил Александрович
  • Киселев Е. Н.
  • Дранмор Фердинанд
  • Мильтон Джон
  • Другие произведения
  • Тан-Богораз Владимир Германович - В. Огрызко. Под надзором царских жандармов и советских чекистов
  • Соловьев-Андреевич Евгений Андреевич - И. С. Тургенев. Его жизнь и литературная деятельность
  • Сосновский Лев Семёнович - Лёд прошел
  • Минский Николай Максимович - О двух путях добра
  • Эмин Федор Александрович - Эмин Ф. А.: биографическая справка
  • Кологривова Елизавета Васильевна - Кологривова Е. В.: биографическая справка
  • Карамзин Николай Михайлович - Из писем Н. М. Карамзина
  • Державин Гавриил Романович - Державин в воспоминаниях современников
  • Маяковский Владимир Владимирович - Владимир Ильич Ленин
  • Розанов Василий Васильевич - О безбрачии городских учительниц
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 267 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа