Главная » Книги

Киплинг Джозеф Редьярд - Труды дня, Страница 7

Киплинг Джозеф Редьярд - Труды дня


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

сержант армии и собираю жуков на железнодорожном пути. Так всегда бывает, когда пробуешь объяснить что-нибудь англичанину.
  
  - А вы?
  
  - О, я ничего не говорил. Мне хотелось одного - уйти оттуда. Я заплатил штраф, купил новую шляпу и вернулся сюда на следующее утро раньше полудня. В доме было много народу, я сказал, что меня задержали против воли, и тогда они все вдруг стали вспоминать, что они обещались быть в других местах. Гакман, должно быть, видел драку на полотне и рассказал об этом. Я думаю, что они подумали: "Это совершенно по-американски", - черт бы их побрал! В первый раз в жизни я остановил поезд и никогда бы этого не сделал, не будь замешан жук. Их старым поездам не мешает иногда небольшая остановка.
  
  - Ну, теперь все прошло, - сказал я, еле сдерживая смех. - И ваше имя не попало в газеты. Все же это несколько по-английски.
  
  - Прошло! - яростно проворчал Вильтон. - Только началось! Неприятность с кондуктором представляла собой обыкновенное нападение - простое уголовное дело. Остановка поезда оказывается делом гражданским, а это совсем другое. Теперь меня преследуют за это!
  
  - Кто?
  
  - Да Большая Бухонианская дорога. В суде был человек, присланный от Компании, чтобы следить за ходом дела. Я сказал ему свою фамилию в укромном уголке, прежде чем купил шляпу, и... пойдемте-ка обедать, потом я покажу вам результаты этого разговора.
  
  Рассказ о том, что ему пришлось вытерпеть, привел Вильтона в очень раздраженное состояние духа, и не думаю, чтобы мой разговор мог успокоить его. Во время обедая, словно одержимый каким-то чисто дьявольским злорадством, с любовным упорством распространялся о некоторых запахах и звуках Нью-Йорка, воспоминание о которых особенно волнует душу тамошнего уроженца, находящегося за границей.
  
  Вильтон стал расспрашивать о своих прежних товарищах - членах различных клубов, владельцах рек, "ранчо" и судов, на которых плавают в свободное время, королей мясной биржи, железнодорожных, керосиновых и пшеничных. Когда подали зеленую мятную настойку, я дал ему особенно маслянистую отвратительную сигару из тех, которые продаются в освещенном электричеством, украшенном мозаикой и дорогими изображениями обнаженных фигур буфете Пандемониума. Вильтон жевал конец сигары несколько минут, прежде чем зажечь ее.
  
  Дворецкий оставил нас одних, камин в столовой с дубовыми панелями начал дымить.
  
  - Вот и это! - сказал он, яростно вороша угли, и я понял, что он хотел сказать. Нельзя устроить паровое отопление в домах, где жила королева Елизавета.
  
  Ровный шум ночного поезда, мчавшегося вниз в долину, напомнил мне о деле.
  
  - Ну, так что же насчет Большой Бухонианской? - спросил я.
  
  - Пойдемте в мой кабинет. Вот и все - пока.
  
  То была кучка писем цвета зельтерского порошка, дюймов девяти в длину, имевшая очень деловой вид.
  
  - Можете просмотреть это, - сказал Вильтон. - Я мог бы взять стул и красный флаг, пойти в Гайд-Парк и наговорить самых ужасных вещей про вашу королеву, проповедовать какую угодно анархию, и никто не обратил бы на это внимания. Полиция - черт бы ее побрал! - защитила бы меня, если бы я своей выходкой навлек на себя неприятность. Но за такой пустяк, что я махнул флагом и остановил маленький грязный скрипучий поезд, проходящий к тому же по моей собственной земле, на меня обрушивается вся британская конституция, словно я бросил бомбу! Я не понимаю этого.
  
  - Не более понимает и Британская Бухонианская дорога, по-видимому. Я перелистывал письма. Вот начальник движения пишет, что совершенно непонятно, как кто-либо мог... Боже мой, Вильтон, да вы действительно сделали это! - Я хихикнул, продолжая чтение.
  
  - Что тут смешного? - спросил хозяин.
  
  - Кажется, что вы или Говард за вас остановили северный поезд, идущий на юг в три часа сорок?
  
  - Еще бы мне не знать этого! Они все набросились на меня, начиная с машиниста.
  
  - Но ведь это поезд, идущий в три сорок, - "Индуна". Ведь вы, конечно, слышали об "Индуне" Большой Бухонианской дороги?
  
  - Как я могу, черт возьми, отличить один поезд от другого? Они идут почти через каждые две минуты?
  
  - Совершенно верно. Но ведь это была "Индуна", "единственный" поезд по всей линии. Он был пущен в начале шестидесятых годов и никогда не был остановлен.
  
  - Я знаю! Со времен пришествия Вильгельма Завоевателя или с того времени, когда король Карл прятался в его топке. Вы такой же, как все британцы. Если он ходил без остановки столько времени, то пора было остановить его раза два.
  
  Американец стал ясно проглядывать в Вильтоне, его маленькие руки с тонкими кистями беспокойно двигались.
  
  - Предположим, что вы остановили бы имперский экспресс или западный циклон?
  
  - Предполагаю. Я знаю Отиса Гарвея - или знал прежде. Я послал бы ему телеграмму, и он понял бы, что со мной произошла свинская штука. Это я говорил и здешней ископаемой британской компании.
  
  - Так вы отвечали на эти письма, не посоветовавшись с адвокатом?
  
  - Конечно отвечал.
  
  - О, моя благословенная страна! Продолжайте, Вильтон.
  
  - Я написал, что был бы очень рад видеть их председателя и объяснить ему все в трех словах, но это оказалось невозможным. По-видимому, их председатель какой-то бог. Он был слишком занят, и, ну можете прочесть сами, они потребовали объяснений. Смотритель станции Эмберли Ройяль, а он обычно пресмыкается передо мной, требовал объяснения, да поскорее. Главный инженер в св. Ботольфе требовал три или четыре объяснения, а лорд Муккамук, что смазывает локомотивы, требовал по объяснению каждый день. Я говорил им - говорил раз шестьдесят, что остановил их святой и священный поезд, потому что хотел войти в него.
  
  Теперь уже не оставалось никакого сомнения в национальности говорившего. Манера говорить, жестикулировать, двигаться, в которой он был так старательно выдрессирован, исчезла вместе с маской напускного хладнокровия. То был законный сын самого Молодого Народа, предшественниками которого были краснокожие индейцы. Его голос поднялся до высоких гортанных звуков людей его расы, заметных только тогда, когда они говорят под влиянием возбуждения. В его близко поставленных друг к другу глазах сменялось выражение ничем не объяснимого страха, неразумного раздражения, быстрого и бесцельного полета мыслей, ребяческой жажды немедленной мести и патетического изумления ребенка, ударявшегося головой о дурной, злой стол.
  
  А я знал, что с другой стороны стоит Компания, также не способная понимать что-либо, как и Вильтон.
  
  - Я мог бы три раза купить их старую дорогу, - пробормотал он, играя ножом для разрезания бумаги и беспокойно двигаясь на месте.
  
  - Надеюсь, вы не сказали им этого!
  
  Ответа не было, но, читая письма, я почувствовал, что Вильтон, должно быть, высказал много удивительных вещей. Большая Бухонианская сначала просила объяснения причины остановки "Индуны" и нашла некоторое легкомыслие в полученном ею ответе. Тогда она рекомендовала "мистеру В. Сердженту" прислать своего адвоката к ее адвокату для соблюдения всех юридических формальностей.
  
  - А вы не послали? - спросил я, подымая голову.
  
  - Нет. Они обращались со мной, как с ничего не понимающим щенком. В адвокате не было ни малейшей необходимости. Все дело устроилось бы в пять минут спокойного разговора.
  
  Я вернулся к корреспонденции. Большая Бухонианская сожалела, что спешные дела мешают кому-либо из директоров принять приглашение мистера В. Серджента приехать к нему и обсудить создавшееся положение. Большая Бухонианская старательно указывала, что ее действиями не руководит никакое враждебное чувство и что она не имеет в виду получение денег. Долг ее директоров требует защиты интересов их линии, а интересы эти не могут быть защищены, если будет установлен прецедент, в силу которого каждый из подданных королевы может остановить поезд во время его прохождения. Потом (это был новый раздел корреспонденции, так как дело касалось не менее пяти начальников департаментов) Компания допускала, что существует некоторое сомнение, имеющее основание, относительно характера обязанностей администрации при кризисах, происходящих с экспрессом, и дело должно быть решено судебным процессом, пока не будет вынесено авторитетное заключение - до Палаты лордов включительно, если окажется необходимым.
  
  - Это уж совсем убило меня, - сказал Вильтон, читавший письма, наклонясь над моим плечом. - Я знал, что в конце концов наткнусь на британскую конституцию. Палата лордов - Господи Боже мой! Да ведь я же не подданный королевы!
  
  - А я думал, что вы натурализовались здесь.
  
  Вильтон сильно покраснел и сказал, что многое должно измениться в британской конституции, прежде чем он решится подать прошение о принятии его в британское подданство.
  
  - Как это все нравится вам? - сказал он. - Не с ума ли они сошли там?
  
  - Не знаю. Вы совершили такой поступок, который никому не приходил раньше в голову, и Компания не знает, как поступить в этом случае. Я вижу, что они предлагают прислать своего адвоката и какое-то другое официальное лицо, чтобы поговорить частным образом. Вот еще другое письмо, где вам предлагается воздвигнуть четырнадцатифутовую стену вокруг сада и посыпать ее наверху битым стеклом.
  
  - Вот она, британская наглость! Человек, рекомендующий мне это (еще один надутый чиновник), говорит, что "я испытаю большое удовольствие, наблюдая, как стена с каждым днем будет подыматься все выше и выше". Представляли ли вы себе такую глупость? Я предлагал им достаточно денег, чтобы купить новые вагоны и дать пенсию трем поколениям машинистов, но, по-видимому, это не то, чего они желают. Они ожидают, что я пойду в Палату лордов, получу какое-то постановление, а в промежутке выстрою стены. Что, они не совсем сумасшедшие? Можно подумать, что я превратил в свою профессию остановку поездов. Как это я мог отличить их старую "Индуну" от обыкновенного поезда? Я сел в первый попавшийся поезд и уже достаточно отсидел и заплатил штраф.
  
  - Это за то, что вы поколотили кондуктора.
  
  - Он не имел права выбросить меня, когда я уже наполовину влез.
  
  - Что же вы теперь будете делать?
  
  - Их адвокат и другой чиновник (не доверяют они, что ли, своим служащим, что посылают их попарно) приезжают сегодня вечером. Я сказал им, что бываю занят до обеда, а потом они могут прислать хоть целое правление, если им будет легче от этого.
  
  Визиты после обеда, ради удовольствия или дела, обычны в маленьких американских городах, но не в Англии, где конец дня считается священным для каждого. Вильтон Серджент решительно поднял знамя восстания.
  
  - Неужели вас не поражает юмор вашего положения, Вильтон? - спросил я.
  
  - В чем тут юмор: американского гражданина - беднягу - ловят на удочку только потому, что он миллионер.
  
  Он помолчал немного и потом продолжал:
  
  - Конечно. Теперь я все понимаю, - он повернулся и с волнением взглянул на меня. - Ясно как день. Эти голубчики подводят мины, чтобы содрать с меня кожу.
  
  - Они определенно говорят, что им не нужно денег.
  
  - Это все для отвода глаз. Так же, как и их обращение ко мне: В. Серджент. Они отлично знают, кто я. Они знают, что я сын старика. Как это я раньше не подумал об этом.
  
  - Одну минуту, Вильтон. Если бы вы влезли на верхушку купола св. Павла и предложили награду любому англичанину, который мог бы сказать, кто был Мертон Серджент и что он такое, в Лондоне не найдется и двадцати человек, которые могли бы ответить.
  
  - Так это их островной провинциализм. Мне решительно все равно. Старик мог бы погубить Большую Бухонианскую ни за грош, в одну минуту. Боже мой, я сделаю это, серьезно! Я покажу им, что они не могут нападать на иностранца за то, что он остановил один из их маленьких жестяных поездов. А я еще тратил здесь, по крайней мере, по пятидесяти тысяч в год в течение четырех лет!
  
  Я был рад, что я не его адвокат. Я еще раз прочитал корреспонденцию, а именно письмо, в котором ему предлагалось - почти нежно, как мне показалось - выстроить четырнадцатифутовую кирпичную стену в конце сада, на середине письма меня поразила мысль, наполнившая меня злорадством.
  
  Лакей ввел двух гладко выбритых людей в сюртуках, серых брюках, не бойких на язык. Было почти девять часов, но они, казалось, только что вышли из ванны. Я не мог понять, почему старший и более высокий из них выразительно взглянул на меня и пожал мне руку с горячностью, не свойственной англичанам.
  
  - Это упрощает положение, - вполголоса сказал он и, видя, что я пристально и с удивлением смотрю на него, шепнул своему товарищу: - Боюсь, что мои услуги бесполезны. Может быть, мистер Фольсом переговорит с мистером Серджентом о деле.
  
  - Для этого-то я здесь, - сказал Вильтон.
  
  Юрист приятно улыбнулся и сказал, что не видит причины, почему бы не поговорить спокойно и не уладить дела в две минуты. Он сел напротив Вильтона с самым успокаивающим видом. Товарищ его вывел и меня на сцену. Таинственность усиливалась, но я кротко последовал за ним и услышал, что Вильтон говорит с беспокойным смехом:
  
  - У меня сделалась бессонница от этого дела, мистер Фольсом. Покончите с ним так или сяк, ради Бога!
  
  - А! Очень он страдал этим последнее время? - спросил меня мой сосед, предварительно откашлявшись.
  
  - Право, не могу сказать, - ответил я.
  
  - Так, вероятно, вы недавно приняли на себя это занятие?
  
  - Я приехал сегодня вечером. У меня, собственно, нет здесь никакого занятия.
  
  - Я понимаю. Только чтобы наблюдать за ходом событий... в случае...
  
  Он кивнул головой.
  
  - Вот именно. В наблюдении, в сущности, все мое занятие.
  
  Он снова слегка кашлянул и перешел к делу.
  
  - Ну, я спрашиваю только ради осведомления, находите вы эти идеи навязчивыми?
  
  - Какие идеи?
  
  - Или периодически изменяющимися? Это очень любопытно, но верно ли я понимаю, что тип их изменяется? Например, мистер Серджент верит, что он может купить Большую Бухонианскую дорогу.
  
  - Ведь он вам писал об этом?
  
  - Он сделал предложение Компании - на пол-листа бумаги из записной книжки. Неужели теперь он впал в другую крайность и считает себя в опасности сделаться нищим? Странная экономия в бумаге показывает, что какая-то идея в этом роде могла мелькнуть в его голове, две идеи могут уживаться вместе, но это нечасто бывает. Как вам известно, иллюзия богатства - мания величия, как называют это, кажется, наши друзья французы - обыкновенно исключает все другие.
  
  Я услышал слова Вильтона, говорившего в конце кабинета своим лучшим английским голосом:
  
  - Дорогой сэр, я уже двадцать раз объяснял вам, что хотел достать жука к обеду. Предположите, что вы оставили дома какой-нибудь важный документ.
  
  - Это проявление хитрости очень многозначительно, - пробормотал мой коллега. - Посмотрите, как он настаивает на своем объяснении.
  
  - Конечно, я очень рад встретиться с вами, но если бы вы прислали сюда к обеду вашего председателя, я покончил бы дело в полминуты. Я мог бы купить у него Бухонианскую, пока ваши клерки пересылали мне это.
  
  Вильтон тяжело опустил руки на синие и белые письма. Адвокат встал.
  
  - Говоря откровенно, - сказал он, - совершенно непонятно - даже если бы дело шло о самых важных документах, - как можно останавливать экспресс, идущий в три сорок, - "Индуну", нашу "Индуну", дорогой сэр.
  
  - Абсолютно непонятно! - повторил мой товарищ, потом, понизив голос, сказал мне: - Замечаете, снова навязчивая идея о богатстве. Меня призвали, когда он написал это. Видите, для Компании совершенно невозможно продолжать посылать свои поезда через владения человека, который в любую минуту может вообразить, что ему дано поручение с небес останавливать всякое движение. Если бы он направил нас к своему адвокату - но понятно, что этого он не захотел. Жаль, очень жаль. Он так молод. Между прочим, любопытно, не правда ли, подмечать полную уверенность в словах людей, страдающих этим - можно сказать, раздирающую душу, - и невозможность для них следить за последовательностью своих доводов.
  
  - Я не могу понять, чего вы желаете, - говорил Вильтон адвокату.
  
  - Она не должна быть более четырнадцати футов в высоту - действительно, удобное сооружение, а на солнечной стороне можно будет выращивать персики. - Адвокат говорил непрофессиональным тоном. - Мало что может быть приятнее, чем наблюдать, так сказать, за своим виноградником и фиговыми деревьями в полном цвету. Подумайте о прибылях и удовольствии, которые вы получите. Если бы вы нашли способ устроить это, мы обсудили бы все детали с вашим адвокатом, и возможно, что Компания взяла бы на себя часть издержек. Я надеюсь, что достаточно выяснил это дело. Если вы, дорогой сэр, заинтересуетесь постройкой стены и будете настолько любезны, что сообщите фамилии ваших поверенных, то уверяю вас, что вы не услышите больше ничего о Большой Бухонианской.
  
  - Но почему я должен обезобразить мою лужайку новой кирпичной стеной?
  
  - Серый камень чрезвычайно живописен.
  
  - Ну, серый камень так серый камень. Почему, черт возьми, я должен воздвигать вавилонские башни только потому, что я - один раз - задержал один из ваших поездов?
  
  - В его третьем письме были очень странные выражения, - шепнул мне на ухо мой собрат. - Морские впечатления сталкивались с сухопутными. В каком удивительном мире он жил и еще будет жить, прежде чем опустится занавес. И такой молодой, такой молодой!
  
  - Ну, если желаете, чтобы сказал вам на чистом английском языке, я готов, скорее, на все, чем согласиться на стеностроительство по вашему приказанию. Можете доводить это дело до Палаты лордов и брать обратно и получать постановления хоть величиной в целый фут, если желаете, - горячо сказал Вильтон. - Боже мой, ведь я же сделал это только раз!
  
  - В настоящее время у нас нет никакой гарантии, что вы не сделаете этого снова, а при нашем движении мы должны в интересах пассажиров требовать гарантии в какой бы то ни было форме. Тут не должно быть прецедента. Всего этого можно было бы избежать, если бы вы направили нас к вашему официальному поверенному.
  
  Адвокат с умоляющим видом оглядел комнату.
  
  - Вильтон, - сказал я, - можно мне попробовать?
  
  - Все, что хотите, - сказал Вильтон. - По-видимому, я не умею говорить по-английски. Но все же я не построю стены. - Он откинулся в кресле.
  
  - Джентльмены, - решительно проговорил я, так как предвидел, что доктор долго не поймет, в чем дело, - мистер Серджент имеет очень большое влияние на главнейшие железные дороги своей страны.
  
  - Своей страны? - сказал адвокат.
  
  - В этом возрасте? - сказал доктор.
  
  - Конечно. Он получил их в наследство от своего отца, мистера Серджента, американца.
  
  - Чем и горжусь, - сказал Вильтон, как будто он был западный сенатор, в первый раз выпущенный на континент.
  
  - Дорогой сэр, - сказал, приподнимаясь, адвокат, - отчего вы не ознакомили Компанию с этим фактом, с таким важным фактом, в начале нашей переписки? Мы поняли бы тогда все. Мы приняли бы во внимание...
  
  - Черт возьми ваше уважение! Что я - краснокожий индеец или сумасшедший?
  
  У адвоката и доктора был виноватый вид.
  
  - Если бы друг мистера Серджента сказал нам это вначале, - очень строго проговорил доктор, - многое могло быть спасено!
  
  Увы! Я сделал себе из этого доктора врага на всю жизнь!
  
  - Мне не удалось вставить слово, - ответил я. - Теперь вы, конечно, понимаете, что человек, которому принадлежат тысячи миль железнодорожных линий, как мистеру Сердженту, мог обращаться с железными дорогами несколько иначе, чем другие люди.
  
  - Конечно, конечно. Он американец. Это объясняет все. Но все же это была "Индуна". Впрочем, я вполне понимаю, что обычаи наших заморских кузенов отличаются в этом случае от наших. Итак, вы всегда таким образом останавливаете поезда в Штатах, мистер Серджент?
  
  - Я остановил бы, если бы возникла необходимость, но пока еще ее не было. Неужели вы вызовете из-за этого дела международные затруднения?
  
  - Вам нечего больше беспокоиться. Мы видим, что ваш поступок не явится прецедентом, а мы боялись именно этого. Теперь, когда вы понимаете, что наша Компания не может примириться с подобными внезапными остановками, мы вполне уверены, что...
  
  - Я не останусь здесь достаточно долго для того, чтобы остановить еще один поезд, - задумчиво проговорил Вильтон.
  
  - Так вы возвращаетесь к нашим сородичам за... "большим прудом", как выражаетесь вы, американцы?..
  
  - Нет, сэр, океаном - Северо-Атлантическим океаном. Он шириной в три тысячи миль, а глубиной местами в три мили. Хотел бы я, чтобы он был в десять тысяч миль.
  
  - Сам я не очень люблю морские путешествия, но я думаю, что каждый англичанин обязан хоть раз в жизни изучить великую ветвь нашей англосаксонской расы за океаном, - сказал адвокат.
  
  - Если вы когда-нибудь приедете и захотите остановить поезд на моей линии железных дорог, я... я выручу вас, - сказал Вильтон.
  
  - Благодарю вас, благодарю вас. Вы очень добры. Я уверен, что испытал бы громадное удовольствие...
  
  - Мы не обратили внимание на факт, что ваш друг хотел купить Большую Бухонианскую дорогу, - шепнул мне доктор.
  
  - У него от двадцати до тридцати миллионов долларов - четыре-пять миллионов фунтов, - ответил я, зная, что дальнейшие объяснения бесполезны.
  
  - В самом деле! Это громадное богатство, но Большая Бухонианская не продается.
  
  - Теперь он, может быть, и не захочет купить ее.
  
  - Это было бы невозможно, невозможно при данных обстоятельствах, - сказал доктор.
  
  - Как характерно! - пробормотал адвокат, мысленно перебирая все в уме. - Из книг я всегда знал, что ваши соотечественники постоянно торопятся. Итак, вы хотели съездить в город и обратно за сорок миль - до обеда, чтобы привезти жука? Как истинно по-американски! Но говорите вы совершенно как англичанин, мистер Серджент.
  
  - Эту ошибку можно поправить. Мне хотелось бы только предложить вам один вопрос. Вы говорили, что непостижимо, как может человек остановить поезд на линии железной дороги вашей системы?
  
  - Именно так - непостижимо.
  
  - Т. е. человек в здравом уме?
  
  - Конечно, я думал так. Я хочу сказать, за исключ...
  
  - Благодарю вас.
  
  Оба посетителя уехали. Вильтон хотел было набить себе трубку, но удержался, взял одну из моих сигар и помолчал с четверть часа. Потом сказал:
  
  - Нет у вас расписания пароходов, отходящих из Саутгэмптона?
  
  
  Далеко от флигелей из серого камня, темных кедров, безукоризненных песчаных дорожек для верховой езды и красивых лужаек Хольт-Хангарса бежит река, называемая Гудзон. Ее берега покрыты дворцами богачей, состояния которых превосходят все мечты жадности. Тут, где свистки буксирных судов с баржами, нагруженными кирпичом, отвечают на рев локомотивов с обоих берегов, вы найдете океанскую паровую яхту "Колумбию" в тысячу двести тонн, всю залитую электрическим светом, со всеми приспособлениями для дальнего плавания. Она стоит у собственной пристани и отвозит в контору с быстротой семнадцати узлов в час - баржам приходится самим позаботиться о себе - американца Вильтона Серджента.
  
  

БРОДЯЧИЙ ДЕЛЕГАТ

  
  
  Согласно обычаям Вермонта, воскресенье после полудня на ферме посвящается раздаче соли скоту, и, за редкими исключениями, мы сами занимаемся этим делом. Прежде всего угощают Дева и Пета, рыжих быков; они остаются на лугу вблизи дома, готовые для работы в понедельник. Потом идут коровы с Паном, теленком, который давно должен был бы превратиться в телятину, но остался жив, благодаря своим манерам, и, наконец, угощаются лошади, разбросанные на семидесяти ярдах заднего пастбища.
  
  Идти нужно вдоль ручья, питающего журчащую, шумную водоподъемную машину, через рощу сахарного клена, которые смыкаются за идущим, словно волны моря у мелкого берега. Затем идет неясная линия старой лесной дороги, пробегающая мимо двух зеленых впадин, окаймленных дикими розами, которые отмечают погреба двух разрушенных домов, потом идем мимо "Забытого фруктового сада", куда никто не ходит, за исключением того времени, когда готовят сидр, потом, через другой ручей, на "Заднее пастбище". Часть его покрыта елями, болиголовом и соснами, сумахом и маленькими кустами, другая же часть - серыми скалами, камнями, мхом, перерезанными зелеными полосами рощ и болот; лошади любят это место - наши и чужие, которых пускают пастись за пятьдесят центов в неделю. Большинство людей ходят на Заднее пастбище пешком и находят путь очень тяжелым, но можно поехать туда и в кабриолете, если лошадь знает, чего от нее хотят. Самый безопасный способ передвижения - это наше "купе". Начал этот экипаж свое существование в виде телеги, которую мы купили за пять долларов у одного несчастного человека, у которого не было никакого иного имущества, сиденье слетело однажды вечером, когда мы поворачивали за угол. После этого изменения экипаж этот стал вполне пригодным для плохой дороги, если сидеть на нем крепко, потому что при падении ногам не за что было зацепиться, зато он скрипел, словно песни пел.
  
  Однажды в воскресенье после полудня мы, по обыкновению, поехали с солью. День был очень жаркий, и мы не могли нигде найти лошадей. Тогда мы дали волю Тедде Габлер, кобыле с подрезанным хвостом, которая громко стучала своими огромными копытами. Как она ни была умна, но все же опрокинула "купе" в заросший ручей, прежде чем добралась до края утеса, на котором стояли все лошади, отмахиваясь хвостами от мух. Первым окликнул ее Дикон. Это очень темный, серый конь четырех лет, сын Гранди. Его начали приучать к езде с двух лет, он ходил в легком экипаже еще до того, как ему исполнилось три года, а теперь считается самой надежной лошадью для дам, не боящейся ни паровиков, ни перекрестков, ни уличных процессий.
  
  - Соль! - радостно сказал Дикон. - Вы немного запоздали, Тедда.
  
  - Место, место дайте, куда сунуть купе! - задыхаясь, проговорила Тедда. - Эта погода ужасно утомляет. Я приехала бы раньше, да они не знают, чего хотят. Оба упали два раза. Не понимаю такой глупости.
  
  - Вы очень разгорячились! Поставьте-ка его под сосны и освежитесь немного.
  
  Тедда вскарабкалась на край утеса и втиснула купе в тень крошечного соснового лесочка, мой спутник и я легли, задыхаясь, на темные шелковистые иглы. Все домашние лошади собрались вокруг нас, наслаждаясь воскресным отдыхом.
  
  Тут были Род и Рик, старейшие лошади на ферме. Это была хорошая пара, гнедая в яблоках, близнецы, пожилые сыновья хембльтонца-отца и матери морганской крови. Потом Нип и Тэкк, вороные, шести футов, брат и сестра по происхождению, "Черные соколы", замечательно подходившие друг другу по масти и только что заканчивающие свое образование, - красивейшая пара на протяжении сорока миль. Был Мульдон, наша бывшая упряжная лошадь, купленная случайно, какой угодно масти, кроме белой, и Туиззи из Кентукки с больным бедром, вследствие чего он неуверен в движениях задних ног. Он и Мульдон целую неделю возили песок для нашей новой дороги. Дикона вы уже знаете. Последний, жевавший что-то, был наш верный Марк Аврелий Антоний, вороной конь, возивший нас в кабриолете в любую погоду и по всякой дороге, всегда стоявший запряженным перед какой-либо дверью - философ с аппетитом акулы и манерами архиепископа. Тедда Габлер была новой покупкой, лошадь с дурной репутацией, в сущности являвшейся результатом неуменья править. У нее была особая походка во время работы, которой она шла, пока было нужно, римский нос, большие выпуклые глаза, хвост, похожий на бритву, и раздражительный характер. Она приняла соль неразнузданной, остальные подошли и ржали, пока мы не высыпали весь запас соли прямо на утесы. Почти все время они стояли свободно, большей частью на трех ногах, и вели обыкновенную болтовню Заднего пастбища - о недостатке воды, щелях в изгороди, о том, как рано в этом сезоне начались ветры. Маленький Рик сдунул последние свои крупинки соли в трещину утеса и сказал:
  
  - Поторопитесь, братцы! Могли бы знать, что явится нахлебник.
  
  Мы услышали стук копыт, и из рва вскарабкался подслеповатый, неуклюжий рыжий конь, посылаемый на подножный корм из городского манежа, где его звали Ягненком и отдавали только по ночам приезжим. Мой спутник, который знал лошадей и объездил многих, посмотрел на подымавшуюся всклокоченную, похожую на молот голову и спокойно проговорил:
  
  - Слабое животное. Пожирает людей, когда представляется случай, - взгляните на его глаза. И брыкается - взгляните на его поджилки. Западная лошадь.
  
  Животное подвигалось вперед, фыркая и ворча. По его ногам видно было, что он не работал уже много недель. Наши подданные столпились вокруг него с значительным видом.
  
  - По обыкновению, - сказал конь со скрытой насмешкой, - вы склоняете ваши головы перед тираном, который приходит и все свое свободное время таращит глаза на вас.
  
  - Я покончил со своим, - сказал Дикон, он слизал остатки соли, сунул нос в руку своего хозяина и произнес молитву по-своему. У Дикона были самые очаровательные манеры, когда-либо виденные мною.
  
  - И униженно благодарите его за то, что составляет ваше неотъемлемое право. Это унизительно, - сказал рыжий конь, втягивая воздух и стремясь учуять, не найдется ли несколько лишних крупинок соли.
  
  - Сойди тогда с горы, Бони, - ответил Дикон. - Я думаю, что там найдешь, что поесть, если уже не соскреб всего. Ты съел больше, чем трое из нас сегодня, - и вчера, и за последние два месяца - с тех пор, что был здесь.
  
  - Я обращаюсь не к молодым и незрелым. Я говорю с теми, мнение и опытность которых вызывают уважение.
  
  Я видел, что Род поднял голову, как бы желая сделать какое-то замечание, потом снова опустил ее и расставил ноги, как лошадь, везущая плуг. Род может пройти в тени милю за три минуты по обыкновенной дороге, в обыкновенном кабриолете. Он чрезвычайно силен, но, как большинство лошадей хембльтонской породы, с годами становится несколько угрюмым. Никто не может любить Рода, но все невольно уважают его.
  
  - В них, - продолжал рыжий конь, - я желаю пробудить постоянное сознание наносимых им обид и оскорблений.
  
  - Что это такое? - сонно спросил Марк Аврелий Антоний. Он подумал, что Бони говорит о какой-нибудь особенной еде.
  
  - Говоря "обиды и оскорбления", - Бони бешено размахивал хвостом, - я подразумеваю именно то, что выражается этими словами. Да, именно то.
  
  - Джентльмен говорит совершенно серьезно, - сказала кобыла Тэкк своему брату Нипу. - Без сомнения, размышление расширяет кругозор. Его речь очень возвышенна.
  
  - Ну, сестра, - ответил Нип. - Ничего он не расширил, кроме круга обглоданного им пастбища. Там, откуда он пришел, кормят словами.
  
  - Все же это - элегантный разговор, - возразила Тэкк, недоверчиво вскидывая хорошенькую тонкую головку.
  
  Рыжий конь услышал ее и принял, как ему казалось, чрезвычайно внушительную осанку. В действительности же он имел вид чучела.
  
  - Теперь я спрашиваю вас - без предрассудков и без пристрастия, - что сделал когда-либо для вас человек-тиран? Разве вы не имеете неотъемлемого права на свежий воздух, дующий по этой безграничной равнине?
  
  - Вы когда-нибудь зимовали здесь? - весело сказал Дикон, остальные засмеялись исподтишка. - Довольно-таки холодно.
  
  - Нет еще, не приводилось, - сказал Бони. - Я пришел из безграничных пространств Канзаса, где благороднейшие из нашего рода живут среди подсолнечников, около садящегося во всем своем блеске солнца.
  
  - И вас прислали как образец? - сказал Рик, и его длинный, прекрасно ухоженный хвост, густой и красивый, как волосы квартеронки, дрогнул от смеха.
  
  - Канзас, сэр, не нуждается в рекламе. Его прирожденные сыны полагаются на себя и на своих туземных отцов. Да, сэр.
  
  Туиззи поднял свою умную, вежливую, старую морду. Болезнь сделала его застенчивым, но он всегда - самый вежливый из коней.
  
  - Извините меня, сэр, - медленно проговорил он, - но если только данные мне сведения не верны, большинство ваших отцов, сэр, привезено из Кентукки, а я из Падуки.
  
  Небольшая доля гордости слышалась в последних словах.
  
  - Каждая лошадь, смыслящая что-нибудь, - внезапно проговорил Мульдон (он стоял, упершись своим волосатым подбородком в широкий круп Туиззи), - уходит из Канзаса прежде, чем ей остригут копыта. Я убежал из Иоваи в дни моей юности и невинности и был благодарен, когда меня отправили в Нью-Йорк. Мне-то вы не можете рассказать о Канзасе ничего, что мне было бы приятно вспомнить. Даже конюшни на бегах не представляют собой ничего особенного, но и они могли бы считаться принадлежащими Вандербильту по сравнению с конюшнями Канзаса.
  
  - То, что думают сегодня канзасские лошади, американские еще будут думать завтра, а я говорю вам, что, когда лошади Америки восстанут во всем своем величии, дни поработителей будут сочтены.
  
  Наступило молчание. Наконец Рик проговорил довольно ворчливо:
  
  - Если хотите, то все мы восставали во всем нашем величии, за исключением разве Марка. Марки, восстаешь ты иногда во всем своем величии?
  
  - Нет, - сказал Марк Аврелий Антоний, задумчиво пережевывая траву, - хотя видел, как многие дураки пробовали сделать это.
  
  - Вы сознаетесь, что вы восстаете? - возбужденно сказал канзасский конь. - Так почему же - почему вы покорились в Канзасе?
  
  - Лошадь не может ходить все время на задних ногах, - сказал Дикон.
  
  - В особенности, когда падает навзничь, прежде чем поймет, что с ней. Мы все проделывали это, Бони, - сказал Рик. - Нип и Тэкк пробовали это, несмотря на то, что говорит им Дикон, и Дикон пробовал, несмотря на то, что говорили ему Род и я, и я и Род пробовали сделать то же, несмотря на то, что говорил нам Гранди, а я думаю, что и Гранди делал то же, несмотря на то, что говорила ему мать. Это переходит от поколения к поколению. Жеребенок не понимает, почему он пятится, брыкается по-старинному, встает на дыбы. Сохранился тот же старинный крик, который испускаешь, когда падаешь в грязь головой туда, где должен бы быть хвост, и внутренности у тебя трясут

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 339 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа