Главная » Книги

Салов Илья Александрович - Грачевский крокодил, Страница 4

Салов Илья Александрович - Грачевский крокодил


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

ыла... ведь провалился недавно и с тарантасом и с лошадьми!.. Ну как этак-то губернатор ухнет! Что тогда будет!.. Заверши, благодетель...
   - Хорошо, - проговорил письмоводитель, мрачный и угрюмый мужчина лет сорока. - Только да будет вам известно, что к старухе я не пойду...
   - Что так?
   - Да помилуйте, как на приедешь, непременно что-нибудь отнимет... Спичечницу отняла... а последний раз очки серебряные.
   - Как так?
   - Очень просто... Я к ней с окладными листами приехал, а она у меня очки отняла. "Дай-ка, говорит, я попробую! не по глазам ли!" - велела себе псалтырик принести самой мелкой печати, надела очки... а потом сняла их, положила в футляр и в карман. "Как раз!" говорит. Так и не отдала. "Ты, говорит, себе другие купишь!" Пять рублей были заплачены. Нет уж, я лучше с приказчиком поговорю... Ну ее к черту!
   - Поговори, Христа ради!
   - Хорошо.
   - Пожалуйста.
   И, снова обратясь к мужикам, он проговорил, грозя кулаком:
   - Ну, черти, берегитесь! Чтобы через две недели квитанция была у меня!..
   И, круто повернувшись, он вышел из правления.
   Старшина, староста и сотский бросились провожать станового, подсадили его в тарантас, прокричали в один голос: "счастливо оставаться!" - и, гремя и звеня колокольчиками и бубенцами, становой пристав покатил по направлению к дому своего коллеги, отца Ивана.
  

XVIII

  
   Приехав к отцу Ивану, становой уже не мог говорить, а только хрипел как-то.
   - Вот, слышишь, слышишь, - хрипел он: - видишь, вот она служба-то наша какая, хуже протодьяконской! Тот хоть в известные часы орет, а становой ежеминутно... Только глоткой и берешь. Есть у тебя глотка здоровая - служи, а нет, бери шапку в охапку и переселяйся в более вежливое ведомство. Только в ведомство это нашему брату, божьей родне, попасть трудно, потому что в нем правды больше.
   Но отцу Ивану было не до правоведов, ему хотелось узнать поскорее, по какому именно делу приехал становой, и потому, как только ввел он его в залу, в которой и стол был уже накрыт и стояла закуска и водка, он спросил:
   - По какому же это ты делу приехал?
   Становой даже оскорбился.
   - Господи боже мой! - крикнул он: - да позволь же хоть отдохнуть-то немного!
   - Ну ладно, ладно, - поспешил успокоить его отец Иван: - и точно отдохнуть надо.
   И затем, подведя его к столу с закуской, он прибавил:
   - Ну-ка, дружище, выпей-ка водочки-то! Может, тогда и хрипота пройдет.
   - Надолго ли пройдет-то, - проговорил становой, с какой-то досадой швырнул на стул портфель с бумагами: - за ночь пройдет, а утром опять захрипишь, как запаленная лошадь, потому утром опять оранье предстоит. Сегодня в Рычах, завтра в Ростошах, потом в Дубовой... Плохо дело!
   - Чем?
   - А тем, что все без толку орешь...
   - Так-ты не ори!
   - Пойди-ка, попробуй лаской-то!.. Орешь, орешь, а поощрения все-таки никакого!.. Хоть бы нигилиста поймать какого!..
   - Зачем он тебе?
   - Как же, толкуй!.. Вон Ломпетов-то изловил одного, так сначала денежную награду получил, потом благодарность от губернатора, затем орденок повесили, а наконец из становых-то в помощники перевели... Вот это так!.. На грех ведь ни одного социалиста в моем стане нет... Только одни паршивые отставные солдатики ругаются, да хромой Фетошинский речи на обедах либеральные говорит... А поймать его все-таки нельзя!
   - А хотелось бы?
   - Еще бы!
   И, затем, подойдя к столу с закуской, становой прибавил: - Эге! да ты, я вижу, совсем порядки-то забыл!
   - Что такое?
   - Рюмок-то наставил, а стакана нет ни одного. Я, друг любезный, из этой мелкой посуды не балуюсь. У меня положено: утром стакан, перед обедом два и перед ужином один. Долбану - и конец.
   - Можно и стакан поставить.
   - Сделай милость.
   Становой "долбанул" два стакана, закусил, и затем приятели принялись обедать.
   - Ну, - проговорил становой, когда обед был покончен: - теперь можно и о деле потолковать.
   - Потолкуем, потолкуем! только пойдем ко мне в кабинет, чтобы никто нас не подслушал. Откровенно сказать, я чую, по какому ты делу-то приехал.
   - Чуешь?
   - Чую.
   - И прекрасно! меньше разговоров будет...
   Они перешли в небольшую комнату с одним окошечком, выходившим на двор. Возле окна стоял письменный стол, вдоль правой стены помещался громадных размеров диван, а вдоль левой - комод, два, три стула и сундук, окованный железом.
   - Так вот он, твой кабинетец-то! - проговорил становой, поглядывая на сундук.
   - Этот самый.
   - Проповеди-то здесь сочиняешь?
   - Чего их сочинять, коли никто слушать не хочет.
   - А в сундуке что? деньги небось! - И, развалясь на диване, становой подложил под бок подушку, набил трубку, закурил ее и принялся дымить на всю комнату.
   Но отец Иван не слушал шуток станового и, подсев к нему, вынул из кармана знакомое уже читателю письмо и, подавая его становому, спросил:
   - Уж не по этому ли делу ты приехал-то?
   - Вишь как засалил! - проворчал становой, развертывая лениво письмо: - словно блины в него завертывал.
   - Еще бы. Третий день читаю. Ну что, по этому?
   - Верно! Отгадал!
   Отец Иван даже руками всплеснул.
   - Ах, - вскрикнул он: - ах!.. Что же делать-то?
   - Что делать-то? - переспросил становой и выпустил изо рта такое густое кольцо из дыма, что отец Иван не вытерпел и поймал его на палец.
   - Да, что делать?
   - А вот то же самое, что ты сейчас с кольцом проделал! - проговорил становой и на этот раз выпустил уже несколько колечек, одно другого меньше.
   - Я что-то тебя не понимаю.
   - Потрафь в центр дела, как ты потрафил в центр кольца, вот тебе и все. Понял?
   - Понял... Только-то там иное.
   И, немного помолчав, он спросил:
   - Какую же ты грамотку-то привез?
   - Грамотка хорошая, печатная...
   - Неужто повестку? - чуть не вскрикнул отец Иван,
   - Повестку.
   - Так, стало быть, дело-то началось уж?!
   - Стало быть, началось, коли в суд вызывают.
   - Покажи-ка...
   - Можно. Только портфель мой в той комнате, и идти лень... наелся очень...
   И становой выпучил на отца Ивана сонные глаза свои.
   - Принести?
   - Сделай божескую милость... лень...
   Отец Иван поспешно вскочил с дивана, бросился вон из комнаты и немного погодя воротился с портфелем в руках. Становой проговорил: "спасибо", кряхтя достал из кармана брюк вязку ключей, разыскал тот, который требовался, щелкнул замочком и, пошарив в бумагах, вытащил повестку.
   - На-ка, почитай! - проговорил он.
   Отец Иван взял бумажку и прочел повестку, которой столичный мировой судья вызывал Асклипиодота Психологова в камеру, по делу об обвинении его в краже у коллежского регистратора Скворцова из незапертого стола двухсот рублей.
   - Что, ловко? - спросил становой.
   - Ах, мерзавец! ах, мерзавец!.. - горячился отец Иван, хлопая себя по бедрам: - ах, расточитель...
   - Ну уж и расточитель! - проворчал становой. - Что же теперь делать! Как быть...
   - А вот позови сына, и я вручу ему повестку.
   - Да не про то говорю я, - перебил с досадой отец Иван, продолжая метаться по комнате, как белка в клетке.- Я спрашиваю у тебя совета, как поправить дело!..
   - Да ведь в письме-то тебе пишут, как поправить. Так и сделай... Отопри вот этот сундук, вынь приличную пачку денег, поезжай в Москву и постарайся замять дело. Вот и все! - проговорил становой, продолжая преспокойно полеживать на диване.
   Отец Иван даже испугался.
   - Что, не любишь?
   - Легко сказать!
   - А коли трудно сделать, - перебил его становой, переворачиваясь на другой бок: - так не езди,
   - А тогда что будет?
   - В острог запрячут.
   Отец Иван опять замолчал.
   - Главная причина, - говорил он: - этот самый Скворцов в полиции, говорят, кварташкой служит, следовательно, пощады не жди... Оберет так, что шкуры не оставит...
   - Ну, брат, в этом случае я даже затрудняюсь решить, - кто жаднее, попы или полиция?..
   - Сказал тоже! - вскрикнул отец Иван.
   - Не правда разве? - проворчал становой и, вздохнув, прибавил: - полагаю, что ни у одного квартального не найдется такого сундука, какой у тебя имеется. Однако вот что! Позови-ка сына-то.
   Но Асклипиодота нигде не могли найти.
   Давно уже стемнело, а отец Иван все еще беседовал со становым, сидя за бутылкой коньяку, все в том же кабинете. Но о чем говорили они, никто не слышал, только старуха нянька, вошедшая в кабинет доложить, что Асклипиодота нигде не нашли, видела, что отец Иван ходил по комнате, а становой писал какую-то бумагу. Наконец часов в двенадцать ночи становому были поданы лошади.
   - Ну, - проговорил он: - видно, его не дождешься.
   - Подожди, придет...
   - Нет, ждать некогда.
   - Ты бы переночевал, - упрашивал отец Иван. - Ночь темная, как раз в овраг влетишь...
   - Нельзя, надо в Ростоши ехать... Тоже податей не платят, скоты. Опять орать придется...
   - Как же с повесткой-то быть?
   - Очень просто, тебе передам, а ты распишешься, что для передачи получил. На-ка, распишись-ка...
   Отец Иван расписался.
   - Так ехать советуешь? - спросил он, передавая становому подписанную повестку.
   - Известно, - проговорил становой, кладя повестку в портфель: - коли сынок накуролесил, так батюшке зевать нечего! Ступай-ка, ступай-ка; ты в Москве-то был, что ли, когда?..
   - Нет, не был...
   - Так вот и увидишь; город богатеющий!.. Смотри, не забудь мне гостинчик привезти.
   И, посмеявшись над растерявшимся отцом Иваном, становой сел в тарантас и поехал "орать" в село Ростоши.
  

XIX

  
   Между тем в Грачевке, в саду Анфисы Ивановны, происходила иная сцена. Там Асклипиодот и Мелитина Петровна, лежа на траве и покуривая папиросы, вели следующую беседу.
   - Черт знает, - говорил Асклипиодот, - теперь не придумаю, что мне и делать! Последняя надежда лопнула...
   - Мне и самой досадно! - заметила Мелитина Петровна,
   - Неужели же у старухи и двухсот рублей не нашлось!..
   - Божилась и клялась, что нет...
   - Не поверю я ей...
   - А я - так верю...
   - Куда же она деньги девает?
   - Так, зря уходят... На монастыри, на попов, на нищих. Если бы у нее деньги были, она бы мне не отказала, потому что после знаменитого тришкинского процесса я в милостях у нее нахожусь.
   - Ты вечно шутишь, - перебил ее Асклипиодот с досадой,- а мне, право, не до шуток. Опять-таки повторяю, что никогда не поверю, чтобы у старухи не было денег. А просто ты не настойчиво просила... Не своя беда, а чужая!
   - Ах ты, бессовестный... Битых два часа упрашивала! В сочинения даже пустилась... Сочинила, что деньги эти мужу необходимы, что он болен, что он умирает, что при Бабиной главе ему ногу оторвало. Что же еще? Кажется, чувствительно,
   - Что же делать теперь! - как-то отчаянно вскрикнул он.
   - К отцу пристань.
   - Приставал уж...
   - Почему же ты раньше не позаботился... Дело-то ведь не шуточное...
   - Раньше, раньше! - перебил ее Асклипиодот. - В том-то и дело, что не хватило духа заговорить! Все сегодня, да завтра!.. Какой-то доброй минуты ждал... Вот и дождался!..
   - Бедненький! - подшутила Мелитина Петровна.
   - Сверх того не ожидал я, чтобы Скворцов отказал мне в отсрочке... Ведь я сам же открыл ему истину!.. Не напиши я, он и до сих пор не знал бы, кем именно были взяты деньги. Ведь я рассказывал тебе, как было дело. Была пирушка, все мы были более чем пьяны, ящик у стола был выдвинутая увидал пачку денег и взял двести рублей... Наконец, ведь он приятель мой... наконец, я ведь писал же ему, что деньги возвращу, чтобы он не беспокоился об них...
   - Почему же не возвратил?
   - А потому и не возвратил, что ждал все доброй минуты.
   И вдруг, переменив тон, он спросил:
   - А что будет за это?
   - Известно что...
   - А именно?
   - Одно наказание за кражу... тюрьма.
   - Да разве это кража!
   - А что же, по-твоему?
   - Но если женщине нечего было есть, если у нее ребенок умирал! Если не на что было дров купить, чтобы протопить и согреть холодную квартиру. Не крал я, а просто взял деньги и отдал их той, которой они были необходимы...
   - Целый роман! - перебила его Мелитина Петровна: - все есть: и угнетенная невинность, и голод, и холод, и больной, умирающий ребенок, и даже кража!..
   - Тебе смешно, а меня ждет позор!
   - Что же! И развязка романа не дурная... Но почему же позор?
   - Да ведь я вор.
   - В глазах одних вор, а в глазах других - рыцарь. Помилуй! Ради спасения своей Дульцинеи даже перед кражей не остановился. А ребенок-то этот твой был?
   - Перестань, ради бога... Право, мне не до шуток!
   - Я и не подозревала, чтобы ты мог быть таким нежным, таким ловеласом...
   Но Асклипиодот не слушал ее.
   - любопытно было бы знать, - говорил он как будто сам с собою: - зачем это становой к отцу поехал?..
   - Разве он у него?
   - Да.
   - Ты почем знаешь, - ведь ты целый день здесь скрываешься...
   - Письмоводитель приезжал сюда, и вот он-то говорил мне... Этот косолапый черт даже как будто намекает, что дело касается меня...
   - Ага! знает, видно, кошка, чье мясо съела!..
   - Поэтому-то я и домой не пошел... и не пойду...
   - Где же ты ночь-то проведешь?
   - Мир не тесен!
   И, немного помолчав, он добавил:
   - Уж не начал, ли Скворцов дела!.. В Москву не требуют ли!
   - И отлично! В Москве тебя никто не знает, отсидишь там свой срок и вернешься сюда как ни в чем не бывало...
   - Чист, как трубочист! - перебил ее Асклипиодот.
   - Умоемся, причешемся и ничего, сойдет! Люди нашего времени не особенно брезгливы, а воров, поверь мне, несравненно больше, чем честных людей, и если бы воры пошли войной на честных, то последние, конечно, были бы побиты жестоко! Успокойся, общество у тебя будет большое...
   - Как не стыдно смеяться...
   - Над несчастием ближнего, хочешь ты сказать? - перебила его Мелитина Петровна.
   - Именно над несчастием.
   - Кто же виноват... Я тебе предлагала... Сам отказался... А деньги были бы... Только бы телеграмму послать...
   - Нет уж, спасибо. На такую сделку не пойду...
   - Почему?
   - Уж я раз двадцать говорил тебе, почему...
   - К довольным принадлежишь, значит...
   - Не к довольным, а просто к робким...
   - Значит, весь мир гори в огне, лишь бы мой пирог испекся.
   - Храбрости не хватает...
   - Жалкий человек!.. Уж не службой ли земству думаешь принести пользу?
   - Думаю.
   - Слышала я, что тебе "место секретаря обещано"... Только в земство-то веру потеряла я, а в здешнее особенно...
   - Это почему?
   - Уж очень земцы-то хороши!.. Хлопотали о возобновлении смертной казни...
   - Кто же это?
   - Все ваш премьер, что с ключом-то ходит!.. Мужики обозлились на него и подожгли какой-то омет соломы... Вот он и хлопотал на земском собрании, чтобы ходатайствовать о наказании поджигателей смертной казнью... А прежде, когда мировой посредник был, говорят, либеральничал, всех крепостников восстановил против себя, общее их негодование возбудил!.. Даже стихи про него писали...
   И, проговорив это, Мелитина Петровна начала декламировать:
  
   Вам нужен не такой посредник мировой.
   Вам нужен, чтобы он, как прежний становой,
   С помещиком крестьян отнюдь не разбирал...
   А просто-напросто их драл бы, драл бы, драл...
  
   - А теперь этот либерал о смертной казни хлопочет. Вот как люди-то меняются. Итак, видишь ли! Ваше земство казнить собирается, а соседнее хлопотало, чтобы разрешили рабочих пороть... Ты запиши это в земскую хронику, будущий земец...
   - Теперь, пожалуй, и в земство-то не попадешь... Узнают про это поганое дело, и места не дадут...
   - Не дадут секретаря - ступай в адвокаты.
   - Хорош адвокат... из острога-то!
   - Зато на самом себе законы изучишь... Недаром же в какой-то французской книжонке, описывая познания одного адвоката, автор выразился про него так: "il connut le code, comme un voleur". {Он знал свод законов не хуже вора (франц.).}
   - Остроумно...
   И, помолчав немного, он прибавил;
   - Неужели же ты не можешь достать мне денег?..
   - Согласись на мои условия - и деньги будут высланы немедленно.
   - А без этого? - спросил Асклипиодот.
   - Без этого не будет ничего.
   - Но ведь это жестоко!
   - Зато справедливо... разве ты заслужил....
   Но в это время в кустах что-то хрустнуло, раздались чьи-то шаги, и Асклипиодот быстро вскочил на ноги.
  

XX

  
   Немного погодя он бежал уже по дороге, ведущей в село Рычи. Бежал, поминутно оглядываясь, как бы боясь погони,- бежал, не разбирая дороги и к чему-то прислушиваясь. Так добежал он до моста, о починке которого хлопотал становой, как вдруг чуть слышный звук колокольчика остановил его. Асклипиодот замер и стал прислушиваться. Все было тихо, только колокольчик продолжал звенеть где-то. Наконец Асклипиодот сообразил, что колокольчик раздавался в стороне Рычей и что он приближался! "Уж не становой ли!" - мелькнуло вдруг в голове Асклипиодота, и первой его мыслью было скрыться под мост... Но не сделал он и двух шагов, как позади его выросла чья-то длинная фигура и подошла к нему. ~
   - Ах, это вы! - проговорила фигура.
   Асклипиодот обернулся и увидал перед собою Знаменского.
   - Откуда это? - Из Грачевки?
   - С чего это вы взяли?
   - Мне показалось... Вы так бежали... Уж не случилось ли чего?
   - Ничего решительно...
   - А я все здесь по камышам шатался...
   - Уж не крокодила ли искали? - спросил немного оправившийся от испуга Асклипиодот.
   - Именно!.. Подите же! не удается подсмотреть, и только!.. Утром ходил... наконец думаю: дай, ночью пойду!.. И все-таки нет ничего! Вы счастливее меня...
   - Однако знаете ли что! - перебил его Асклипиодот, прислушиваясь к приближавшемуся колокольчику: - пойдемте-ка под мост скорее.
   - Это зачем?
   - Да что вы, оглохли что ли! - вскрикнул Асклипиодот сердито: - не слышите разве колокольчика..-
   - По всей вероятности, это становой... Он у вашего батюшки был... И, знаете ли, вас зачем-то искали... По крайней мере ко мне приходила Видинвина узнать, не у меня ли вы сидите...
   - Пойдемте же, пойдемте же!.. - чуть не кричал Асклипиодот.
   - Зачем же?
   "Да ведь я вор!" - хотел было сказать Асклипиодот, но опомнился.
   - Встретиться не хочу с ним, - проговорил он.
   И крепко, судорожно схватив Знаменского за руку, он потащил его под мост. В это самое время подъехал и тарантас.
   - Стой! - крикнул становой. - Сотский, слезай, осмотри.
   Послышался прыжок и чьи-то торопливые шаги на мосту.
   - Ну, что? - кричал становой.
   - Ничего, вашескородие, - проехать можно еще. Только правее держаться надо, а то налево дыра...
   - Большая?
   - Большущая, вашескородие; лошадь пролетит - не зацепит!
   - Погоди, слезу.
   И Асклипиодот слышал, как становой, пыхтя и сопя и вместе с тем ругаясь, прошел по мосту, поддерживаемый сотским,
   - Ну, с богом! трогай!..
   Тарантас въехал на мост, и в ту же минуту мост заскрипел, заколыхался, застонал... Послышалось фырканье лошадей, крики сотского: "правей! левей!", понуканья ямщика, ругань стоявшего на берегу станового, и, наконец, осыпав спрятавшихся землей, соломой и навозом, тарантас проехал мост и, выбравшись на дорогу, остановился.
   - Благополучно-с! - доложил сотский становому и поспешил подсадить его в тарантас...
   - Трогай!
   И тарантас загремел, покатившись по гладкой, укатанной дороге, а Асклипиодот с Знаменским, осыпанные сором и мусором, вышли из-под моста и направились к Рычам.
  

XXI

  
   Между тем отец Иван, проводив станового, заглянул было в комнату Асклипиодота, но, увидав, что комната была пуста, а постель не тронута, воротился в кабинет, приказал постлать себе постель и лег спать. Сына отец Иван не видал со вчерашнего дня, а именно, с той минуты, когда тот бросился ему в ноги и просил "выручить". Читателю известно уже, что просьбы эти не особенно тронули отца Ивана. И действительно, мольбы сына не разжалобили его, а только раздражили, и, не будь он в душе добрым и любящим, он, под влиянием раздражения этого; не задумался бы даже проклясть сына. Но отец Иван только накричал, нашумел и прогнал сына с глаз долой. Однако по мере того, как дело принимало все более и более серьезный оборот, когда в руках его имелась повестка, вызывавшая Асклипиодота в суд, отец Иван невольно вспомнил эти слезы, и сердце его снова начало болезненно ныть и сжиматься. Ему стало жаль сына, хотя он и чувствовал, что если бы сын этот подвернулся ему теперь, в настоящую минуту, то он опять бы нашумел и накричал на него. Тем не менее необходимость ехать в Москву и как можно скорее повидаться с Скворцовым представлялась отцу Ивану все яснее и яснее, и он, наконец, порешил, что завтра же утром отправится в путь.
   Нечего говорить, что ночь провел он не особенно спокойно и, проснувшись, тотчас же поспешил заглянуть в комнату Асклипиодота, но комната попрежнему была пуста. "Уж не случилось ли чего с ним!" - подумал отец Иван и пошел разыскивать Асклипиодота. Он осмотрел конюшню, сеновал, погребицу; побывал в бане, помещавшейся на огороде, думая где-нибудь найти Асклипиодота. Но Асклипиодота нигде не оказалось, и отец Иван струсил не на шутку. Бледный и запыхавшийся, прибежал он в кухню и, увидав там старуху няньку, крикнул:
   - Да где же Асклипиодот?
   - А я почем знаю! - проговорила старуха, все еще сердившаяся на отца Ивана за его грубое обхождение с сыном. - Я уж и сама искала его повсюду, да нет нигде...
   - К дьякону, к дьячку ходила?
   - Нет, не ходила.
   - А к лавочнику, к фельдшеру?
   - И у них не была. Вечор ходила, а нынче нет. Еще бы не убежать! От этакого страха и крика на край света убежишь!
   Отец Иван, не дослушав ворчанья старухи, бросился вон из кухни и отправился на село разыскивать сына. Он побывал у дьякона, у дьячка, у лавочника, обошел трактиры, заглянул к фельдшеру, но Асклипиодот словно в воду канул. Наконец уже, зайдя к Знаменскому, он получил кое-какие сведения о сыне. Знаменский рассказал ему свою встречу с Асклипиодотом на мосту, и отец Иван немного успокоился.
   - Куда же он после-то отправился? - спросил он.
   - А уж этого не знаю, - ответил Знаменский: - он проводил меня вплоть до училища, я пошел домой, а он...
   - А он? - перебил его отец Иван.
   - А он - по направлению к вашему дому.
   Отец Иван возвратился домой, снова заглянул в кухню, обошел двор и, не найдя нигде Асклипиодота, приказал кучеру запрягать лошадей.
   Наконец часов в двенадцать дня возвратился и Асклипиодот. Он вошел через заднее крыльцо и, встретившись в сенях с старухой нянькой, спросил ее:
   - Ну, что отец?
   Старуха даже вскрикнула от радости, увидав свое детище.
   - Слава тебе господи, слава тебе царица Небесная... Где это ты пропадал, батюшка... с ног мы сбились, искамши тебя...
   - Что отец? - повторил Асклипиодот.
   - И отец все тоже... все село обегал сегодня, все мышиные норки осмотрел...
   - А теперь он какой?
   - А теперь его дома нет...
   - Где же он?
   - А в Москву уехал.
   Асклипиодот даже вздрогнул.
   - Как в Москву?
   - Так, в Москву.
   - Он сам тебе сказал это?
   - Сам.
   - Зачем?
   - А уж этого, батюшка, не знаю, а слышала только вечор, что становой советовал ему скорее в Москву ехать. "Поспеши, говорит, не мешкай, коли хочешь дело замять!" А уж какое дело... не знаю, батюшка...
   Асклипиодот обнял старуху, расцеловал ее и бросился в свою комнату. Он, достав лист почтовой бумаги, сел за стол и написал следующую записку: "Милая Меля! Дела мои приняли благоприятный оборот. Отец уехал в Москву и, судя по нескольким словам, подслушанным нянькой во время разговора отца со становым, поехал с целью замять какое-то дело... Так как в Москве у отца не может быть иных дел кроме моего, то и выходит, что он поехал именно по моему. Теперь меня беспокоит вчерашний случай. Я ужасно боюсь, не узнали ли нас? уведомь, пожалуйста, чем все это кончилось. Я так бежал, что теперь даже вспомнить смешно! А на мосту, вообрази, встречаю Знаменского... Дуралей этот шатался всю ночь по камышам, жаждая увидеть крокодила!.. Ну, да черт с ним! Если возможно, приходи сегодня в Рычи, хоть на почту например, а я постараюсь с тобою встретиться... Приходи, пожалуйста!"
   Вложив письмо это в конверт и тщательно запечатав, он бросился в кухню.
   - Няня! - крикнул он, - как бы письмо это переслать барышне грачевской?..
   - Отчего же не переслать? Можно! Послать батрака, и конец делу... Теперь мы хозяева в доме-то, что хотим, то и делаем!.. Наша власть!..
   - Так пошли его скорее.
   - Ты, батюшка, покушать не хочешь ли?
   - Ты прежде письмо отправь! Да строго-настрого закажи, чтобы передал его самой барышне, Мелитине Петровне, в собственные руки... Ну, ступай, ступай.
   И, повернув старуху за плечи, он чуть не вытолкнул ее из кухни.
   Немного погодя Асклипиодот сидел уже за столом и с жадностью пожирал приготовленный для него обед, а старуха нянька сидела рядом с ним и любовно, с улыбкой заглядывала ему в лицо, причитывая нараспев;
   - Кушай, батюшка, кушай!.. Кушай, родименький мой, ласковый!.. Уж и поплакала я за эти дни-то... Кушай, батюшка, кушай!..
   Но Асклипиодот, вряд ли обращал внимание на причитания старухи. Он был слишком счастлив! Открытое лицо его, опушенное маленькой бородкой и окаймленное рассыпавшимися кудрями, дышало довольством. Он съел тарелку жирного борща, съел студня с хреном, добрый кусок жареной баранины с зелеными, свежими огурцами, выпил кружки две холодного, прямо со льда принесенного, квасу и, расцеловав старуху за хлеб за соль, пошел спать в свою комнату.
  

XXII

  
   В то же самое утро, только что Анфиса Ивановна проснулась, как в спальню к ней вошла Домна и объявила, что ночью что-то приходило в сад и что садовник. Брагин, не желая более жить в таком страшном месте, просит сегодня же расчесть его. Анфиса Ивановна, только чтобыло успокоившаяся, даже обмерла со страха и не заметила, как псалтырь вывалился у нее из рук. Домну била лихорадка. Позвали Брагина. Он вошел в комнату мрачный и нахмуренный, а более всего перепуганный.
   - Что такое еще случилось? - чуть не со слезами спросила Анфиса Ивановна.
   - Я и сам не знаю, что! - проговорил Брагин: - но только оставаться у вас я более не могу. Я таких страхов никогда не видывал.
   - Да что такое? - говори ради бога.
   - А вот что. Должно быть, этак часу в первом ночи, вышел я из своей сторожки, и послышалось, как будто что-то шумит в кустах сирени. Я стою и слушаю... Шум раздавался, и вместе с тем слышался как будто какой-то шепот, словно как кто шипел, и треск сухих сучьев. Я подумал себе: беспременно крестьянские ребятишки пришли малину воровать либо смородину; дай, думаю, изловлю хоть одного. Воротился в сторожку, обул валенки, взял дубинку и пошел. Около сирени остановился, слушаю, все тихо, ничего не слыхать. А ночь была темная, хоть глаз выколи. Я пошел по дорожке к малине, как вдруг направо от меня что-то блеснуло. Я остановился, смотрю, а напротив меня, в кустах-то, два огненных глаза, да прямо так на меня и смотрят... Я так и присел, да как крикну караул... и в ту же секунду глаза потухли, и по кустам пошел такой треск и шум, что я отродясь такого не слыхивал.
   - Крокодил! - в один голос вскрикнули старухи.
   - Так ты его видал? - спросила Анфиса Ивановна.
   - Я только видал два огненных глаза.
   - А когда ты закричал караул, ты видел, как он бросился?
   - Я вам говорю, что ночь была темная, а шум я слышал, а потом, немного погодя, я слышал, как затрещал плетень, как будто кто-нибудь через него перепрыгнул... На крик мой прибежал Карп с колотушкой. Я рассказал ему, как было дело, но только что отошли мы с ним от этого места, как в акациях опять послышался треск... Тут уж мы давай бог ноги и прямо в людскую.
   - Это непременно крокодилы, и, непременно самка с самцом! - проговорила Анфиса Ивановна. - Кажется, Знаменский говорил мне, что об эту пору они кладут яйца... Ты не смотрел, яиц там не было?
   - Утром мы все туда ходили, но ничего не нашли.
   - И никаких следов не заметно?
   - Какие же могут быть следы... Трава, точно, была помята, а следов никаких... А вот плетень, точно, погнут, и как раз на том самом месте, откуда раздался треск. Воля ваша, Анфиса Ивановна, а вы меня разочтите, я у вас не останусь.
   Анфиса Ивановна чуть не со слезами на глазах принялась упрашивать Брагина не покидать ее, объяснила ему, что только на него одного и надежда, так как он человек военный, доказавший на службе свою храбрость, и дело кончилось тем, что Брагин расчувствовался и решился остаться, с тем, однако, непременным условием, что спать он будет не в садовой сторожке, а в людской, вместе с другими.
   Как только Анфиса Ивановна оделась, так в ту же минуту, не помолившись богу, отправилась рассказать о случившемся племяннице, но комната ее была заперта, и Мелитина Петровна спала самым безмятежным сном.
   В это самое время к экономке Дарье Федоровне, сидевшей в своей комнате, вошел Иван Максимович и, помолившись на образа, перед которыми теплилась лампадка, присел на сундук.
   - Насчет говяжьих делов пришел справиться, - проговорил он. - Корову зарезал ухорокую - оторви хвост! Сорок - пятнадцать дал.
   - Уж не знаю, нужна ли говядина-то! - сказала экономка.
   - Кухарка говорила, что вся похарчилась.
   - Коли похарчилась, так, значит, вези.
   - Насчет задку, а то, может, и передочка ничего?
   - Нет, заднюю часть, самую лучшую.
   - Говядина и толковать нечего - первый сорт, из Петербурга, с овцу... Постом, и то не грех есть... Ну, а насчет крокодилов-то, как дела идут?
   Дарья Федоровна махнула рукой и рассказала все случившееся ночью.
   - Вот где греха-то куча! - проговорил Иван Максимович, заливаясь смехом. - Вот так с волком двадцать!..
   - А у батюшки-то, отца Ивана, - начал он немного погодя, - вчера насчет полицейского занимались, сам становой на ухорской тройке приезжал!..
   - Что еще случилось?
   - Насчет, вишь, петербургского-то! Скорпион, что ли, он прозывается, сын-то его...
   - Ну?
   - Письмоводитель рассказывал... Вишь, парень-то в Москве с приятелем жил на одной квартире... ну, и занялся по слесарному мастерству, насчет, значит, замочных делов, да и того... на чугунку и марш!.. Приятель-то спохватился, а денег-то нема.
   - Неужто украл? - спросила Дарья Федоровна.
   - Украсть, значит, не украл, а так, выходит, по-приятельски, по карманной части занялся, а чтобы там в Москве не получить насчет шейного или затылочного, он сюда тягу... А из Москвы-то по почтовому отделению бумагу с овцу прислали, читали, вишь, всю ночь и то до конца не дочитали... а как только рассветало, уж отец Иван в Москву, да денег с собой, Вишь, с волком двадцать взял. Вот где греха-то куча!.. Насчет, значит, тушения поехал хлопотать, чтобы ухорский-то по острожному департаменту не угодил...
  

XXIII

  
   Возвратясь с Рычи, Иван Максимович зашел в лавку Александра Васильевича Соколова и передал все слышанное им от Дарьи Федоровны. Не прошло часа времени, как в Рычах всем уже было известно, что в саду Анфисы Ивановны прошлого ночью садовник Брагин видел двух крокодилов, самца и самку, собиравшихся класть яйца. Весть эта дошла и до г. Знаменского, успевшего уже кое-что прочесть из полученных от Вольфа книг, и хотя относительно ловли крокодилов он ничего подходящего к делу не почерпнул, но тем не менее, обдумав серьезно предпринятое им, он составил довольно подробный план действий, каковым и порешил руководствоваться. Он убедился, что способы, до сего времени употреблявшиеся им для поимки крокодила, не достигали цели и потому оказались неприменимыми. Мужики, которых он обыкновенно приглашал, под конец напивались всегда до того, что теряли всякое сознание и забывали не только про крокодила, но даже не понимали, что именно творилось с ними самими!.. Следовательно, чтобы достигнуть цели, необходимо было продумать что-нибудь другое: подыскать людей, которые относились бы к делу с подобающею серьезностью и которые не напивались бы до положения риз. Только тогда, при такой обстановке, можно будет ожидать благоприятных результатов.
   Как только г. Знаменский додумался до этого, так в ту же минуту вспомнил недавно прочтенную им в "Сыне отечества" статью об ученых обществах Германии, Англии и Франции. Он вспомнил, что нечто подобное происходило на съездах немецких естествоиспытателей; что ежегодные съезды эти стали же более и более принимать характер увеселительных собраний, так что специальная цель, в сравнении с празднествами, играла лишь незначительную роль. Поэтому сделалось необходимым устроить отдельные частные съезды, посвященные какой-нибудь отдельной отрасли естествознания, и пригласить к этому делу людей серьезных и любящих науку. Каких результатов достигло этим общество естествоиспытателей, ясно доказывает происходивший в университетском городе Иене, над председательством профессора Цителли, из Мюнхена, съезд немецких антропологов и геологов. Ни Вирхов из Берлина, ни Декен и Шафгаузен из Бонна, ни Фрас и Хельдер из Штуттгарта, ни Кольман и Иоганнес Ранке из Мюнхена, никто из них на съезде этом не помышлял об увеселениях, а напротив, со всею энергией преследовали предпринятую ими на себя задачу. Итак, ясно, что следует воспользоваться примером немецких ученых, образовать общество с известною целию и выбрать членами этого общества людей более или менее благоразумных.
   Разобрав и обдумав эту мысль, г. Знаменский отправился осуществлять ее в лавку Александра Васильевича Соколова. На счастье г. Знаменского, вся интеллигенция села Рычей как раз была в то время в лавке и беседовала о появившихся в саду Столбиковой крокодилах. Тут был и фельдшер Нирьют, и известный капиталист Кузьма Васильевич Чурносов, Иван Максимович, ветеринар Капитон А

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 224 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа