Главная » Книги

Чехов Антон Павлович - Рассказы и юморески 1886 г., Страница 14

Чехов Антон Павлович - Рассказы и юморески 1886 г.


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

ров смутился и тоже вытаращил глаза.
   - Как же это-с? - продолжал Климов, разводя руками. - Я эту девушку знаю, и... и... меня удивляет...
   - Очень жаль, что так пришлось... - забормотал актер, поднимаясь и чистя мизинцем левый глаз. - Хотя, впрочем... конечно, вы как дядя...
   Гости, доселе с удовольствием слушавшие и награждавшие актера улыбками, смутились и потупили глаза.
   - Нет, уж вы будьте так любезны, возьмите ваши слова назад... - сказал Климов в сильном смущении. - Прошу вас!
   - Если вас э-э-э... это оскорбляет, то извольте-с! - ответил актер, делая рукою неопределенный жест.
   - И сознайтесь, что вы сказали неправду.
   - Я? Нет... э-э-э... я не лгал, но... очень жалею, что я проговорился... И вообще... не понимаю этого вашего тона!
   Климов заходил из угла в угол молча, как бы в раздумье или нерешимости. Мясистое лицо его становилось всё багровее и на шее надулись жилы. Походив минуты две, он подошел к актеру и сказал плачущим голосом:
   - Нет, уж вы будьте добры, сознайтесь, что солгали насчет Вареньки! Сделайте милость!
   - Странно! - пожал плечами актер, насильно улыбаясь и болтая ногой. - Это... это даже оскорбительно!
   - Стало быть, вы не желаете сознаться?
   - Н-не понимаю!
   - Не желаете? В таком случае извините... Я должен буду прибегнуть к неприятным мерам... Или я вас тут сейчас же оскорблю, милостивый государь, или же... если вы благородный человек-с, то извольте принять мой вызов на дуэль-с... Будем стреляться!
   - Извольте! - отчеканил jeune premier, делая презрительный жест. - Извольте!
   Смущенные до крайности гости и хозяин, не зная, что им делать, отвели в сторону Климова и стали просить его, чтобы он не затевал скандала. В дверях показались удивленные женские физиономии... Jeune premier повертелся, поболтал и с таким выражением, будто он не может более оставаться в доме, где его оскорбляют, взял шапку и, не прощаясь, удалился.
   Идя домой, jeune premier всю дорогу презрительно улыбался и пожимал плечами, но у себя в номере, растянувшись на диване, почувствовал сильнейшее беспокойство.
   "Чёрт его возьми! - думал он. - Дуэль не беда, он меня не убьет, но беда в том, что узнают товарищи, а им отлично известно, что я соврал. Мерзко! Осрамлюсь на всю Россию..."
   Поджаров подумал, покурил и, чтобы успокоиться, вышел на улицу.
   "Поговорить бы с этим бурбоном, - думал он, - вбить бы ему в глупую башку, что он болван, дурак... что я его вовсе не боюсь..."
   Jeune premier остановился перед домом Зыбаева и поглядел на окна. За кисейными занавесками еще горели огни и двигались фигуры.
   - Подожду! - решил актер.
   Было темно и холодно. Как сквозь сито, моросил противный, осенний дождик... Поджаров облокотился о фонарный столб и весь отдался чувству беспокойства.
   Он промок и измучился.
   В два часа ночи из дома Зыбаева начали выходить гости. После всех в дверях показался тульский помещик. Он вздохнул на всю улицу и заскреб по тротуару своими тяжелыми калошами.
   - Позвольте-с! - начал jeune premier, догоняя его. - На минутку!
   Климов остановился. Актер улыбнулся, помялся и заговорил, заикаясь:
   - Я... я сознаю... Я солгал...
   - Нет-с, вы извольте публично сознаться! - сказал Климов и опять побагровел. - Я этого дела не могу так оставить-с...
   - Но ведь я извиняюсь! Я прошу вас... понимаете? Прошу, потому что, согласитесь сами, дуэль вызовет толки, а я служу... у меня товарищи... Могут бог знает что подумать...
   Jeune premier старался казаться равнодушным, улыбаться, держаться прямо, но натура не слушалась, голос его дрожал, глаза виновато мигали и голову тянуло вниз. Долго он бормотал еще что-то. Климов выслушал его, подумал и вздохнул.
   - Ну, так и быть! - сказал он. - Бог простит. Только в другой раз не лгите, молодой человек. Ничто так не унижает человека, как ложь... Да-с! Вы молоды, получили образование...
   Тульский помещик благодушно, родительским тоном читал наставление, а jeune premier слушал и кротко улыбался... Когда тот кончил, он оскалил зубы, поклонился и виноватой походкой, ежась всем телом, направился к своей гостинице.
   Ложась спать полчаса спустя, он уже чувствовал себя вне опасности и в отличном настроении. Покойный, довольный, что недоразумение так благополучно кончилось, он укрылся одеялом и скоро уснул, и спал крепко до десяти часов утра.
  
  

В ПОТЕМКАХ

  
   Муха средней величины забралась в нос товарища прокурора, надворного советника Гагина. Любопытство ли ее мучило, или, быть может, она попала туда по легкомыслию, или благодаря потемкам, но только нос не вынес присутствия инородного тела и подал сигнал к чиханию. Гагин чихнул, чихнул с чувством, с пронзительным присвистом и так громко, что кровать вздрогнула и издала звук потревоженной пружины. Супруга Гагина, Марья Михайловна, крупная, полная блондинка, тоже вздрогнула и проснулась. Она поглядела в потемки, вздохнула и повернулась на другой бок. Минут через пять она еще раз повернулась, закрыла плотнее глаза, но сон уже не возвращался к ней. Повздыхав и поворочавшись с боку на бок, она приподнялась, перелезла через мужа и, надев туфли, пошла к окну.
   На дворе было темно. Видны были одни только силуэты деревьев да темные крыши сараев. Восток чуть-чуть побледнел, но и эту бледность собирались заволокнуть тучи. В воздухе, уснувшем и окутанном во мглу, стояла тишина. Молчал даже дачный сторож, получающий деньги за нарушение стуком ночной тишины, молчал и коростель - единственный дикий пернатый, не чуждающийся соседства со столичными дачниками.
   Тишину нарушила сама Марья Михайловна. Стоя у окна и глядя во двор, она вдруг вскрикнула. Ей показалось, что от цветника с тощим, стриженым тополем пробиралась к дому какая-то темная фигура. Сначала она думала, что это корова или лошадь, потом же, протерев глаза, она стала ясно различать человеческие контуры.
   Засим ей показалось, что темная фигура подошла к окну, выходившему из кухни, и, постояв немного, очевидно в нерешимости, стала одной ногой на карниз и... исчезла во мраке окна.
   "Вор!" - мелькнуло у нее в голове, и мертвенная бледность залила ее лицо.
   И в один миг ее воображение нарисовало картину, которой так боятся дачницы: вор лезет в кухню, из кухни в столовую... серебро в шкапу... далее спальня... топор... разбойничье лицо... золотые вещи... Колена ее подогнулись и по спине побежали мурашки.
   - Вася! - затеребила она мужа. - Базиль! Василий Прокофьич! Ах, боже мой, словно мертвый! Проснись, Базиль, умоляю тебя!
   - Н-ну? - промычал товарищ прокурора, потянув в себя воздух и издавая жевательные звуки.
   - Проснись, ради создателя! К нам в кухню забрался вор! Стою я у окна, гляжу, а кто-то в окно лезет. Из кухни проберется в столовую... ложки в шкапу! Базиль! У Мавры Егоровны в прошлом году так же вот забрались.
   - Ко... кого тебе?
   - Боже, он не слышит! Да пойми же ты, истукан, что я сейчас видела, как к нам в кухню полез какой-то человек! Пелагея испугается и... и серебро в шкапу!
   - Чепуха!
   - Базиль, это несносно! Я говорю тебе об опасности, а ты спишь и мычишь! Что же ты хочешь? Хочешь, чтоб нас обокрали и перерезали?
   Товарищ прокурора медленно поднялся и сел на кровати, оглашая воздух зевками.
   - Чёрт вас знает, что вы за народ! - пробормотал он. - Неужели даже ночью нет покоя? Будят из-за пустяков!
   - Но клянусь тебе, Базиль, я видела, как человек полез в окно!
   - Ну так что же? И пусть лезет... Это, по всей вероятности, к Пелагее ее пожарный пришел.
   - Что-о-о? Что ты сказал?
   - Я сказал, что это к Пелагее пожарный пришел.
   - Тем хуже! - вскрикнула Марья Михайловна. - Это хуже вора! Я не потерплю в своем доме цинизма!
   - Экая добродетель, посмотришь... Не потерплю цинизма... Да нешто это цинизм? К чему без толку заграничными словами выпаливать? Это, матушка моя, испокон веку так ведется, традицией освящено. На то он и пожарный, чтоб к кухаркам ходить.
   - Нет, Базиль! Значит, ты не знаешь меня! Я не могу допустить мысли, чтоб в моем доме и такое... этакое... Изволь отправиться сию минуту в кухню и приказать ему убираться! Сию же минуту! А завтра я скажу Пелагее, чтобы она не смела позволять себе подобные поступки! Когда я умру, можете допускать в своем доме циничности, а теперь вы не смеете. Извольте идти!
   - Чёррт... - проворчал Гагин с досадой. - Ну, рассуди своим бабьим, микроскопическим мозгом, зачем я туда пойду?
   - Базиль, я падаю в обморок!
   Гагин плюнул, надел туфли, еще раз плюнул и отправился в кухню. Было темно, как в закупоренной бочке, и товарищу прокурора пришлось пробираться ощупью. По дороге он нащупал дверь в детскую и разбудил няньку.
   - Василиса, - сказал он, - ты брала вечером мой халат чистить. Где он?
   - Я его, барин, Пелагее отдала чистить.
   - Что за беспорядки? Брать берете, а на место не кладете... Изволь теперь путешествовать без халата!
   Войдя в кухню, он направился к тому месту, где на сундуке, под полкой с кастрюлями, спала кухарка.
   - Пелагея! - начал он, нащупывая плечо и толкая. - Ты! Пелагея! Ну, что представляешься? Не спишь ведь! Кто это сейчас лез к тебе в окно?
   - Гм!.. здрасте! В окно лез! Кому это лезть?
   - Да ты того... нечего тень наводить! Скажи-ка лучше своему прохвосту, чтобы он подобру-поздорову убирался вон. Слышишь? Нечего ему тут делать!
   - Да вы в уме, барин? Здрасте... Дуру какую нашли... День-деньской мучаешься, бегаючи, покоя не знаешь, а ночью с такими словами. За четыре рубля в месяц живешь... при своем чае и сахаре, а кроме этих слов другой чести ни от кого не видишь... Я у купцов жила, да такого срама не видывала.
   - Ну, ну... нечего Лазаря петь! Сию же минуту чтобы твоего солдафона здесь не было! Слышишь?
   - Грех вам, барин! - сказала Пелагея, и в голосе ее послышались слезы. - Господа образованные... благородные, а нет того понятия, что, может, при горе-то нашем... при нашей несчастной жизни... - Она заплакала. - Обидеть нас можно. Заступиться некому.
   - Ну, ну... мне ведь всё равно! Меня барыня сюда послала. По мне хоть домового впусти в окно, так мне всё равно.
   Товарищу прокурора оставалось только сознаться, что он не прав, делая этот допрос, и возвратиться к супруге.
   - Послушай, Пелагея, - сказал он, - ты брала чистить мой халат. Где он?
   - Ах, барин, извините, забыла вам положить его на стул. Он висит около печки на гвоздике...
   Гагин нащупал около печки халат, надел его и тихо поплелся в спальню.
   Марья Михайловна по уходе мужа легла в постель и стала ждать. Минуты три она была покойна, но затем ее начало помучивать беспокойство.
   "Как долго он ходит, однако! - думала она. - Хорошо, если там тот... циник, ну, а если вор?"
   И воображение ее опять нарисовало картину: муж входит в темную кухню... удар обухом... умирает, не издав ни одного звука... лужа крови...
   Прошло пять минут, пять с половиной, наконец шесть... На лбу у нее выступил холодный пот.
   - Базиль! - взвизгнула она. - Базиль!
   - Ну, что кричишь? Я здесь... - услышала она голос и шаги мужа. - Режут тебя, что ли?
   Товарищ прокурора подошел к кровати и сел на край.
   - Никого там нет, - сказал он. - Тебе примерещилось, чудачка... Ты можешь успокоиться: твоя дурища, Пелагея, так же добродетельна, как и ее хозяйка. Экая ты трусиха! Экая ты...
   И товарищ прокурора начал дразнить свою жену. Он разгулялся и ему уже не хотелось спать.
   - Экая трусиха! - смеялся он. - Завтра же ступай к доктору от галлюцинаций лечиться. Ты психопатка!
   - Дегтем запахло... - сказала жена. - Дегтем или... чем-то таким, луком... щами.
   - М-да... Что-то такое в воздухе... Спать не хочется! Вот что, зажгу-ка я свечку... Где у нас спички? И кстати покажу тебе фотографию прокурора судебной палаты. Вчера прощался с нами и дал всем по карточке. С автографом.
   Гагин чиркнул о стену спичкой и зажег свечу. Но прежде чем он сделал шаг от кровати, чтобы пойти за карточкой, сзади него раздался пронзительный, душу раздирающий крик. Оглянувшись назад, он увидел два больших жениных глаза, обращенных на него и полных удивления, ужаса, гнева...
   - Ты снимал в кухне свой халат? - спросила она, бледнея.
   - А что?
   - Погляди на себя!
   Товарищ прокурора поглядел на себя и ахнул. На его плечах, вместо халата, болталась шинель пожарного, Как она попала на его плечи? Пока он решал этот вопрос, жена его рисовала в своем воображении новую картину, ужасную, невозможную: мрак, тишина, шёпот и проч., и проч...
  
  

ПУСТОЙ СЛУЧАЙ

  
   Был солнечный августовский полдень, когда я с одним русским захудалым князьком подъехал к громадному, так называемому Шабельскому бору, где мы намеревались поискать рябчиков. Мой князек, в виду роли, которую он играет в этом рассказе, заслуживал бы подробного описания. Это высокий, стройный брюнет, еще не старый, но уже достаточно помятый жизнью, с длинными полицеймейстерскими усами, с черными глазами навыкате и с замашками отставного военного. Человек он недалекий, восточного пошиба, но честный и прямой, не бреттер, не фат и не кутила - достоинства, дающие в глазах публики диплом на бесцветность и мизерность. Публике он не нравился (в уезде иначе не называли его, как "сиятельным балбесом"), мне же лично князек был до крайности симпатичен своими несчастьями и неудачами, из которых без перерыва состояла вся его жизнь. Прежде всего, он был беден. В карты он не играл, не кутил, делом не занимался, никуда не совал своего носа и вечно молчал, но сумел каким-то образом растранжирить 30 - 40 тысяч, оставшиеся ему после отца. Один бог знает, куда девались эти деньги; мне известно только, что много, за отсутствием досмотра, было расхищено управляющими, приказчиками и даже лакеями, много пошло на займы, подачки и поручительства. В уезде редкий помещик не состоял ему должным. Всем просящим он давал и не столько из доброты или доверия к людям, сколько из напускного джентльменства: возьми, мол, и чувствуй мою комильфотность! Я познакомился с ним, когда уж он сам залез в долги, узнал вкус во вторых закладных и запутался до невозможности выпутаться. Бывали дни, когда он не обедал и ходил с пустым портсигаром, но всегда его видели чистеньким, одетым по моде, и всегда от него шел густой запах иланг-иланга.
   Вторым несчастьем князя было его круглое одиночество. Женат он не был, родных и друзей не имел. Молчаливый, скрытный характер и комильфотность, которая тем резче выступала на первый план, чем сильнее хотелось скрыть бедность, мешали ему сближаться с людьми. Для романов он был тяжел, вял и холоден, а потому редко сходился с женщинами...
   Подъехав к лесу, я и этот князек вылезли из брички и пошли по узкой лесной тропинке, прятавшейся в тени громадных листьев папоротника. Но не прошли мы и ста шагов, как из-за молодого, аршинного ельника, точно из земли выросши, поднялась высокая, жидкая фигура с длинным овальным лицом, в потертом пиджаке, в соломенной шляпе и в лакированных ботфортах. В одной руке незнакомца была корзинка с грибами, другою он игриво теребил дешевенькую цепочку на жилетке. Увидав нас, он сконфузился, поправил жилетку, вежливо кашлянул и приятно улыбнулся, точно рад был видеть таких хороших людей, как мы. Потом, совершенно неожиданно для нас, он, шаркая по траве длинными ногами, изгибаясь всем телом и не переставая приятно улыбаться, подошел к нам, приподнял шляпу и произнес слащавым голосом, в котором слышалась интонация воющей собаки:
   - Э-э-э... господа, как мне ни тяжело, но я должен предупредить вас, что в этом лесу охота воспрещается. Извините, что, не будучи знаком, осмеливаюсь беспокоить вас, но... позвольте представиться: я - Гронтовский, главный конторщик при экономии госпожи Кандуриной!
   - Очень приятно, но почему же нельзя охотиться?
   - Такова воля владетельницы этого леса!
   Я и князь переглянулись. Минута прошла в молчании. Князь стоял и задумчиво глядел себе под ноги на большой мухомор, сбитый палкой. Гронтовский продолжал приятно улыбаться. Всё лицо его моргало, медоточило, и казалось, даже цепочка на жилетке улыбалась и старалась поразить нас своею деликатностью. В воздухе на манер тихого ангела пролетел конфуз: всем троим было неловко.
   - Пустое! - сказал я. - Не дальше как на прошлой неделе я тут охотился!
   - Очень может быть! - захихикал сквозь зубы Гронтовский. - Фактически здесь все охотятся, не глядя на запрещение, но раз я с вами встретился, моя обязанность... священный долг предупредить вас. Я человек зависимый. Если бы лес был мой, то, честное слово Гронтовского, я не противился бы вашему приятному удовольствию. Но кто виноват, что Гронтовский зависим?
   Долговязый субъект вздохнул и пожал плечами. Я начал спорить, кипятиться и доказывать, но чем громче и убедительнее я говорил, тем медовее и приторнее становилось лицо Гронтовского. Очевидно, сознание некоторой власти над нами доставляло ему величайшее наслаждение. Он наслаждался своим снисходительным тоном, любезностью, манерами и с особенным чувством произносил свою звучную фамилию, которую он, вероятно, очень любил. Стоя перед нами, он чувствовал себя больше чем в своей тарелке. Только судя по косым, конфузливым взглядам, которые он изредка бросал на свою корзинку, одно лишь портило его настроение - это грибы, бабья, мужицкая проза, оскорблявшая его величие.
   - Не ворочаться же нам назад! - сказал я. - Мы пятнадцать верст проехали!
   - Что делать! - вздохнул Гронтовский. - Если бы вы изволили проехать не пятнадцать, а сто тысяч верст, если бы даже король приехал сюда из Америки или из другой какой-нибудь далекой страны, то и тогда бы я счел за долг... священную, так сказать, обязанность...
   - Этот лес принадлежит Надежде Львовне? - спросил князь.
   - Да-с, Надежде Львовне...
   - Она теперь дома?
   - Да-с... Вот что, вы съездите к ней - полверсты отсюда, не больше - если она даст вам записочку, то я... понятно! Ха-ха... хи-хи-с!..
   - Пожалуй, - согласился я. - Съездить к ней гораздо ближе, чем ворочаться... Съездите к ней, Сергей Иваныч, - обратился я к князю. - Вы с ней знакомы.
   Князь, глядевший всё время на сбитый мухомор, поднял на меня глаза, подумал и сказал:
   - Я когда-то был с ней знаком, но... мне не совсем ловко к ней идти. И к тому же я плохо одет... Съездите вы, вы с ней незнакомы... Вам удобнее.
   Я согласился. Мы сели в шарабан и, провожаемые улыбками Гронтовского, покатили по краю леса к барской усадьбе. С Надеждой Львовной Кандуриной, урожденной Шабельской, знаком я не был, никогда раньше вблизи не видал ее и знал ее только понаслышке. Я знал, что она была невылазно богата, как никто в губернии... После смерти отца, помещика Шабельского, у которого она была единственной дочерью, осталось ей несколько имений, конский завод и много денег. Слышал я, что она, несмотря на свои 25 - 26 лет, некрасива, бесцветна, ничтожна, как все, и выделяется из ряда обыкновенных уездных барынь только своим громадным состоянием.
   Мне всегда казалось, что богатство ощущается и что у богачей должно быть свое особенное чувство, неизвестное беднякам. Часто, проезжая мимо большого фруктового сада Надежды Львовны, из которого высился громадный, тяжелый дом с всегда занавешенными окнами, я думал: "Что чувствует она в данную минуту? Есть ли там за сторами счастье?" и т. д. Раз я видел издалека, как она ехала откуда-то на хорошеньком легком кабриолете и правила красивой белой лошадью и - грешный человек - я не только позавидовал ей, но даже нашел, что в ее посадке, в ее движениях есть что-то особенное, чего нет у людей небогатых, подобно тому, как люди, по натуре раболепные, в обыкновенной наружности людей познатнее себя умудряются с первого взгляда находить породу. Внутренняя жизнь Надежды Львовны была известна мне только по сплетням. В уезде говорили, что лет пять-шесть тому назад, еще до своего замужества, при жизни отца, она была страстно влюблена в князя Сергея Ивановича, который ехал теперь рядом со мной в шарабане. Князь любил ездить к старику и, бывало, целые дни проводил у него в бильярдной, где неутомимо, до боли в руках и ногах, играл в пирамидку, за полгода же до смерти старика он вдруг перестал бывать у Шабельских. Такую резкую перемену в отношениях уездная сплетня, не имея положительных данных, объясняет всячески. Одни рассказывают, что князь, заметив будто бы чувство некрасивой Наденьки и не будучи в состоянии отвечать взаимностью, почел долгом порядочного человека прекратить свои посещения; другие утверждают, что старик Шабельский, узнав, отчего чахнет его дочь, предложил небогатому князю жениться на ней, князь же, вообразив по своей недалекости, что его хотят купить вместе с титулом, возмутился, наговорил глупостей и рассорился. Что в этом вздоре правда и что неправда - трудно сказать, а что доля правды есть, видно из того, что князь всегда избегал разговоров о Надежде Львовне.
   Мне известно, что вскоре после смерти отца Надежда Львовна вышла замуж за некоего Кандурина, заезжего кандидата прав, человека небогатого, но ловкого. Вышла она не по любви, а тронутая любовью кандидата прав, который, как говорят, прекрасно разыгрывал влюбленного. В описываемое мною время муж ее, Кандурин, жил для чего-то в Каире и писал оттуда своему приятелю, уездному предводителю, "путевые записки", а она, окруженная тунеядицами-приживалками, томилась за спущенными сторами и коротала свои скучные дни мелкой филантропией.
   На пути к усадьбе князь разговорился.
   - Уж три дня, как я не был у себя дома, - сказал он полушёпотом, косясь на возницу. - Кажется, вот и велик вырос, не баба и без предрассудков, а не перевариваю судебных приставов. Когда я вижу у себя в доме судебного пристава, то бледнею, дрожу и даже судороги в икрах делаются. Знаете, Рогожин протестовал мой вексель!
   Князь вообще не любил жаловаться на плохие обстоятельства; где касалось бедности, там он был скрытен, до крайности самолюбив и щепетилен, а потому это его заявление меня удивило. Он долго глядел на желтую сечу, согреваемую солнцем, проводил глазами длинную вереницу журавлей, плывших в лазу ревом поднебесье, и повернулся лицом ко мне.
   - А к шестому сентября нужно готовить деньги в банк... проценты за именье! - сказал он вслух, уже не стесняясь присутствием кучера. - А где их взять? Вообще, батенька, круто приходится! Ух как круто!
   Князь оглядел курки своего ружья, для чего-то подул на них и стал искать глазами потерянных из виду журавлей.
   - Сергей Иваныч, - спросил я после минутного молчания, - если, представьте, продадут вашу Шатиловку, то что вы будете делать?
   - Я? Не знаю! Шатиловке не уцелеть, это как дважды два, но не могу и представить себе такой беды. Я не могу представить себя без готового куска хлеба. Что я буду делать? Образования у меня почти никакого, работать я еще не пробовал, служить - начинать поздно... Да и где служить? Где бы я мог сгодиться? Допустим, не велика хитрость служить, хоть у нас бы, например, в земстве, но у меня... чёрт его знает, малодушие какое-то, ни на грош смелости. Поступлю я на службу и все мне будет казаться, что я не в свои сани сел. Я не идеалист, не утопист, не принципист какой-нибудь особенный, а просто, должно быть, глуп и из-за угла мешком прибит. Психопат и трус. Вообще не похож на людей. Все люди, как люди, один только я изображаю из себя что-то такое... этакое... Встретил я в среду Нарягина. Вы его знаете, пьян, неряшлив... долгов не платит, глуповат (князь поморщился и мотнул головой)... личность ужасная! Качается и говорит мне: "Я в мировые баллотируюсь!" Его, конечно, не выберут, но ведь он верит, что годится в мировые, считает это дело по плечу себе. И смелость есть и самоуверенность. Также заезжаю я к нашему судебному следователю. Человек получает 250 в месяц, но дела почти никакого, только и знает, что целые дни в одном нижнем белье шагает из угла в угол, но спросите его, он уверен, что дело делает, честно исполняет долг. Я бы не мог так! Мне бы совестно было в глаза казначею глядеть.
   В это время мимо нас на рыжей лошадке с шиком проскакал Гронтовский. В левой руке его на локте болталась корзинка, в которой прыгали белые грибы. Поравнявшись с нами, он оскалил зубы и сделал ручкой, как давнишним знакомым.
   - Болван! - процедил князь сквозь зубы, глядя ему вслед. - Удивительно, как противно иногда бывает видеть довольные физиономии. Глупое, животное чувство и, должно быть, с голодухи... На чем я остановился? Ах, да, о службе... Жалованье получать мне было бы стыдно, а в сущности говоря, это глупо. Если взглянуть пошире, серьезно, то ведь и теперь я ем не свое. Не так ли? Но тут почему-то не стыдно... Привычка тут, что ли... или неуменье вдумываться в свое настоящее положение... А положение это, вероятно, ужасно!
   Я посмотрел: не рисуется ли князь? Но лицо его было кротко и глаза с грустью следили за движениями убегавшей рыжей лошадки, точно вместе с нею убегало его счастье.
   По-видимому, он находился в том состоянии раздражения и грусти, когда женщины тихо и беспричинно плачут, а у мужчин является потребность жаловаться на жизнь, на себя, на бога...
   У ворот усадьбы, когда я вылезал из шарабана, князь говорил:
   - Раз один человек, желая уязвить меня, сказал, что у меня шулерская физиономия. Я и сам заметил, что шулера чаще всего брюнеты. Мне кажется, послушайте, что если бы я в самом деле родился шулером, то до смерти бы остался порядочным человеком, так как у меня не хватило бы смелости делать зло. Скажу нам откровенно, я имел в жизни случай разбогатеть. Солги я раз в жизни, солги только перед самим собой и одной... и одним человеком, который, я знаю, простил бы мне мою ложь, я положил бы к себе в карман чистоганом миллион. Но не смог! Духу не хватило!
   От ворот к дому нужно было идти рощей по длинной, ровной, как линейка, дороге, усаженной по обе стороны густой стриженой сиренью. Дом представлял из себя нечто тяжелое, безвкусное, похожее фасадом на театр. Он неуклюже высился из массы зелени и резал глаза, как большой булыжник, брошенный на бархатную траву. У парадного входа встретил меня тучный старик-лакей в зеленом фраке и больших серебряных очках; без всякого доклада, а только брезгливо оглядев мою запыленную фигуру, он проводил меня в покои. Когда я шел вверх по мягкой лестнице, то почему-то сильно пахло каучуком, наверху же в передней меня охватила атмосфера, присущая только архивам, барским хоромам и старинным купеческим домам: кажется, что пахнет чем-то давно прошедшим, что когда-то жило и умерло, оставив в комнатах свою душу. От передней до гостиной я прошел комнаты три-четыре. Помнятся мне ярко-желтые, блестящие полы, люстры, окутанные в марлю, узкие полосатые ковры, которые тянулись не прямо от двери до двери, как обыкновенно, а вдоль стен, так что мне, не рискнувшему касаться своими грубыми болотными сапогами яркого пола, в каждой комнате приходилось описывать четырехугольник. В гостиной, где оставил меня лакей, стояла окутанная сумерками старинная дедовская мебель в белых чехлах. Глядела она сурово, по-стариковски, и, словно из уважения к ее покою, не слышно было ни одного звука.
   Даже часы молчали... Княжна Тараканова, казалось, уснула в золотой раме, а вода и крысы замерли по воле волшебства. Дневной свет, боясь нарушить общий покой, едва пробивался сквозь спущенные сторы и бледными, дремлющими полосами ложился на мягкие ковры.
   Прошло три минуты, и в гостиную бесшумно вошла большая старуха в черном и с повязанной щекой. Она поклонилась мне и подняла сторы. Тотчас же, охваченные ярким светом, ожили на картине крысы и вода, проснулась Тараканова, зажмурились мрачные старики-кресла.
   - Оне сию минуту-с... - вздохнула старуха, тоже жмурясь.
   Еще несколько минут ожидания, и я увидел Надежду Львовну. Что прежде всего мне бросилось в глаза, так это то, что она, действительно, была некрасива: мала ростом, тоща, сутуловата. Волосы ее, густые, каштановые, были роскошны, лицо, чистое и интеллигентное, дышало молодостью, глаза глядели умно и ясно, но вся прелесть головы пропадала благодаря большим, жирным губам и слишком острому лицевому углу.
   Я назвал себя и сообщил о цели своего прихода.
   - Право, не знаю, как мне быть! - сказала она в раздумье, опуская глаза и улыбаясь. - Не хотелось бы отказывать и в то же время...
   - Пожалуйста! - попросил я.
   Надежда Львовна поглядела на меня и засмеялась. Я тоже засмеялся. Ее забавляло, вероятно, то, чем наслаждался Гронтовский, т. е. право разрешать и запрещать; мне же мой визит стал вдруг казаться курьезным и странным.
   - Не хотелось бы мне нарушать давно заведенный порядок, - сказала Кандурина. - Уже шесть лет, как на нашей земле запрещена охота. Нет! - решительно мотнула она головой. - Извините, я должна отказать вам. Если разрешить вам, то придется разрешать и другим. Я не люблю несправедливости. Или всем, или никому.
   - Жаль! - вздохнул я. - Грустно тем более, что мы проехали пятнадцать верст. Я не один здесь, - прибавил я. - Со мной князь Сергей Иваныч.
   Имя князя произнес я без всякой задней мысли, не побуждаемый никакими особенными соображениями и целями, а сболтнул его не рассуждая, по простоте. Услыхав знакомое имя, Кандурина вздрогнула и остановила на мне долгий взгляд. Я заметил, как у нее побледнел нос.
   - Это всё равно... - сказала она, опуская глаза.
   Разговаривая с нею, я стоял у окна, выходившего в рощу. Мне видна была вся роща с аллеями, с прудами и дорогою, по которой я только что шел. В конце дороги за воротами чернел задок нашего шарабана. Около ворот, спиною к дому и расставив ноги, стоял князь и беседовал с долговязым Гронтовским.
   Кандурина всё время находилась у другого окна. Она изредка поглядывала на рощу, а когда я произнес имя князя, она уже не отворачивалась от окна.
   - Извините меня, - сказала она, щуря глаза на дорогу и на ворота, - но было бы несправедливо разрешить охоту только вам... И к тому же, что за удовольствие убивать птиц? За что? Разве они вам мешают?
   Жизнь одинокая, замуравленная в четырех стенах, с ее комнатными сумерками и тяжелым запахом гниющей мебели, располагает к сентиментальности. Мысль, оброненная Кандуриной, была почтенна, но я не удержался, чтобы не сказать:
   - Если так рассуждать, то следует ходить босиком. Сапоги шьются из кожи убитых животных.
   - Нужно отличать необходимость от прихоти, - глухо ответила Кандурина.
   Она уже узнала князя и не отрывала глаз от его фигуры. Трудно описать восторг и страдание, какими светилось ее некрасивое лицо! Ее глаза улыбались и блестели, губы дрожали и смеялись, а лицо тянулось ближе к стеклам. Держась обеими руками за цветочный горшок, немного приподняв одну ногу и притаив дыхание, она напоминала собаку, которая делает стойку и с страстным нетерпением ожидает "пиль!"
   Я поглядел на нее, на князя, не сумевшего солгать раз в жизни, и мне стало досадно, горько на правду и ложь, играющих такую стихийную роль в личном счастье людей.
   Князь вдруг встрепенулся, прицелился и выстрелил. Ястреб, летевший над ним, взмахнул крыльями и стрелой понесся далеко в сторону.
   - Высоко взял! - сказал я. - Итак, Надежда Львовна, - вздохнул я, отходя от окна, - вы не разрешаете...
   Кандурина молчала.
   - Честь имею кланяться, - сказал я, - и прошу извинить за беспокойство...
   Кандурина хотела было повернуться ко мне лицом и уже сделала четверть оборота, но тотчас же спрятала лицо за драпировку, как будто почувствовала на глазах слезы, которые хотела скрыть...
   - Прощайте... Извините... - тихо сказала она.
   Я поклонился ее спине и, уже не разбирая ковров, зашагал по ярко-желтым полам. Мне приятно было уходить из этого маленького царства позолоченной скуки и скорби, и я спешил, точно желая встрепенуться от тяжелого, фантастического сна с его сумерками, Таракановой, люстрами...
   У выхода догнала меня горничная, и вручила мне записку. "Подателям сего охота дозволяется. Н. К." - прочел я...
  
  

СВЕТЛАЯ ЛИЧНОСТЬ
(Рассказ "Идеалиста")

  
   Против моих окон, заслоняя для меня солнце, высится громадный рыжий домище с грязными карнизами и поржавленной крышей. Эта мрачная, безобразная скорлупа содержит в себе однако чудный, драгоценный орешек!
   Каждое утро в одном из крайних окон я вижу женскую головку, и эта головка, я должен сознаться, заменяет для меня солнце! Я люблю ее не за красоту... В узеньких серых глазках, в крупных веснушках и в вечных папильотках из газетной бумаги нет ничего красивого. Люблю я ее за некоторые индивидуальные особенности ее возвышенного интеллекта.
   Каждое утро я вижу, как молодая женщина в белой кофточке и в папильотках подходит к окну и с жадностью хватает газеты, лежащие на подоконнике. Я вижу, господа, как она развертывает газеты и с блеском в глазах спешит пробежать их скучные страницы... В это время покорнейше прошу наблюдать выражение ее лица. Это выражение бывает различно, смотря по обстоятельствам... То лицо ее озаряется блаженной улыбкой, и она, сияющая, с блестящими глазами, начинает весело прыгать по комнате; то страшное, невыразимое отчаяние искажает черты ее лица, и она, схватив себя за голову, как безумная, шагает из угла в угол... Никогда я не вижу ее равнодушной... Дни идут за днями, и счастье чередуется с отчаянием... Сегодня она безумно счастлива, завтра она хватает себя за папильотки. И нет конца ее радостям и мукам!..
   Я отчасти психолог и знаток человеческого сердца. Психические явления, наблюдаемые мною в окне, доступны моему пониманию, как таблица умножения. Когда по лицу молодой женщины плавает блаженная улыбка, в моей голове теснятся такие мысли:
   "Гм... Очевидно, известия, сообщаемые сегодняшними газетами, благоприятны... Очень рад... Вероятно, мою незнакомку радует поведение Цанкова и последняя речь Гладстона. Быть может, ее приятно волнует и многообещающее свидание Бисмарка с Кальноки... Очень может также статься, что в сегодняшних номерах она узрела нарождение нового русского таланта... Во всяком случае я очень рад... Редким женщинам доступны радости такого высшего качества!"
   И я в восторге начинаю шагать из угла в угол и восклицать:
   - Чудное, редкое создание! Последнее слово женской эмансипации! О, побольше бы таких женщин! Такие именно женщины и нужны нам!
   Когда же лицо незнакомки искажается отчаянием, я думаю:
   "Ну, газет, стало быть, хоть и в руки не бери! Дрянь дело! Вероятно, мою vis-a-vis возмутил Каравелов или Муткуров... Думаю также, что двусмысленная игра утрирующей Австрии и поведение Милана оскорбили ее честную натуру... Она страдает, но какую честь делает ей это страдание!"
   Я шагаю, волнуюсь и восклицаю:
   - Вот она, настоящая женщина! Ей доступна гражданская скорбь! Она может страдать за человечество!..
   И я без ума от этой редкой женщины... Едва только наступает утро, я уже стою у своего окна и жду, когда в окнах vis-a-vis покажется незнакомка. Ночью я мечтаю и жду утра, днем шагаю из угла в угол... Да, господа, это необыкновенная женщина!
   Летом, когда мои и ее окна были открыты, я не раз слышал истерический плач и счастливый смех... Однажды даже я слышал, как она, схватив себя за голову, в отчаянии и гневе прокричала:
   - Негодяй! Мучитель!
   И разорвала в клочки газету...
   Жалею, что в моей квартире не живет Ауэрбах, Шпильгаген или иной романист, ищущий "новых людей"... Они воспользовались бы моей незнакомкой...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Я чувствую, что благоговение мое мало-помалу обращается в страстную любовь. Да, я люблю ее! Боже, какая пропасть разделяет меня от нее! Душа ее полна гражданской скорби, я же давно уже утерял свои идеалы и, затертый средою, живу пошлыми интересами толпы...
   Но, тем не менее, я, не будучи в силах преодолеть себя, иду к рыжему дому и звоню к дворнику. Два двугривенных развязывают дворницкий язык, и он на все мои расспросы рассказывает мне, что незнакомка живет в квартире No 5, имеет мужа и неисправно платит за квартиру. Муж ее каждое утро убегает куда-то и возвращается поздно вечером, пронося под мышкой четверть водки и кулек с провизией... Муж значится в паспорте сыном губернского секретаря, а незнакомка его женою...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   После третьей бессонной ночи посылаю ей визитную карточку. Видел сегодня, как она, прочитав газету, ударила кулаком по подоконнику. О, вы, Каравеловы, Муткуровы, Салюсбери, кондуктора конножелезки, сахарозаводчики! Отчего я не в силах отплатить вам за все страдания, которые вы ей причиняете?..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   ...Сегодня (10 сентября) муж ее спустил меня вниз по лестнице. Я счастлив. Ради нее я готов на все жертвы!.. Настоящее объяснение я откладываю на завтра...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   11-е сентября. Придя сегодня к ней, я застаю ее за газетами. Пробежав наскоро две-три газеты, она вдруг падает на стул и издает стон...
   - Дорогая моя, - говорю я ей, целуя ее руку. - Что волнует вас? Поделитесь со мной вашими скорбями и, верьте, я сумею оценить ваше доверие! Ну скажите, отчего вы сейчас плачете?
   - Как же мне не плакать? - говорит моя незнакомка. - Вы посудите: сегодня нам нужно платить за квартиру, а мой балбес-муженек дал в газеты только 60 строчек! Ну, разве мы можем так жить? Вчера он написал ровно на 11 руб. 40 коп., а сегодня я едва насчитала три рубля! Ну не несчастна ли я? Нет, и злой татарке не пожелаю быть женой репортера! Он негодяй! мерзавец! Вместо того, чтобы работать, у Саврасенкова сидит! Постой же, придешь ты!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   "О, женщины, женщины!" - сказал Шекспир, и для меня теперь понятно состояние его души...
  
  

ДРАМА

  

Действующие лица:

  
   Папенька, имеющий 11 дочерей-невест.
   Молодой человек.
   Фалда.
  
   Молодой человек (махнув рукой и сказав: "Плевать! двум смертям не бывать, одной не миновать!", входит в кабинет к папеньке). Иван Иваныч! Позвольте просить у вас руки вашей младшей дочери Варвары!
   Папенька (потупив глазки и жеманничая). Мне очень приятно, но... она еще так молода... так неопытна... И к тому же... вы хотите лишить меня... моего утешения... (слезы точит)... опоры моей старости...
   Молодой человек (быстро). В таком случае... не смею настаивать... (кланяется и хочет уходить).
   Папенька (стремительно хватая его за фалду). Постойте! Рад! Счастлив! Благодетель мой!
   Фалда (жалобно). Трррр...
  
  

ДЛИННЫЙ ЯЗЫК

  
   Наталья Михайловна, молодая дамочка, приехавшая утром из Ялты, обедала и, неугомонно треща языком, рассказывала мужу о том, какие прелести в Крыму. Муж, обрадованный, глядел с умилением на ее восторженное лицо, слушал и изредка задавал вопросы...
   - Но, говорят, жизнь там необычайно дорога? - спросил он между прочим.
   - Как тебе сказать? По-моему, дороговизну преувеличили, папочка. Не так страшен чёрт, как его рисуют. Я, например, с Юлией Петровной имела очень удобный и приличный номер за двадцать рублей в сутки. Всё, дружочек мой, зависит от уменья жить. Конечно, если ты захочешь поехать

Другие авторы
  • Бем Альфред Людвигович
  • Ривкин Григорий Абрамович
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб
  • Глейм Иоганн Вильгельм Людвиг
  • Скотт Майкл
  • Семенов Сергей Терентьевич
  • Корнилов Борис Петрович
  • Вейсе Христиан Феликс
  • Черкасов Александр Александрович
  • Кудряшов Петр Михайлович
  • Другие произведения
  • Бегичев Дмитрий Никитич - Бегичев Д. Н.: Биобиблиографическая справка
  • Брюсов Валерий Яковлевич - Свобода слова
  • Чернышевский Николай Гаврилович - В.Л.Кандель. Библиография переводов романа "Что делать?" на языки народов Ссср и на иностранные языки
  • Политковский Патрикий Симонович - Стихотворения
  • Плеханов Георгий Валентинович - Предисловие к русскому изданию "Манифеста Коммунистической Партии"
  • Илличевский Алексей Дамианович - Из лицейских произведений
  • Венгеров Семен Афанасьевич - Флексер А. И. (А. Волынский)
  • Львов Павел Юрьевич - Львов П. Ю.: Биографическая справка
  • Габорио Эмиль - Эмиль Габорио: биографическая справка
  • Маурин Евгений Иванович - Венценосный раб
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 397 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа