Главная » Книги

Салиас Евгений Андреевич - Француз, Страница 6

Салиас Евгений Андреевич - Француз


1 2 3 4 5 6 7 8

желаешь смерти одному, а помрет другой или помрешь сама.
   Наутро ее ожидал сюрприз.
   Софья согласилась когда-то на просьбу генерала-барона остаться в доме, заняться хозяйством, нанять людей, чтобы покупать провизию, готовить кушанье, а затем достать швей и прачек. Она все это разыскала, наняла, и все шло на лад. Нанятые ею люди, видя, что барышня, им хотя незнакомая, но все-таки своя - русская, не боится французов и взялась хозяйничать для них, тоже совершенно спокойно занялись своим делом. Не жалованье было дорого, а спокойствие и безопасность. Все они знали, что в доме, где стоят генералы, их никто из солдат не тронет, не обидит.
   Посредником между Софьей и нанятой прислугой был, конечно, Мержвинский. Он всякий день приходил к Софье и объяснялся с ней ломаным русским языком, иногда заводил речь по-французски, но она с трудом понимала его и удивлялась, не зная, что этот офицер-француз - подложный француз. Она не могла объяснить себе, почему он так странно говорит, не так, как говорила княжна и ее гувернантка, и, конечно, не так, как говорят генералы и тот же Маньяр.
   Наутро в полдень в дверь Софьи постучали. Так как всегда все двери были заперты на ключ, когда она была в своих комнатах, то она пошла отворять, но прежде спросила:
   - Кто там?
   Обыкновенно она получала ответ: "Это я, пани!" Почему француз дал ей это прозвище - пани, она не знала. На этот раз вместо слов "я, пани" она услышала тихий голос, говорящий:
   - Мержвинский!
   - Что? - окликнула она снова.
   - Мержвинский,- повторил голос.
   И Софья вспомнила, что это была фамилия офицера. Она отворила дверь и отступила на шаг. Перед ней стоял и смеялся Маньяр.
   - Вот сюрприз, который я готовил вам, mademoiselle Sophie! Отныне посредником буду я и объясняться по хозяйству вы будете со мной. Надеюсь, что вы не жалеете господина Мержвинского? На первый раз позвольте вас предупредить, что я сейчас пришлю с солдатом белье, которое попрошу вас приказать починить, и, кроме того, пришлю полотно, из которого надо будет скроить и сшить несколько сорочек: для генерала, для барона и для меня. Ну что же, вам неприятно то, что я надумал, чтобы легче и чаще видеть вас?
   - Нет, конечно, нет! - отозвалась Софья.
   - В таком случае докажите мне это, примите меня в ваших комнатах.
   Софья молча отстранилась от двери, пропустила Маньяра и прошла с ним во вторую комнату, служившую гостиной для княжны.
   Они уселись, и Маньяр после нескольких слов о Москве, о продолжающихся страшных пожарах, о том, что провизию все труднее доставать, что солдаты уже начинают грабить, а начальство начинает немножко голодать, стал расспрашивать Софью, кто она, московская ли обывательница или случайно попала в Москву.
   Софья рассказала все, кроме, конечно, ее рокового и нелепого брака накануне вступления французов в Москву, и снова подтвердила, что она незамужняя. Маньяр просидел не долго, так как должен был скакать по поручению генерала в Кремль. Но зато в тот же день вечером он снова постучался в дверь Софьи. Она впустила его, и на этот раз они пробеседовали часа два.
   Когда Маньяр поднялся уходить, то спросил:
   - Теперь вы окончательно успокоились, не будете меня опасаться?
   - О, нет! - воскликнула она смеясь.
   - Теперь я могу бывать у вас, когда мне вздумается: и днем, и вечером?
   - Когда хотите! Я не только вас не боюсь, но я теперь спокойно сплю по ночам. Теперь я знаю, что если бы ночью я стала кричать или звать на помощь, то вы услышите и броситесь сейчас же спасать меня.
   - О, в этом вы можете быть совершенно уверены! - горячо воскликнул офицер.- Скажу более: я не отвечаю за то, что в известную минуту я не обнажу оружия против собственных соотечественников и сослуживцев. Не знаю, что творится,- прибавил вдруг Маньяр слегка дрогнувшим голосом.- Видно, мы переживаем особенные, ужасные времена, в которые живется поневоле иначе. Я вас знаю, собственно, мало, а между тем мне кажется, что я знаю уже целый год. Если вы не верите моим словам, то верьте моему лицу, верьте моему голосу, который, я чувствую, не мой обыкновенный голос.
   Действительно, Софья должна была поверить тому, что слышала. Она протянула руку, офицер пожал ее, потом поднес к губам и три раза поцеловал. Но она не двинулась, не отдернула руки.
   Когда Маньяр поднял голову и взглянул на нее, лицо его осветилось радостью... Взгляд Софьи сказал ему что-то, от чего сердце дрогнуло и шибко забилось.
  

XXIV

  
   Со следующего дня после вечера, проведенного с Маньяром, жизнь Софьи в доме Глебовых переменилась. Маньяр с ее позволения объяснил обоим генералам, что mademoiselle Sophie, занимающаяся их хозяйством, принадлежит к богатой семье московских de bons bourgeois {Обывателей (фр.).} со средствами, так как ее отец - фабрикант. Но главное в том, что она отлично говорит по-французски и скрывала это из боязни. Разумеется, не только генералы, но даже и Клервиль решили тотчас не делать из красавицы простую femme de ménage {Домашнюю работницу (фр.).}.
   Так как в этот день обитатели глебовского дома были свободнее, то барон вызвался объясниться с mademoiselle Sophie. Он поднялся наверх в сопровождении Маньяра, точно так же постучал в дверь, и когда Софья впустила его, а Маньяр удалился, то барон попросил позволения сесть и выслушать его.
   Он объяснил Софье, что она напрасно опасалась их, напрасно скрывала, что говорит по-французски свободно, и напрасно заставила их невежливым образом третировать ее, обращаться с ней, как с женщиной из простонародья.
   - Ваша личность находится отныне под моим особым покровительством, а ближайшим защитником вашим будет Маньяр, который, кстати сказать,- может быть, я и ошибаюсь,- несколько неравнодушен к вам. Я этому не дивлюсь... Достаточно взглянуть на вас, чтобы это показалось очень простым и легким делом. Я являюсь просить вас, продолжая заниматься хозяйством и нашими домашними делами, сделать нам одолжение ежедневно обедать вместе с нами. А когда мы вечером свободны, то и украшать нашу гостиную внизу. Вы нам можете сообщить много интересного о вашей стране, ваших обычаях. О том, что намерены предпринимать ваши военачальники и маршалы, этого мы у вас спрашивать не будем, не желая делать из вас изменницу отечества. Но ведь этого всего вы сами, живя здесь, знать не можете. Скажите, например, можете ли вы указать нам, где находится граф Растопчин, голову которого мы оценили и за которую император готов бы был дать вчетверо дороже. То есть наш император, а не ваш, не Александр,- рассмеялся барон.- Знаете ли вы, где скрывается Растопчин?
   - Совершенно не знаю! - отозвалась Софья, удивляясь.
   - Ну, вот видите! Я и говорю, что изменницей своего отечества вы быть не можете. Но вы можете всегда пояснить нам многое, чего мы здесь не понимаем. Итак, согласны ли вы сделать нам честь ежедневно кушать с нами, а иногда посидеть немножко и вечером? Нам между собой окончательно не о чем говорить, а с вами мы можем беседовать по целым часам.
   Разумеется, Софья согласилась. И с этого дня ее исключительное положение в доме, занятом неприятелем, стало более простым и хотя странным, но приятным. После всякого обеда, где она хозяйничала, разливала суп, раскладывала куски мяса по тарелкам и оживленно беседовала, она уходила к себе довольная.
   После вечерней беседы, при которой по ее предложению появился самовар, делался чай и кофе, она возвращалась к себе довольная. Не прошло двух-трех дней, и она сделала новое открытие, узнала невероятную новость - узнала и испугалась! Она почувствовала, что с тех пор, что живет на свете, никогда не была так счастлива, как теперь.
   Сидя за столом или вечером, за маленьким столиком с самоваром, она разговаривала с пятью, иногда с десятью и более человек, так как у генерала бывали гости. Иногда они беседовали, а то и спорили между собой, и, прислушиваясь, Софья узнавала много и много нового и любопытного. От этих людей и их разговоров веяло чем-то иным, страшно чуждым ее обстановке в семье на Девичьем поле, но вместе с тем чем-то, что было привлекательным.
   Маньяр мало разговаривал с ней при своих товарищах. Он будто скрывал от них те отношения, которые завязались между ним и их русской сожительницей и хозяйкой. Но зато когда Софья около девяти часов вечера удалялась к себе наверх, то она уже не запирала не только трех дверей, но не запирала ни единой.
   И через несколько минут, иногда через полчаса слышалась легкая, осторожная походка, и к ней являлся Маньяр и оставался по часу и по два. И здесь начинались другие разговоры... Они не касались наполеоновских войн и сражений, планов и проектов устройства России, разделения ее на департаменты, введения французских законов, вступления на престол всероссийский кого-либо из родственников Наполеона или из любимцев-маршалов. Беседы были иные!.. Разумеется, эти вечерние беседы вскоре же потеряли свой сдержанный характер, и однажды, недели через две после первого знакомства, Маньяр горячо высказал то чувство, которое овладело им внезапно и быстро. Софья, смущенная, но счастливая, ничего не отвечала, но выдала себя и доказала капитану, что равно любит его взаимно.
   Когда офицер очутился у ее ног и безумно целовал ее руки, Софья охватила его голову и прильнула к лицу его с горячим поцелуем.
   Но через несколько мгновений она воскликнула отчаянно:
   - Но что же будет из этого?
   - Как что? Ты будешь моей женой,- отозвался нежно Маньяр.- Я честный человек и слишком люблю тебя, чтобы поступить жестоко и подло.
   - Это невозможно! Брак невозможен!
   - Твои родные?.. Но что же тебе до них? Когда армия двинется обратно в отечество, ты последуешь за мной... А пока твой отец не посмеет ничего... Мы завоеватели.
   - Нет. Нет... Не в этом дело! - грустно ответила Софья.
   - Что же?
   - Я не могу... Я даже сказать не могу, что помехой нашему браку.
   - В Москве мы можем обвенчаться так же, как ежели бы были во Франции... Наконец, мы обвенчаемся по твоему обряду. Я не отнесусь святотатственно к твоей религии. Повторяю тебе: я люблю тебя! И я честный человек!
   Софья колебалась, сказать ли правду, и решилась не говорить.
   "Успеется. После. Не теперь!" - думала она.
   Разумеется, через три дня после этого признания в любви Софья созналась во всем: и в венчании, и в побеге через несколько часов после обряда.
   Маньяр не сразу, но поверил всему и стал утешать ее тем, что они обвенчаются только по католическому обряду. И греха не будет.
   Впрочем, Софья уже настолько любила "врага и супостата", что рассуждать вскоре стало поздно. Она решилась и согласилась на все, только прибавила, что, если Маньяр ее обманет и бросит, она убьет себя на его глазах.
  

XXV

  
   Верстах в сорока от Москвы, в богатой вотчине, где большой барский дом смахивал на дворец, а в саду виднелись фонтаны и статуи, стояла сотня казаков и, кроме того, две сотни охотников. Целый полк богача-помещика, на его счет одетый и вооруженный.
   В красивых мундирах, вроде гусарских, эта дружина была молодец к молодцу. Сначала она скучала, простояла без дела, но вскоре и дружине, и казакам дела было много. Ежедневно отправлялись они отрядом или врассыпную и действовали на славу. Они делали то же, чем прославились Давыдов и Фигнер.
   В числе дружинников был молодец Андрей Рябов и был один молодой рядовой, которого все знали в лицо за его удивительную женоподобную красоту и за скромность.
   Этот красивый ратник был первым другом Андрея. Они почти не разлучались ни дома, ни в экспедициях на неприятеля. И немудрено. Этот красивый рядовой был не кто иной, как Ольга Хренова. Младшая сестра оказалась еще отважнее старшей. Это удивительное происшествие случилось как-то замечательно просто.
   В смутные дни, когда Хренов делал в своей квартире стену, чтобы скрыть все, что подороже из имущества, его семья собиралась бежать из Москвы. Ольга, по своему обычаю, продолжала бегать из дому, чтобы повидаться с возлюбленным, и, как всегда, вплавь, через Москву-реку.
   Она надеялась при этом иметь какие-нибудь вести о сестре, которая уже ушла от кабатчицы и должна была наведаться к Андрею или дать знать, где она, чтобы сестры могли повидаться.
   Два-три раза побывала Ольга у Андрея, но вестей о сестре не было никаких.
   Однажды, когда она снова явилась, поступивший в дружину графа Маминова Андрей сообщил ей, что Софья обещалась через посланную бабу побывать к вечеру. Ольга осталась ждать.
   В этот вечер Москва узнала, что неприятель уже под стенами города, у застав, и что завтра утром он войдет в Москву.
   Не дождавшись сестры, Ольга пустилась домой, переплыла опять речку, оделась и пустилась бегом через Девичье поле, чтобы поспешить, но и ради того, чтобы согреться, так как вода была страшно холодная.
   Прибежав домой, она ахнула и оторопела. Все было пусто. Семья - вероятно, ввиду тех же слухов, что француз у застав,- уже исчезла, не дождавшись ее. Ольга долго простояла на одном месте, пораженная, затем вошла в дом и стала звать кого-либо. На ее крик явилось наконец несколько человек рабочих, которые объяснили ей, что хозяин со всей семьей и с подводами выехал и что все очень печалились, где Ольга Ермолаевна. Выехать они должны были в Сокольники, там переночевать, а затем двинуться далее.
   В первую минуту Ольга решилась было идти пешком ночью через всю Москву и настигнуть семью в Сокольниках, так как она знала, где они должны остановиться. Но затем, Бог весть почему, посидев с четверть часа в пустом доме, она встала, перекрестилась, вышла из дому и пустилась бежать через Девичье поле к тому самому месту, где была час назад.
   Снова через холодную воду переплыла она, снова озябла, но весело пустилась в гору.
   Разумеется, она осталась в семье Андрея и с этой семьей собиралась наутро тоже бежать куда-нибудь. Но в этот вечер влюбленные долго пробеседовали, засиделись далеко за полночь, и судьба Ольги была решена... Она не могла себе представить, что ее возлюбленный, поступивший в дружину графа Маминова, будет теперь ежедневно подвергаться всякой опасности, а она будет вдалеке от него.
   - Вот бы тебе перерядиться да в нашу дружину тоже записаться! Это дело у нас теперь в два часа времени оборудуют! - сказал Андрей полушутя.
   Ольга вздрогнула, вскочила с места, поглядела на Андрея широко раскрытыми глазами, и вдруг лицо ее засветилось.
   - Ты в шутку, а я и впрямь! Быть так!
   - Что ты! Что ты! Господь с тобой! - отмахнулся Андрей.- Нешто это возможно!
   А между тем через два дня все было сделано и даже не казалось теперь ни Андрею, ни Ольге диковинным. Слух ходил по Москве, да и по всей России, что в числе охотников в разных дворянских дружинах есть немало удалых девиц и женщин. Слух ходил, что есть и герой, которого звать Александрой. Молодая девица-дворянка служит в гусарах и уже отличилась в битвах.
   Теперь Ольга боялась только одного: чтобы ее тайна не раскрылась и чтобы командир дружины не заставил ее покинуть строй. Но вскоре она успокоилась. Оказалось, что в дружине уже давно подозревают, что она не молодец, смелый парень, а женщина, и что даже сам командир думает это. А между тем ее не трогают, а обходятся с ней еще ласковее.
   Вскоре француз стал заглядывать из Москвы; дружина графа Маминова чуть не ежедневно ловила и била мародеров и даже имела серьезные стычки и маленькие битвы. Ольга тоже отправлялась всегда и была всюду рядом с Андреем. И уже раза два молодому ратнику пришлось, защищаясь, защищать и возлюбленную, которая хотя умела палить из своего пистолета, но не умела действовать саблей.
   Но они были глубоко убеждены, что никакой беды с ними не приключится. Пройдут лихие времена, и тогда они обвенчаются и заживут мирно и счастливо.
   - Разве может Ермолай Прокофьевич воспротивиться и командовать над ратником, который бывал в битвах! - шутил Андрей.
  

XXVI

  
   Жизнь в доме Глебова шла просто и мирно. Софья была как бы в семье родственников.
   Барон Салерм знал, в каких отношениях она находится с Маньяром, и знал, что капитан поступит честно.
   Мартинэ судил по-своему и был уверен, что капитан после cette bonne fortune {Удобного случая (фр.).} бросит русскую.
   Во всяком случае, всем жилось от присутствия красавицы хозяйки весело и приятно.
   Только одно обстоятельство явилось облачком в их существовании. Молодой Клервиль вдруг опасно заболел и лежал в бреду.
   Но однажды разразилась беда, которую можно было ожидать, а между тем никто не ожидал. Вероятно, вновь нанятый Софьей в дом дворник принес всем несчастье.
   Через три дня после появления этого дворника по имени Федот среди ночи загорелся чердак, и с такой силой и быстротой, как будто бы там был склад горючих веществ.
   На рассвете генералы, офицеры и солдаты, обитавшие вместе, были на улице и рассыпались по Москве искать угол, чтобы приютиться...
   Через день Салерм и Мартинэ уже не знали ничего друг про друга, где кто пристроился в Москве.
   Маньяр и Софья поселились отдельно вдвоем, вдалеке от барона, и были рады, что случился пожар. Им было лучше теперь одним с громадным Пижанно для услуг.
   Мартинэ и Мержвинский попали на Покровку.
   Бретонец Колен исчез совсем.
   Фистокки, которому очень не нравился грубый генерал, предпочел искать убежище вместе с добрым офицером, который был болен, хотя чувствовал себя несколько лучше. Разумеется, больной Клервиль постарался перебраться как можно ближе. Фистокки при помощи, конечно, Федота разыскал поблизости, на Малой Дмитровке, небольшой каменный домик в две комнаты, который стоял теперь среди груды развалин, головней, угольев и пепла. Домик уцелел будто чудом, и теперь нельзя было даже понять, к которому из черных пространств с развалинами, заменявших дома, домик принадлежал. Это была, собственно, баня.
   Клервиль пристроился кое-как, надеясь, что через два-три дня ему будет лучше - и тогда он переберется или к своему начальнику, или к кому-либо из знакомых. Однако болезнь не уступала. По ночам молодой человек бредил, как и в первые дни болезни, зато теперь он и днем постоянно дремал.
   Фистокки ходил за ним плохо и часто исчезал из дому. Федот, напротив, ухаживал за молодым французским барином и нравился Клервилю своим добродушным лицом и услужливостью.
   Раза два или три больного навестил Мержвинский, рассказал ему, что в Москве окончательно становится невтерпеж, что теперь уже почти весь город выгорел, а главное, не только нет провианта и нельзя достать никакой провизии, но что даже генералы начинают подумывать о том, как завтра пообедать.
   - Пожалуй, придется уходить из Москвы! - сказал Мержвинский.- Начинают толковать, что мы двинемся на юг...
   - Куда? - спросил Клервиль.
   - На юг России, в Украину! Там и теплее будет, и голодать мы не будем.
   - Я бы рад был прежде всего уйти из этого дыма.
   - А вот вы поскорей выздоравливайте, а то двинется армия, придется вас в телеге везти в обозе. А по этим дорогам такой экипаж, как телега,- вы не знаете, что это такое! Немножко лучше, чем быть под картечью. Выздоравливайте скорей!
   После этого визита Мержвинский уже не появлялся, зато Клервиль чувствовал себя несколько лучше.
   Так прошла неделя. Фистокки, добывавший неведомо где кое-что для Клервиля, однажды исчез из дому, и о нем не было ни слуху ни духу. Зато русский мужик добродушным образом ухаживал за французским барином. Но была одна беда: выздоравливающий Клервиль чувствовал все усиливающийся голод, а есть было нечего.
   Федот понимал только одно: что барину кушать хочется, но ничего другого, что объяснял Клервиль, он, конечно, понять не мог. Молодой человек давал ему поручения разыскать квартиру кого-либо из маршалов, разузнать адрес генерала Мартинэ, чтобы видеть Мержвинского и просить его побывать. Но разумеется, Федот ничего этого понять не мог, и Клервилю оставалось только утешаться тем, что он чувствует себя все лучше.
   Хотя в нем была еще сильная слабость, по ночам нечто вроде легкой лихорадки, иногда и легкий бред, но все-таки целыми часами он чувствовал себя гораздо крепче. Ясно было, что он выздоравливает. Если так пройдет еще с неделю, то, очевидно, он поднимется на ноги и сам разыщет своего начальника.
   Однако иногда нетерпение брало молодого человека. Он изумлялся, что Мержвинский нейдет и что вообще генерал Мартинэ не обращает никакого внимания на своего больного адъютанта и не присылает какого-нибудь солдата справиться, в каком он положении. Если бы не этот мужик, который приносил ему какие-то лепешки, то он бы буквально умер с голоду. Да и денщик хорош! Негодный итальянец, очевидно, пьянствует или грабит.
   Наконец однажды около полудня Федот не вошел в комнату больного, а вбежал радостный и что-то затараторил. Клервиль понимал, что мужик счастлив и доволен, но почему - он, конечно, понять не мог. Через полчаса всякой мимики, на которую только был способен Федот, ему удалось объяснить Клервилю нечто, что поразило молодого человека. Он сначала поверил, потом решил, что мужик выдумывает, а затем снова поверил.
   Известие это заключалось в том, что армия их покидает Москву.
   "Стало быть, они идут, как говорил Мержвинский, на юг России. А он? Он остается в Москве, он, стало быть, будет военнопленным... А что, если враг, разъяренный и рассвирепевший, станет мстить тем, что будет расстреливать всех военнопленных?"
   Клервиль, продумавши около часу, решился, поднялся и стал одеваться. Он хотел, несмотря на свою слабость, выбраться из своей странной квартиры с громадной печкой, с какими-то лавками под потолком и отправиться разыскивать в город кого-либо из старших военачальников. Наконец, увидеть собственными глазами и убедиться, что этот добрый мужик не лжет.
   Клервиль кое-как оделся, вышел из бани, но, пройдя несколько шагов, вдруг ослабел, поневоле присел на землю, на груду угля, и лишился сознания... Когда он пришел в себя, то понял, что с ним сделался обморок. Он лежал, а не сидел, а над ним на корточках сидел Федот и что-то жалостно толковал.
   Клервиль через силу поднялся, при помощи мужика вернулся снова в свою странную квартиру и лег на лавку, но уже не раздевался.
   Попытка обошлась дорого. Снова сильная слабость сказывалась во всем теле, и через несколько времени - сколько, Клервиль не знал - он понял, что снова дремлет, лежит в легком жару и бредит вслух. Однако вечером сказался голод, и Федот по его условленному знаку дал ему две лепешки.
   На другой день Клервиль чувствовал себя гораздо лучше и бодрее. Ему казалось, что на этот раз, если он решится выйти, то доберется до центра города. А найдя кого-либо из своих главных начальников, он пристроится с ними вместе. Но молодой человек решил обождать, чтобы попытаться с меньшим риском.
   В этот же день случилось нечто необычное. Федот исчез из дому, и весь день Клервиль пролежал один-одинехонек. Ему хотелось пить, а где достать воды - он не знал. К вечеру его начал мучить голод. Разумеется, вследствие жажды и голода он снова чувствовал себя хуже. Вечером Федот все-таки не появился, и всю ночь было тихо в маленькой бане.
  

XXVII

  
   Священник отец Иван и его семья, а равно и крестьяне поселка под Девичьим монастырем жили в вечном страхе и днем и ночью. Хотя они были почти вне Москвы, но тем не менее и у них всякий день бывали гости непрошеные. Все, что можно было унести,- было унесено. Не раз каждый из обитателей, от старика священника до последнего мужика, бывали на волоске от смерти.
   Причина была всегда та же самая: мародеры требовали или денег, или хлеба. Денег ни у кого уже не было, последнее было отдано ввиду угроз. Что касается хлеба, то у каждого маленькое количество муки или ночью запеченный хлеб были спрятаны.
   Отец Иван смерти, конечно, не страшился и сначала боялся только за своих - за больного сына и за девочку Любу, но затем кончил тем, что стал говорить:
   - Что же, и всех нас убьют... Что делать, времена такие! Тысячи христиан православных, ратников и воинов убиты в сражениях, ну, и мы за ними пойдем.
   Главная забота отца Ивана была сохранить церковное имущество, всю утварь. Все это было давно зарыто, и холмик над сундуками, где было все имущество храма, изображал могилу. Но вдруг до отца Ивана достиг слух, что француз смекнул, куда из всех храмов девались золотые и серебряные вещи.
   В нескольких церквах в Москве солдаты разрывали свежие могилы, над которыми не было памятников, и так как один раз им посчастливилось найти вместо гроба ящик с церковной утварью, слух распространился между ними. И теперь все чаще появлялись на кладбищах солдаты и разрывали могилы посвежее, без памятников.
   Отец Иван только и думал теперь что об этом. И наконец старик надумал нечто и успокоился.
   "Греха тут нет, а если и есть грех, Господь простит!"
   И старик даже порадовался своей хитрости.
   Однажды утром две бабы доставили в храм накануне умершего младенца. Священник отпел маленького покойника, а затем стал умолять обеих женщин помочь ему спасти церковное имущество.
   - Хотите, земно вам поклонюсь? - сказал отец Иван.
   И он объяснил женщинам, что младенчик может спасти от француза имущество и за это, уж конечно, прямо внидет в царствие небесное. Да и они обе по смерти за такое дело богоугодное удостоятся того же.
   Не объясняя, собственно, ничего, отец Иван попросил у них разрешения действовать так, как он надумал, и отпетого младенца оставить в церкви. Женщины согласились.
   Отец Иван дождался вечера и, позвав двух крестьян, разрыл яму, в которой были зарыты сундуки с церковной утварью, поставил немножко ниже уровня земли маленький гробик, насыпал кругом земли, но так, чтобы крышка гробика была видна.
   "Увидят они, что это могила маленького покойничка, и на ум, конечно, не придет вытаскивать гробик и рыться дальше..."
   Действительно, через несколько дней случилось то, чего и ожидал отец Иван. На кладбище явились солдаты и оглядели все. Увидя свежую могилу одного крестьянина, похороненного с неделю назад, они тотчас же разрыли ее и, наткнувшись на гроб, принялись искать другую свежую могилу. Таковая оказалась в конце кладбища, там была похоронена женщина, но уже с месяц назад. Поработав над этой могилой, они, конечно, не дорылись до самого трупа, а от сильного зловония бросили работу.
   Раза три прошли они мимо свежей могилы, где виднелся одним краем маленький гробик, но хитрость отца Ивана, конечно, им на ум не пришла. Приставать к священнику с вопросом, где вся церковная утварь, ризы с икон, они не стали. Они знали, как все священники отвечают одно и то же: что у них мало было чего, а что и было, то по приказу начальства выслано на подводах из Москвы еще прежде прихода неприятеля.
   После этого дня незваные гости появлялись реже. Говорили, что якобы француз собирается покидать Москву, уходить и что некоторые полки уже будто бы вышли через Серпуховские ворота.
   За все это грозное время отец Иван держал пятнадцатилетнюю Любу на чердаке. Там была устроена конурка, загороженная всяким хламом, битыми бочками. Каждый раз, что появлялись грабители и злодеи, Люба пряталась в свою конурку. Теперь, когда стало потише, отец Иван позволил девочке гулять, но не отдаляться много от дому. И вот однажды в сумерки, пока отец Иван сидел с Никифором, раздались отчаянные крики за их огородом. Они прислушались... Кричал женский голос. Они вышли на крыльцо, и теперь до их слуха достиг уже ясно отчаянный женский крик и вдобавок слово:
   - Дедушка... дедушка!..
   И старик, и его сын бросились на этот крик, но когда они добежали до огорода, в конце у плетня уже появились два мужика-крестьянина из прихожан. Люба, бледная как смерть, бежала к ним, а прихожане с кем-то барахтались. Оказалось, что на Любу напал француз, скрутил ей руки на спину, начал уже было вязать руки, и если бы не подоспевшие крестьяне, то она бы, конечно, не одолела солдата.
   Никифор взял за руку перепуганную насмерть Любу и увел в домик, а отец Иван пошел поглядеть на злодея. Негодяй был уже связан, но этот француз был таковым для двух крестьян, его накрывших, и для отца Ивана. В действительности это был бывший денщик генерала-бурбона итальянец Фистокки.
   Если бы солдаты, которые требовали и грабили только хлеб или только вино или, будучи сыты, требовали или грабили ценные вещи, то были и такие охотники-мародеры, как Фистокки, которые бросались только на женщин. Разумеется, теперь итальянец упал на колени и повторял:
   - Signori mii, Dio mio! {Господа мои, Бог мой! (итал.).}
   - Ладно, ладно,- говорил один из крестьян.- Сидор милый! Или не милый, или другой какой! Все одно! Много мы от вас натерпелись. Благо темно, да ты один, так надо нам душу отвести.
   - Что вы хотите делать? - спросил отец Иван.
   - Как что? Вестимое дело, хоть одного похерить! Мало они нас мучают, и мы теперь хоть одного похерим!
   Отец Иван вздохнул и вымолвил:
   - Ох, братцы, я бы отпустил!
   - Что ты, что ты, отец Иван! - воскликнул один из них.
   - Право, отпустил бы! Пускай они нас мучают и умерщвляют, а мы по-божески должны прощать, а не то что око за око.
   - Ну нет, прости, отец Иван, а эфтого нельзя! - сказал един из двух мужиков и прибавил: - Берись, Матвей, тащи!
   И оба мужика, повалив Фистокки, схватили его за ноги к потащили в сторону мимо кустов, прилегавших к Москве-реке. Фистокки отчаянно кричал, но в таком глухом месте никто из его товарищей не мог бы прийти к нему на помощь.
   Оба мужика поскидали портки и рубашки и, ухватив итальянца, втащили его в реку. Когда они были уже по грудь в воде, то взялись усерднее и закупали итальянца. Когда он исчез под водой, они вернулись на берег, оделись, но долго стояли на месте и наблюдали.
   - Нет! Когда всплывет, так уж поплывет, а не вылезет!- сказал один из них.
  

XXVIII

  
   Между тем, едва только Люба успокоилась и окончательно пришла в себя, у отца Ивана оказался нежданный гость, пришедший пешком, босоногий, в рваной одежде и в каком-то шлыке на голове. Не сразу и признал его священник. Это был Иван Семенович Живов.
   Оказалось, что богач пришел не зря. Он улыбался, лицо его радостно сдяло, и он объяснил отцу Ивану, что как только стемнеет совсем, то они порадуются зрелищу, которое представится их глазам. Будет гореть фабрика и все строение купца Хренова, которое Живов купил и уже отрядил человека, чтобы устроить веселый праздник с красным петухом.
   В доме и строениях Хренова помещался маршал Даву со своим штабом. Было известно в Москве, что этот Даву был самый жестокий из всех главных командиров неприятельской армии. Между прочим, он почти ежедневно расстреливал москвичей, которых ловили как поджигателей.
   - Ну, вот, я прослышал про это,- объяснил Живов,- и до него добираюсь! Много я люминаций устроил по Москве с Божьей помощью, а уж лучше этой ни одной у меня не было. И человека я достал ловкого, и пятьсот рублей ему дал, да еще пятьсот обещал. Вот, Бог милостив, часика через два будет тут, отец Иван, светло как днем, а затем прибежит мой малый за получением второй полтыщи рублей. Вот она у меня в кармане. Заготовлена.
   И Живов, достав из кафтана перевязанную шнурком пачку ассигнаций, показал ее священнику.
   Просидев около часу, Живов стал менее весел. По его расчету пожар на хреновской фабрике, подготовленный довольно хитро с трех сторон, должен бы был уже начаться. От нетерпения Живов вышел на улицу и сел на лавочке. К нему присоединился и священник и стал расспрашивать, как он устроил это дело.
   Живов, взволнованный, что дело затягивается, передал кратко, что малый, которого он нанял, не русский, а из французской армии, но лопочет довольно изрядно по-русски. Ходит он в ихнем мундире, стало быть, на него подозрений француз иметь не может, как на своего брата. А между тем этот самый диковинный француз взялся за большие деньги поджечь маршала Даву, с тем условием, чтобы Живов был поблизости, в назначенном месте, и чтобы он мог тотчас же прийти за деньгами.
   Живов, не доверяя наемному французу, сам в виде нищего побывал во дворе, видел даже самого маршала Даву, как тот садился на коня, и видел то, что его малый подготовил.
   Живов собрался рассказать подробно, как, что и где в хреновских строениях прилажено для поджога, но в это время раздался топот и стал приближаться.
   Среди полной темноты и в такое позднее время подобное было необычным явлением. И Живов, и отец Иван равно дивились. Через несколько минут уже перед самым домиком священника осадили лошадей с дюжину всадников. Когда всадники спешились, кроме одного, Живов различил солдатские мундиры и один офицерский.
   Между тем офицер пристально поглядел в лицо двух стариков, а затем что-то приказал.
   Из кучки всадников двинулся вперед и приблизился солдат, на голове которого не было никакого кивера, а руки были скручены. Его толкнули прямо на старика. Живов обмер... Это был его наемник.
   Живов ждал, что будет дальше, уже не надеясь на спасение...
   - Эти ли? - спросил офицер по-французски.
   - Да, вот этот! - дрожащим голосом отвечал скрученный по рукам Мержвинский.
   - Верно ли? Не ошибаетесь ли вы?
   - Верно! Впрочем, на это есть доказательство. Как я вам говорил. У него в кармане. Обыщите.
   - Правда! Взять его! - приказал офицер, когда в кармане старика нашлась пачка ассигнаций.
   Двее солдат схватили Живова, скрутили ему руки за спину, перевязали крепко, затем взмахнули его на лошадь.
   Отец Иван помертвел от страха за именитого богача и понял сразу, в чем дело. Затея несчастного Ивана Семеновича не удалась, да и сам он погиб из-за наивности сунуться сюда, чтобы полюбоваться пожаром и честным образом отдать награду. Конечно, этот не выдал, а сам попался.
   Через несколько минут Живов был уже в доме Хренова, где последний раз пировал на свадьбе Софьи. В той самой комнате, где они обедали, на тех же столах были разложены книги и бумаги и сидели офицеры в разных мундирах. Живова заставили подождать около часу. Он сидел бледный, со сверкающими глазами и говорил вслух:
   - Ну что же? Зато послужил царю, отечеству и матушке-Москве. И много делов наделал. Все горевал, куда мне девать мои деньги, ну, вот и привел Господь на них доброе дело сделать. Много их истратил, правда, много и осталось. Кабы знал, так не скряжничал бы, вовсю бы действовал!
   Наконец старика позвали. Офицер провел его в комнату, в которой обыкновенно сиживала всегда со своими шатуньями Марья Антоновна Хренова. Здесь за столом сидел сам маршал Даву, а у окошка стоял низенького роста офицер. Он оказался переводчиком-поляком, говорящим по-русски. Маршал говорил, офицер повторял то же самое по-русски, а затем переводил маршалу ответы Живова. Но беседа эта оказалась очень краткой.
   - Вы ли дали поручение поджечь все это строение и наняли для этого одного негодяя из наших?
   - Совершенно верно! - отвечал Живов.
   - Вы дали ему пятьсот ваших рублей, а по уговору должны были после пожара дать другие пятьсот?
   - Совершенно верно! - снова отвечал Живов.
   - Вы были так уверены в успехе, что даже не остались дома, а пришли полюбоваться на свою затею в дом какого-то тут священника? Так он сказывает?
   - Совершенно верно!- третий раз кратко, энергично повторил Жквов.
   - Вы знаете, что вас теперь ожидает, как поджигателя, потому что нанимающий жечь - тот же поджигатель?
   - Отлично знаю!- произнес Живов несколько глуше.- Но я должен прибавить, что я достоин казни и, вероятно, пощады мне не будет?
   - Конечно, нет! - воскликнул Даву и сухо рассмеялся.- Вас расстреляют, хотя вас бы следовало просто повесить, потому что вы не военный. Но мы не хотим рук марать. Наше дело - война. Если хотите, я прикажу вас зарубить саблями!
   - Это мне все равно! - отозвался Живов.- Скажите мне только сейчас же наверное, что мне не будет пощады. Дайте мне ваше честное слово военачальника.
   Маршал Даву несколько удивился и произнес:
   - Даю! Я не понимаю, чего вы хотите.
   - Я хочу знать наверное, что перемены не будет, что вы меня умертвите - так ли, сяк ли, сейчас же или завтра утром. Вот в этом я и прошу дать мне честное слово!
   - Даю же, даю!- нетерпеливо воскликнул маршал.- Наконец, я могу сейчас вам это доказать. Прикажу вас сейчас тут на дворе расстрелять. Что вам нужно?
   - Очень просто. Имея ваше честное слово, что через несколько времени я буду на том свете, мне нужно вам сказать, что если Москва сгорела и вам надо теперь, как ходят слухи, бежать из нее, то я заявляю вам... По крайней мере четверть Москвы, а по правде, по моему личному убеждению, половина Москвы сгорела по моей милости. Думайте, что я хвастаю!.. Мне это все равно...
   И Живов объяснил, что он миллионер и что более половины его состояния ушло на то, чтобы выкурить врага из Москвы...
   Это говорил босоногий старик, одетый нищим... Доказательств не было... Быть может, он полоумный... А тысяча рублей, данная Мержвинскому?
   Маршал Даву сообразил все, поверил всему и обернулся к офицеру:
   - Уведите его!.. И чтобы сейчас же было кончено.
   Через четверть часа среди ночи на берегу Москвы-реки, близ строения фабрики, появился взвод солдат.
   За ним между офицером и капралом пришел босоногий старик, одетый нищим.
   Его поставили у самого берега...
   Взвод выстроился в пятнадцати шагах от него... Одинокая фигура выделилась на светло-сером фоне реки.
   Раздалась команда... Грянул залп... Стоявший одиноко от всех повалился...
   Миллионер Иван Семенович Живов успел, однако, прочитать "Отче наш" и ушел спокоен, доволен собой...
  

XXIX

  
   Рано утром больной Клервиль, мучимый голодом и жаждой, открыл глаза от шороха и увидел что-то дикое... В первое мгновение он подумал, что фантазия больного мозга обманывает его, но затем убедился, что это действительность.
   Перед ним стояла очень высокая и очень худая женщина, вся в черном, даже голова ее была повязана черным платком. Лоб и подбородок спрятались в складках, и виднелись только большие, но странные глаза и длинный птичий нос. Она стояла сгорбившись, но при своем большом росте и худобе казалась все-таки очень высокой.
   Клервиль заговорил, спросил что-то. Она не шелохнулась, даже не моргнула, не только не ответила. И на одно мгновение Клервиль заметил, что эти глаза изменились и выражение малоумия сменилось выражением злобы. Губы ее шевельнулись, и она будто усмехнулась, но так, что молодой человек почувствовал дрожь в теле. Женщина эта - полукошмар наяву - повернулась и быстро вышла вон, как если бы вспомнила о каком деле.
   Это была Соломонидушка. Выйдя из бани, она нашла Федота, сидящего на ступеньках крылечка. Он, очевидно, с нетерпением ждал ее.
   - Ну что? - вымолвил он.- Видела?
   - Видела! Что же, что молодой? Нам что за дело! Ты должен Господу Богу и царю служить.
   Федот махнул рукой.
   - Что же?
   - Нет, баушка, ей-ей, не могу! Найди кого другого, мешать я не стану... Да я и уйти хочу, наведаться, что там у нас творится, где хозяева. Ну а сам я... Уволь... Не могу!
   Соломонидушка села около мужика, сорвала несколько полусухих листьев с куста, который рос около крылечка и Бог весть как уцелел, несмотря на окружающее пожарище. Старуха начала грызть листья и выплевывать, но видно было, что тя

Другие авторы
  • Измайлов Владимир Васильевич
  • Веселовский Юрий Алексеевич
  • Горбачевский Иван Иванович
  • Шмидт Петр Юльевич
  • Старостина Г.В.
  • Ковалевский Егор Петрович
  • Анненкова Прасковья Егоровна
  • Лукьянов Александр Александрович
  • Корнилович Александр Осипович
  • Лагарп Фредерик Сезар
  • Другие произведения
  • Квитка-Основьяненко Григорий Федорович - Г. Ф. Квитка: биобиблиографический очерк
  • По Эдгар Аллан - Рукопись, найденная в бутылке
  • Плеханов Георгий Валентинович - К шестидесятой годовщине смерти Гегеля
  • Иванов Александр Павлович - А. П. Иванов: краткая справка
  • Достоевский Федор Михайлович - А. Г. Достоевская. Дневник 1867 года
  • Кутузов Михаил Илларионович - Приказание М. И. Кутузова М. И. Платову об организации летучей почты до Москвы
  • Розанов Василий Васильевич - Люди нашего времени
  • Дитерихс Леонид Константинович - Василий Перов. Его жизнь и художественная деятельность
  • Одоевский Владимир Федорович - Князь В. Ф. Одоевский в критике и мемуарах
  • Мультатули - Саидья и Адинда
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 290 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа