Главная » Книги

Унсет Сигрид - Кристин, дочь Лавранса. Хозяйка, Страница 9

Унсет Сигрид - Кристин, дочь Лавранса. Хозяйка


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

рнулся в Норвегию, беспокойство впервые по-настоящему овладело его душой.
   Там много было причин для этого. Его богатства, огромное наследие отцов... и богатый приход. Вот путь, открывавшийся перед ним. Его место в соборном клире... Гюннюльф знал, что оно предназначено ему от рождения. Если только он не расстанется со всем своим имуществом... не поступит в монастырь братьев-проповедников, не станет монахом и не подчинится уставу. Это была жизнь, к которой он стремился... но не от всего сердца.
   И вот, когда он состарился бы и достаточно закалился в борьбе... Под норвежской державой живут мертвые люди - отъявленные язычники или же введенные в заблуждение лживыми учениями, которые распространяются руссами под именем христианства. Финны {Финнами в Норвегии назывались саами (лопари).} и другие полудикие народы, о которых Гюннюльф постоянно думал... Разве не Бог пробудил в нем это стремление - отправиться в их поселения со словом и светом?..
   Но Гюннюльф отгонял от себя такие мысли, оправдываясь тем, что нужно слушаться архиепископа. А архиепископ, господин Эйлив, отговаривал его от этого. Господин Эйлив беседовал с ним, слушал его доводы, давая ясно понять, что он разговаривает с сыном своего старого друга, господина Никулауса из Хюсабю. "Ведь вы, дети дочерей Гэуте из Скугхейма, вы же никогда не знаете меры ни в добром, ни в злом, что вам только взбредет в голову". Спасение душ народа финнов сам архиепископ тоже принимал близко к сердцу... Но финнам не нужен законоучитель, который умеет писать и говорить по латыни не хуже, чем на родном языке, и обучен науке права не хуже, чем арифметике и алгоризму. Верно, что Гюннюльф приобрел свои знания, чтобы пользоваться ими. "Но я не уверен, что ты обладаешь даром вести беседы с бедными и простодушными людьми, обитающими на севере".
   Ах, в ту сладостную весну его ученость казалась ему не более почтенной, чем знания, приобретаемые каждой маленькой девочкой от матери: как прясть, варить пиво, печь хлеб, доить коров, - обучение, в котором нуждается каждый ребенок, чтобы делать в мире свое дело.
   Гюннюльф жаловался архиепископу на беспокойство и тревогу, которые овладевали им, когда он думал о своем богатстве и о том, как ему нравится быть богатым. Для потребностей своего собственного тела Гюннюльфу надо было немного: он жил как бедный монах. По ему нравилось видеть у себя за столом множество людей, нравилось заранее удовлетворять нужды бедных, делая им подарки. И он любил своих лошадей и свои книги...
   В ответ господин Эйлив говорил с ним серьезно о славе церкви. Одни призваны прославить ее величавым и достойным поведением, как другие призваны добровольной бедностью явить миру, что богатства сами по себе - ничто. Он напоминал о тех архиепископах, прелатах и священнослужителях, которые претерпели насилие, изгнание и оскорбления от царствовавших в старину за то, что они отстаивали права церкви. Не раз показывали они, что, когда это потребуется, норвежские церковники могут отказаться от всего на свете и следовать Богу. Но Бог сам даст нам знамение, когда это потребуется, поэтому нужно только всегда помнить об этом, и тогда можно не страшиться, что богатства будут враждебны душе.
   Гюннюльф постоянно замечал, что архиепископу не нравится, что он так много думает и размышляет про себя. Ему казалось, что и сам архиепископ Эйлив и его священники походят на людей, все выше и выше возводящих стены дома. Честь церкви, власть церкви, право церкви. Ведает Бог, и у него не меньше прилежания в делах церкви, чем у любого другого священника, и не станет он уклоняться от работы - таскать кирпичи и штукатурку для ее строения. Но они все словно боятся войти в построенный ими дом и отдохнуть в нем. Они все словно боятся сбиться с пути, если будут слишком много размышлять....
   Гюннюльф боялся не этого. Тот не может впасть в ересь, чьи очи неотрывно устремлены на крест, кто непрестанно отдает себя под покровительство святой девы. Для него не в этом опасность...
   Опасность - она в неугасимом стремлении его души приобрести восхищение и дружбу людей...
   А ведь он было прочувствовал до самой глубины своего существа: "Бог любит меня, душа моя дорога Богу и любима им так же, как всякая душа на земле..."
   Но здесь, дома, в нем опять ожило воспоминание о том, что мучило его, когда он был подростком и юношей. Что мать не любит его так, как она любит Эрленда. Что отцу даже и в голову не приходит беспокоиться о нем, хотя он не оставляет в покое Эрленда. Потом у Борда в Хестнесе только и было разговора, что об Эрленде: Эрленд молодчина, Эрленд провинился, Гюннюльф же просто состоял там при брате. Эрленд, Эрленд был вожаком всех мальчишек-подростков. Эрленда бранили все девочки-служанки и тут же смеялись над ним... И Эрленда сам Гюннюльф любил больше всех на свете. Если бы только Эрленд захотел полюбить его... Но Гюннюльф не мог насытиться взаимностью Эрленда. Его любил один лишь Эрленд... Но Эрленд стольких любил!
   А теперь он увидел, каким образом брат распоряжается всем тем, что досталось ему на долю. Одному лишь Богу известно, что в конце концов станется с богатством Хюсабю! Уже достаточно болтают в Нидаросе о неразумном ведении хозяйства Эрлендом. И Эрленд не понимает, что Господь даровал ему четверых прекрасных детей... Ведь его дети, рожденные им в распутстве, тоже прекрасны. Но он не считает это Божьей милостью, а принимает как должное...
   И вот наконец он приобрел любовь чистой, прекрасной молодой девушки из хорошего рода. Гюннюльфу казалось: ну уж так, как Эрленд поступил с нею... после того, как Гюннюльфу стало известно это, он уже не может больше уважать брата за что бы то ни было. Гюннюльф становился невыносимым сам себе, когда обнаруживал у себя какую-нибудь особенность, свойственную и его брату. Эрленд, невзирая на свей возраст, то бледнел, то краснел так легко, как молоденькая девушка... И Гюннюльф безумно сердился, зная, что и у него тоже краска легко заливает лицо и снова пропадает потом. Оба они унаследовали это от матери - у той цвет лица изменялся от одного слова.
   А. теперь Эрленд считает совершенно обычной вещью, что жена его - хорошая женщина, образец для всех жен... И это после того, как из года в год он прилагал все силы к тому, чтобы испортить это дитя и привести его к погибели. Но он, по-видимому, считает, что иначе и быть не может... Теперь, когда он женился на той, которую сам упражнял в сладострастии, обмане и лжи, он не считает, что ему есть за что почтить супругу свою, которая, несмотря на свое падение, все еще правдива, верна, добра и достойна уважения.
   И все же, когда нынче летом и осенью до него дошли вести о походе Эрленда на север... у Гюннюльфа было одно-единственное страстное желание - быть с братом! Эрленд - королевский военачальник, а он, Гюннюльф, проповедник слова Божия в пустынных, полуязыческих странах на берегах Гандвикского моря. {Гандвикским морем, или Гандвиком, назывался Ледовитый океан с Баренцевым и Белым морями.}
   Гюннюльф поднялся. На короткой стене чулана висело большое распятие, а перед ним на полу лежал большой плоский камень.
   Он опустился на колени на камень и вытянул в стороны руки. Он закалил уже свое тело настолько, что мог находиться в таком положении часами, неподвижно как скала. Устремив взор на распятие, он ждал, когда придет утешение и он сможет собрать свои мысли для проникновения лицезрения креста.
   Но первая мысль, которая пришла ему в голову, была - нужно ли будет расстаться с этим распятием? У святого Франциска и его братии самодельные кресты из веток деревьев. Следует отдать этот прекрасный крест - можно будет подарить его церкви в Хюсабю. Быть может, крестьяне, дети и женщины, собирающиеся там к божественной службе, укрепятся от столь зримой картины любвеобильной кротости Спасителя посреди страданий. Простые души вроде Кристин... Самому ему в этом нет надобности.
   Ночь за ночью стоял он так на коленях, отрешенный, с бесчувственными членами, пока ему не явилось видение. Холм, а на нем три креста на фоне неба. Тот крест в середине, что предназначен нести на себе Царя Небес и земли, сотрясался и дрожал. преклонялся, как дерево в бурю, страшился нести непомерно драгоценную ношу - жертву за грехи всего мира. Владыка гор и бури принудил его, как рыцарь принуждает боевого коня, властитель солнечного града шел с ним на битву. Тогда свершилось чудо, бывшее как бы ключом ко все более глубоким чудесам. Кровь, стекавшая с креста во искупление всех грехов и во утешение всех скорбей, - то было знамение явное. Этим первым чудом раскрывались очи для лицезрения более темных: Бог сошел на землю, стал сыном девы и братом рода человеческого, попрал преисподнюю и повел свое воинство освобожденных душ в то ослепительное море света, из коего вышел мир и коим поддерживается мир. И мысли тянулись к этой бездонной, вечной глуби и света и исчезали в том свете, как стая птиц в сиянии вечерней зари.
  

* * *

  
   Лишь когда в соборе зазвонили к заутрене, Гюннюльф поднялся. Все было тихо, когда он проходил через горницу, - они спали, и Кристин и Орм.
   На дворе не видать было ни зги. Священник помедлил. Но никто из его домочадцев не вышел, чтобы пойти с ним вместе в церковь. Он не требовал, чтобы они слушали более двух служб в сутки. Однако его кормилица Ингрид почти всегда ходила с ним к заутрене. Но в это утро, видно, и она спала. Да и правда, она поздно вчера уснула.
  

* * *

  
   Весь следующий день трое родичей мало говорили между собой, и больше о пустяках. Гюннюльф выглядел усталым, но шутил напропалую. Раз он сказал: "Какие глупые мы были вчера вечером - сидели печальные, как трое сирот без отца". Столько смешного случается здесь, в Нидаросе, с паломниками, о чем священники пошучивают между собой У одного старика из Херьедала было множество поручений от его односельчан, так он перепутал все молитвы, а потом сообразил: худо будет у них в долине, если святой Улав поймает его на слове.
  

* * *

  
   К вечеру приехал Эрленд, насквозь вымокший, - он приплыл в город на корабле, а на море опять бушевала непогода. Он был в отвратительном настроении и сейчас же напал на Орма и стал его ожесточенно бранить. Гюннюльф некоторое время слушал молча.
   - Когда ты разговариваешь так с Ормом, Эрленд, ты походишь на нашего отца... Таким он всегда бывал, когда разговаривал с тобой...
   Эрленд сразу же замолчал. Затем круто повернулся.
   - Одно знаю: так безрассудно я никогда не вел себя, когда был мальчиком... Убежать из дому - больной женщине и мальчишке-щенку, в метель! Мужеством своим Орму как будто бы не очень пристало хвастаться, но вот, видишь ли, отца своего он боится!
   - Ты тоже не боялся отца своего, - сказал, улыбаясь, брат. Орм стоял перед отцом навытяжку, ничего не говоря и стараясь сохранить равнодушный вид.
   - Ну, можешь идти! - сказал Эрленд. - Мне скоро осточертеет вся эта канитель в Хюсабю! Но вот что: нынче летом Орм поедет вместе со мной на север, а там мы приберем к рукам этого баловня моей Кристин! Не такой уж он неуклюжий, - поспешил он сказать брату. - Стреляет без промаха, могу тебя заверить... ничего не боится... но всегда упрям и угрюм и как будто у него не течет кровь по жилам...
   - Если ты часто ругаешь своего сына вот так, как сейчас, то ничего удивительного в том, что он угрюм, - сказал священник.
   Эрленд утих, рассмеялся и сказал:
   - Мне часто приходилось терпеть от отца и похуже. И все же, клянусь Богом, я не стал от этого таким уж, угрюмым. Ну ладно! Уж если я приехал сюда, так давайте праздновать Рождество, раз у нас Рождество. Где Кристин? О чем ей надо было опять говорить с тобой?
   - Не думаю, чтобы у нее была какая-нибудь надобность в беседе со мной, - сказал священник. - Ей захотелось послушать здесь рождественскую обедню...
   - Мне кажется, ей могло бы хватить и того, что она получает дома... - сказал Эрленд. - Но жаль ее, вся ее молодость слетит с нее, если так будет продолжаться. - Он ударил рукой об руку. - Не понимаю, почему это Господь Бог решил, что нам требуется каждый год по новому сыну!..
   Гюннюльф посмотрел на брата.
   - Н-да!.. Я, конечно, не знаю, что, по мнению Господа Бога, вам требуется, но только Кристин, вероятно, больше всего требуется, чтобы ты был с нею добрым...
   - Да, пожалуй, что так! - тихо произнес Эрленд.
   На следующее утро Эрленд отправился с женой к обедне.
   Они пошли в церковь святого Григория - Эрленд всегда слушал там обедню, когда бывал в городе. Они шли одни, вниз по улице, и в тех местах, где тяжелый и мокрый снег нанесло сугробами, Эрленд изящно и учтиво вел жену за руку. Он не сказал ей ни слова о ее бегстве и был ласков с Ормом.
   Кристин шла бледная и безмолвная, понурив голову. Длинный черный меховой плащ с серебряными застежками, казалось, тяжелил ее хрупкое и худое тело.
   - Хочешь, я поеду с тобой домой верхом? А Орм может вернуться на корабле, - заговорил муж. - Ведь тебе, конечно, не захочется переезжать через фьорд?..
   - Да, ты знаешь, я не люблю плавать по морю... Погода была теперь тихая и оттепельная, с деревьев то и дело осыпались комья тяжелого, мокрого снега... Снег отливал зеленовато-серым оттенком талости, а бревенчатые стены домов, изгороди и стволы деревьев казались черными во влажном воздухе. Никогда еще она не видела мир таким холодным, бледным и выцветшим, - так думалось Кристин.
  

III

  
   Кристин сидела с Гэуте на коленях, глядя с вершины холма, что от усадьбы на север. Вечер был так хорош. Озеро лежало внизу зеркально-ясное и тихое, и в нем отражались горы, дворовые постройки Бю и золотые облака на небе. После дождя, выпавшего днем, поднимался такой сильный дух от листвы и земли. Трава на лугах, должно быть, доходила уже до колен, и нивы топорщились колосьями.
   Звуки разносятся далеко сегодня вечером. Вот опять заиграли дудки, барабаны и виолы на лужайке у Виньяра - так приятно сюда наверх доносится их напев.
   Кукушка замолкала надолго, а потом призывно куковала несколько раз; подряд далеко-далеко, где-то в лесу с южной стороны. И птицы щебетали и распевали во всех рощах вокруг усадьбы, - но недружно и негромко, ибо солнце стояло еще высоко в небе.
   С блеянием, мычанием и позвякиванием колокольчиков возвращался с пастбища не отправленный в горы скот, направляясь в ворота усадьбы.
   - А вот сейчас моему Гэуте дадут молочка! - залепетала Кристин ребёнку, поднимая его. Мальчик, как всегда, склонил свою тяжелую головку на плечо матери. А сам то и дело прижимался к ней покрепче, - Кристин приняла это за знак того, что он все-таки понимает ее лепечущий разговор и ласковые словечки.
   Она стала спускаться к домам. У дверей в жилой дом резвились Ноккве и Бьёргюльф, подманивая к себе кота, который, спасаясь от них, забрался на крышу. Потом мальчуганы взялись опять за сломанный кинжал, принадлежавший им обоим, и принялись рыть дальше яму в земляном полу сеней.
   В горницу вошла Дагрюн, неся подойник, и Кристин стала поить Гэуте из ковшика парным козьим молоком. Мальчик сердито пофыркивал, когда служанка заговаривала с ним, отбивался от нее и прятался у материнской груди, когда женщина хотела взять его на руки.
   - А все же мне кажется, что он поздоровел, - сказала скотница.
   Кристин приподняла ладонью маленькое личико: оно было желтовато-белым, как свечное сало, а глаза глядели всегда утомленно. У Гэуте большая, тяжелая голова и тоненькие, бессильные ручки и ножки. Ему исполнится два года через неделю после дня святого Лавранса, но он еще не может держаться на ногах, у него всего лишь пять зубов, и он не говорит ни одного слова.
   Отец Эйлив сказал: это не худосочие; ни напрестольные покровы, ни церковные книги не помогли, а их возлагали на ребенка, Всюду, где бы ни был священник, он спрашивал совета, как лечить эту болезнь, свалившуюся на Гэуте. Кристин знала, что священник поминает ее ребенка во всех своих молитвах. Но ей он мог сказать лишь одно: она должна терпеливо склониться перед Божьей волей. И еще давать ребенку пить парное козье молоко...
   Бедный, несчастный ее малютка! Кристин прижимала его к себе и целовала, когда служанка ушла. Какой он красивый! Ей казалось, что ребенок как будто бы вышел в род ее отца, - глаза у него были темно-серые, а волосы светлые, точно лен, густые и шелковистые.
   - Ну вот, он опять начал пищать! Кристин поднялась с места и принялась расхаживать с ним взад вперед по горнице. Хоть он так мал и слаб, но все же долго носить его тяжело... А между тем Гэуте хочет быть только на руках у матери. И потому Кристин расхаживала взад и вперед по окутанной сумерками горнице, нося ребенка на руках и тихонько напевая ему.
   Кто-то въехал во двор. Голос Ульва, сына Халдора, отдался эхом среди построек. Кристин подошла к дверям из сеней с ребенком на руках.
   - Тебе придется сегодня самому расседлать своего коня, Ульв: все слуги ушли плясать. Очень досадно, что тебе придется с этим возиться, но уж прости, пожалуйста...
   Ульв что-то ворчал сердито, расседлывая коня. Тем временем Ноккве и Бьёргюльф приставали к нему, прося прокатить их на лошади до огороженного луга.
   - Нет, милый мой Ноккве, останься-ка с Гэуте... Поиграй с братцем, чтобы он не плакал, пока я схожу на поварню.
   Мальчик надул было губы. Но сейчас же стал на четвереньки, замычал и начал бодать малютку, которого Кристин посадила на подушку у дверей в сени. Мать наклонилась и погладила Ноккве по голове. Он такой добрый и так ласково обращается со своими младшими братцами.
  

* * *

  
   Когда Кристин снова вернулась в жилую горницу с большим блюдом в руках, Ульв сидел на скамейке и играл с детьми. Гэуте любил быть с Ульвом, пока не увидит матери: сейчас он захныкал и потянулся к ней. Кристин поставила блюдо на скамью и взяла Гэуте на руки.
   Ульв сдул пену с только что нацеженного пива, отпил и стал рыться в маленьких чашках, стоявших на блюде.
   - А что, все твои служанки ушли сегодня со двора?
   Кристин сказала:
   - Там и виола, и барабан, и дудки... Целая ватага игрецов приехала из Оркедала после свадьбы. Можешь себе представить, когда мои служанки узнали об этом... Ведь они же молодые девушки...
   - Ты позволяешь им гонять и шляться, Кристин. Словно боишься, не будет ли трудно найти кормилицу осенью...
   Невольно Кристин расправила складки одежды на своей тонкой талин, густо покраснев при словах Ульва. А тот рассмеялся коротко и сухо.
   - Если ты будешь постоянно таскать на себе Гэуте, то как бы не случилось с тобой как в прошлом году... Иди сюда к своему крестному, мальчик, поешь со мной вместе с моего блюдца!
   Кристин ничего не сказала. Она посадила всех трех сыночков рядышком на скамью у другой стены, принесла чашку с молочной кашей и пододвинула поближе табуретку. Потом, усевшись там, принялась кормить ребят, хотя Ноккве и Бьёргюльф капризничали: они требовали, чтобы им дали ложки, и хотели есть сами. Старшему мальчику было уже четыре года, а другому должно было исполниться три.
   - Где Эрленд? - спросил Ульв.
   - Маргрет захотелось поплясать, он и пошел с ней.
   - Хорошо еще, что у него хватает ума стеречь свою дочь. - сказал Ульв.
   Опять Кристин ничего не ответила. Она раздела детей и уложила спать: Гэуте - в колыбельку, а двух остальных - в супружескую кровать. Эрленд примирился с тем, что они спали там с тех пор, как Кристин оправилась после своей прошлогодней тяжелой болезни.
   Наевшись досыта, Ульв растянулся на скамейке. Кристин придвинула чурбанчик к колыбели, принесла корзинку с шерстью и принялась мотать из нее клубки для тканья, потихоньку покачивая ногой колыбель.
   - А ты не пойдешь спать? - спросила она немного погодя, не поворачивая головы. - Ведь ты, наверное, устал, Ульв?
   Тот поднялся с места, помешал огонь, потом подошел к хозяйке. Сел на скамью прямо против нее. Кристин заметила, что он не был так изнурен с похмелья, как бывало, когда ему случалось провести в Нидаросе несколько дней.
   - Ты даже не спрашиваешь, Кристин, о городских новостях, - сказал он и взглянул на нее, наклонившись вперед и упершись локтями в колени.
   Сердце у нее тревожно забилось от страха - она поняла по выражению лица Ульва и по его поведению, что он опять привез недобрые вести. Но ответила со спокойной и ласковой улыбкой:
   - Так расскажи, Ульв, что ты узнал нового.
   - Хорошо...
   Но прежде всего он принес свою котомку и достал из нее разные вещи, привезенные для Кристин из города. Кристин поблагодарила его.
   - Как я понимаю, ты узнал в городе какие-то новости? - просила она немного погодя.
   Ульв взглянул на молодую хозяйку, потом перевел свой взор на бледного ребенка, спящего в колыбели.
   - У него всегда так потеет головка? - спросил он, тихо и осторожно касаясь потемневших от испарины волос. - Кристин... - когда ты выходила замуж за Эрленда... не была ли запись об условиях владения вашим имуществом составлена так, что ты имеешь право сама распоряжаться теми землями, которые муж принес тебе в подарок?
   Сердце у Кристин забилось еще сильнее, но она заговорила спокойно:
   - Ведь дело обстоит так, Ульв, что Эрленд всегда спрашивал моего совета и искал моего согласия на все сделки, касавшиеся моих земель. Речь идет об усадебных участках в Вердале, которые Эрленд продал Виглейку из Люнга?
   - Да, - ответил Ульв, - Нынче он купил "Хюгрекк" у Виглейка. Итак, теперь он будет содержать два корабля. А что же останется тебе, Кристин?
   - Эрлендова часть в Шервастаде, два месячных кормления в Ульвкельстаде и то, что ему принадлежит в Орхаммаре, - сказала она. - Ведь ты же не думаешь, что Эрленд продал мое владение помимо моей воли, не возместив мне его стоимости!..
   - Гм!.. - Ульв немного помолчал. - А все же ты будешь получать меньше доходов, Кристин. Шервастад... Это не там ли Эрленд взял зимой сено и освободил крестьянина от платежей на три года?..
   - Эрленд не виноват в том, что мы не собрали в прошлом году сухого сена... Я знаю, Ульв, ты делал все, что мог... Но со всеми нашими бедами прошлым летом...
   - Из орхаммарской части он продал больше половины монахиням в Рейне еще тогда, когда готовился бежать вместе с тобой за границу... - Ульв усмехнулся. - Или же заложил, что одно и то же, когда речь идет об Эрленде. Причем без военной повинности... Все тяготы лежат на Эудюне, сидящем на том участке, который ныне будет называться твоей собственностью!
   - А разве он не может нанять землю, отошедшую к монастырю? - спросила Кристин.
   - Монастырский кортомщик с соседнего хутора уже нанял ее, - сказал Ульв. - Трудно издольщикам сводить концы с концами, да и неверное это дело, когда участки раздроблены так, гак старается их дробить Эрленд.
   Кристин замолчала. Ей было это прекрасно известно.
   - Плодить семью и расточать имущество, - промолвил Ульв, - это у Эрленда идет быстро.
   Так как Кристин не отвечала, он начал опять:
   - У тебя скоро будет много детей, Кристин, дочь Лавранса.
   - И ни одного нельзя потерять! - отвечала она, и голос у нее дрогнул.
   - Не бойся так за Гэуте... Он еще окрепнет, - тихо сказал Ульв.
   - Как будет Богу угодно... Но так томительно ждать. Он услышал скрытое страдание в голосе матери... Какая-то странная беспомощность овладела этим тяжелым, мрачным человеком.
   - Так будет мало пользы, Кристин... Многого достигла ты здесь, в Хюсабю, но вот Эрленд пойдет в плавание с двумя кораблями... Я не очень-то верю, что на севере будет мир, а муж твой столь мало изворотлив, - он не умеет обернуть в свою пользу того, что приобрел за эти два года. Плохие это были годы... А ты у нас постоянно больна. Если так будет продолжаться, то в конце концов ты, молодая женщина, будешь сломлена. Я помогал тебе здесь, у вас в усадьбе, чем мог... Но тут дело другое... Неразумие Эрленда...
   - Видит Бог, - перебила его Кристин, - ты был... ты был для нас самым лучшим родичем, друг мой Ульв, и никогда я не сумею отблагодарить тебя полностью или вознаградить тебя...
   Ульв поднялся с места, зажег свечу от очага, вставил ее в подсвечник на столе и остался стоять там, повернувшись спиной к хозяйке. В конце разговора Кристин опустила было руки на колени - теперь она снова принялась мотать шерсть и качать колыбель.
   - А ты не можешь ли послать весть домой, к родителям? - тихо спросил Ульв. - Чтобы Лавранс тоже приехал сюда осенью, когда мать твоя приедет к тебе.
   - Я не хотела беспокоить мать нынче осенью. Она начинает стареть... А рожаю я что-то уж слишком часто - я не могу просить ее приезжать ко мне всякий раз...
   Она улыбнулась немного принужденно.
   - Попроси ее на этот раз, - ответил Ульв. - И попроси, чтобы твой отец с ней приехал... Тогда ты сможешь посоветоваться с ним об этих делах...
   - В этом я не стану спрашивать у отца совета, - сказала она спокойно и твердо.
   - Ну, а у Гюннюльфа? - спросил Ульв немного погодя. - Разве ты не можешь поговорить с ним?
   - Не пристало тревожить его теперь такими делами, - сказала Кристин все так же спокойно.
   - Ты хочешь сказать - потому, что он удалился в монастырь? - Ульв насмешливо засмеялся. - Никогда я не замечал, чтобы монахи хуже других людей разбирались в том, как надо управлять имуществом! Если ты не хочешь ничьего совета, Кристин, то тебе следует самой потолковать с Эрлендом, - продолжал он, так как Кристин не отвечала. - Подумай о сыновьях твоих, Кристин.
   Кристин долю сидела молча.
   - Ты так добр к нашим детям. Ульв, - сказала она наконец, - что мне кажется, было бы куда лучше, если бы ты женился и обзавелся своими собственными заботами... чем вот так... докучать себе... всякими неприятностями Эрленда... и моими...
   Ульв повернулся к женщине. Упираясь руками в край стола позади себя, он стоял, глядя на Кристин, дочь Лавранса. Она все еще была статной и красивой. Платье на ней было из темной домотканой материи, и ее спокойное бледное лицо обрамляла тонкая мягкая полотняная косынка. Пояс, на котором висела связка ключей, был усажен мелкими серебряными розами. На груди блестели две цепочки с крестами: большая, из позолоченных звеньев, спускалась почти до пояса, это был отцовский подарок; поверх нее лежала вторая - тоненькая серебряная цепочка с крестиком: Орм просил передать ее мачехе и сказать, что она должна всегда носить ее.
   Она все еще после каждых новых родов поднималась с постели по-прежнему красивая - только немного более тихая, с более тяжелой ответственностью на юных плечах. Чуть худее лицо, чуть темнее, серьезнее глаза под высоким белым лбом, не такие красные и полные губы. Но красота ее, наверно, поблекнет еще раньше, чем она состарится, если все будет продолжаться в таком же роде...
   - Разве тебе не кажется. Ульв, что тебе было бы лучше, если бы ты устроился у себя, на своей собственной усадьбе? - начала она опять. - Эрленд говорил мне, что ты прикупил участок земли в Шолдвиркстаде, дающий доход в три эре, скоро тебе будет принадлежать там пол-усадьбы. А у Исака всего одно дитя, к тому же Осе и красивая и добрая... Она дельная женщина, и ты ей как будто нравишься...
   - И все же мне ее не надо, если я должен на ней жениться! - грубо перебил Ульв и захохотал. - Да и кроме того, Осе, дочь Исака, слишком хороша для... Голос его изменился. - Я, Кристин, никогда не знал иного отца, кроме крестного... И мне кажется, таков уж мой жребий: тоже не иметь иных детей, кроме крестников.
   - Я стану молить деву Марию, чтобы тебе было даровано больше счастья, родич!
   - И потом не так уж я молод. Тридцать пять зим, Кристин... - Он рассмеялся. - Малого не хватает, чтобы я мог быть твоим отцом...
   Но тогда ты был бы из молодых, да ранним! - отвечала Кристин, стараясь, чтобы в голосе ее звучали смех и непринужденность.
   - Ну, а ты не идешь разве спать? - спросил Ульв вскоре после этого.
   - Да, сейчас! Но ты, конечно, устал, Ульв, тебе надо идти на покой!
   Ульв спокойно пожелал Кристин доброй ночи и вышел из горницы.
  

* * *

  
   Кристин взяла со стола подсвечник со свечой и осветила внутренность закрытой со всех сторон кровати-ящика, где спали оба мальчика. У Бьёргюльфа больше нет гноя на ресницах - благодарение Богу! Вот уж некоторое время погода держится хорошая. Но стоит только подуть резкому ветру или если погода бывает такая, что детям приходится сидеть в горнице у очага, у него сейчас же начинают гноиться глаза. Долго стояла Кристин, глядя на обоих детей. Потом склонилась над Гэуте в колыбели.
   Они были такими здоровенькими, как птенчики, все ее трое сыночков... пока у них в округе не появилось поветрие в прошлом году летом. Багряница... Она косила детей по всем дворам вокруг фьорда, просто горе было смотреть и слышать! Кристин удалось сохранить своих... своих собственных...
   Пятеро суток просидела она у южной кровати, где они лежали, все трое, с красными пятнами по всему телу и больными, боящимися света глазами, - жаром пылали маленькие тельца. Она сидела, держа руку под покрывалом, и похлопывала Бьёргюльфа по подошвам ножонок, а сама все пела и пела, пока ее тоненький голосок не превратился в хрип:
  
   Как ратнику станем ковать коня,
   "Какие подковы?" - ты спросишь меня.
   Железо годится ему для коня!
   Как станем ярлу ковать коня,
   "Какие подковы?" - ты спросить меня.
   Годится ему серебро для коня!
   Как станем ковать королю коня,
   "Какие подковы?" - ты спросишь меня.
   Лишь злато годится ему для коня!
  
   Бьёргюльф был болен легче всех и беспокоился больше всех. Стоило ей перестать петь хоть на одно мгновение, как ребенок сейчас же сбрасывал с себя покрывало. Гэуте было всего лишь десять месяцев, он был так плох, - она думала, он не выживет. Он лежал у ее груди, закутанный в тряпки и шкуры, и уже не мог сосать. Она держала его одной рукой, а другой рукой похлопывала Бьёргюльфа по подошвам.
   По временам, когда случалось, что все трое ненадолго засыпали, она ложилась к ним с краю кровати, не раздеваясь. Эрленд приходил и уходил, беспокойно глядя на своих трех сыночков. Он пытался петь им, но детям не нравился приятный голос отца, - пусть поет мать, хоть у нее не было никакого голоса.
   Служанки толпились тут же, умоляя хозяйку пожалеть себя, мужчины приходили, спрашивая, какие новости, Орм пытался забавлять маленьких братьев. По совету Кристин, Эрленд отослал Маргрет в Эстердал, но Орм пожелал остаться - ведь он же теперь взрослый! Отец Эйлив сидел у постели детей, когда не посещал больных. От трудов и печалей со священника сошел весь жир, который он нажил в Хюсабю, - тяжело ему было видеть смерть такого множества прекрасных детишек. Умерло также и несколько взрослых.
   На шестой вечер всем детям стало гораздо лучше, и Кристин пообещала мужу, что сегодня ночью она разденется и ляжет в постель. Эрленд предложил, что он будет бодрствовать вместе со служанками и позовет Кристин, если понадобится. Но за ужином она увидела, что у Орма полымем пылает лицо, - глаза у него блестели от жара. Он сказал - это ничего, но вдруг вскочил с места и выбежал вон. Мальчик стоял во дворе, и его рвало, когда Эрленд и Кристин вышли туда вслед за ним.
   Эрленд крепко обнял юношу:
   - Орм... сын мой... ты болен?
   - У меня ужасно болит голова. - пожаловался мальчик и тяжело склонил ее на плечо к отцу.
   И вот они просидели над Ормом всю эту ночь. По большей части он лежал и бредил в беспамятстве, громко вскрикивал и размахивал в воздухе своими длинными руками - вероятно, ему чудилось что-то страшное. Что он говорил - они не могли понять.
   А утром свалилась и Кристин. Оказалось, она была опять беременна; и вот она выкинула, а потом погрузилась в какое-то забытье и лежала, как мертвая; у нее началась тяжелая горячка. Орм лежал в могиле уже больше двух недель, когда Кристин узнала о смерти пасынка.
   Она была так слаба, что не могла ощутить горя по-настоящему. Она была так малокровна и истощена, что ничто не могло расшевелить ее, - ей самой казалось, что она чувствует себя хорошо вот так, лежа здесь в каком-то полуживом состоянии. Бывало ужасное время, когда женщины едва решались прикасаться к ней или следить за ее чистотой, - но все это сливалось у нее с горячечным бредом. Теперь же было так приятно наслаждаться заботливым уходом. Вокруг ее кровати висело множество душистых венков из горных цветов, чтобы не налетели мухи. Цветы были присланы пастухами с горных выгонов, и в горнице так сладко пахло, особенно в те дни, когда бывал дождь. Однажды Эрленд принес к ней детей; Кристин увидела, что они исхудали от болезни, а Гэуте не узнал матери, но даже и это ее не огорчило. Она лишь ощущала, что Эрленд, казалось, всегда с нею.
   Каждый день он ходил к обедне и простаивал на коленях, молясь у могилы Орма. Кладбище было у приходской церкви в Виньяре, но несколько маленьких детей из их рода нашли место последнего успокоения в домашней церковке в Хюсабю: два брата Эрленда и маленькая дочь Мюнана, Епископского сына. Кристин часто жалела этих малых детей, лежащих в одиночестве под каменными плитами. Теперь Орм, сын Эрленда, упокоился среди этих младенцев.
   В то время как все боялись за жизнь Кристин, толпы нищих, направлявшихся в Нидарос на храмовый праздник, проходили через Хюсабю. По большей части то были все те же странники и странницы, которые появлялись в Нидаросе каждый год, - паломники всегда щедрой рукой одаряли бедных, ибо считалось, что их молитвы особенно доходчивы. И нищие привыкли заходить в Скэун за те годы, что Кристин жила в Хюсабю, - им было известно, что здесь, в усадьбе, они получат пристанище для ночлега, обильную пищу и милостыню, прежде чем пойдут дальше своим путем. Но на этот раз слуги хотели было прогнать их, потому что хозяйка лежала больная. Однако когда Эрленд, проведший два предшествующих лета на севере, услыхал, что его супруга всегда очень ласково принимала нищих, он приказал приютить их и обслужить точно так же, как это бывало при Кристин. А утром сам лично обходил убогих, помогал обносить их питьем и едой и оделял всех щедрой милостыней, смиренно прося помолиться за его супругу. Многие из нищих плакали, услышав, что добрая молодая женщина лежит при смерти.
   Это рассказал Кристин отец Эйлив, когда ей стало лучше. Но лишь перед самым Рождеством она окрепла настолько, что смогла взять в свои руки ключи от хозяйства.
   Эрленд послал известить ее родителей, как только она заболела, но они были в ту пору в отъезде - уехали на свадьбу в Скуг. Потом они приехали в Хюсабю. Тогда ей было уже лучше, но она была так утомлена, что не в силах была долго разговаривать с ними. Ей хотелось лишь одного - чтобы Эрленд был всегда у ее изголовья.
   Слабая, вечно мерзнущая, малокровная, она жалась к мужу, набираясь от него здоровья. Былой пожар в крови потух, потух настолько, что Кристин не могла даже вспомнить, как это бывает, что любишь с такой страстью, - но вместе с тем исчезли и беспокойство и горечь последних лет. Кристин казалось, что ей сейчас хорошо, хотя печаль об Орме тяжелым бременем лежала на них обоих и хотя Эрленд не мог понять, до чего страшно ей было за малютку Гэуте, - все же ей было теперь так хорошо с мужем. Он так боялся потерять ее, - это она поняла!
   Трудно и больно было бы заговорить с ним теперь... коснуться того, что может нарушить и покой их и радость...
  

* * *

  
   Была светлая летняя ночь, и Кристин стояла во дворе перед дверью в сени, когда домашние вернулись с танцев. Маргрет висела на руке отца. Она была одета и разукрашена так, что ее наряд больше был бы пригоден для брачного торжества, чем для плясок на лужайке у церкви, куда собирался всякий народ. Но мачеха совершенно перестала вмешиваться в воспитание девочки. Эрленд может поступать со своей дочерью как хочет.
   Эрленду и Маргрет очень хотелось пить, и Кристин пошла за пивом для них. Девочка немного посидела, болтая, - они с мачехой были теперь добрыми друзьями, ибо Кристин больше не делала попыток учить ее. Эрленд смеялся всему, что рассказывала дочка о танцах. Но наконец Маргрет и ее служанка ушли к себе на чердак спать.
   Муж продолжал расхаживать по горнице, потягивался, зевал, но сказал, что не устал. Он запустил пальцы в свои длинные черные волосы.
   - Не хватило времени на это, когда мы пришли из бани... Собирались плясать... Пожалуй, ты бы подстригла мне волосы, Кристин... Не могу же я ходить в таком виде в праздник...
   Кристин стала было возражать: ведь темно. Но Эрленд только рассмеялся и указал пальцем на дымовую отдушину - на дворе уже был белый день. И вот Кристин опять зажгла свечу, попросила Эрленда сесть и накинула холстину ему на плечи. Пока она его стригла, он поеживался от щекотки и хохотал, когда ножницы касались его затылка.
   Она тщательно собрала обстриженные волосы и сожгла их, стряхнув над огнем также и холстину. Затем гладко причесала волосы Эрленда, начиная с макушки, и подправила там и сям ножницами, где края не были ровными.
   Эрленд схватил ее за руки, когда она стояла сзади него, положил их себе на горло и взглянул на жену, улыбаясь и закинув голову как можно дальше назад.
   - Ты устала, - сказал он потом, отпустил ее и поднялся с легким вздохом.
   Эрленд отплыл из Бьёргвин сейчас же после летнего солнцеворота Он был очень огорчен, что его жена опять не могла ехать вместе с ним, - она улыбнулась устало: ведь ей же нельзя уехать от Гэуте.
   И вот Кристин осталась одна в Хюсабю и на это лето. Хорошо еще, что нынче она не ждала ребенка раньше Матвеева дня - а то было бы тяжело и для нее самой и для соседок, которым пришлось бы жить у нее в самое страдное время.
   Она задавалась вопросом: да вечно ли так будет? Времена были теперь совсем иные, не такие, как в ее детстве. Рассказ о войне с датчанами она слышала от своего отца и помнила, как тот уезжал из дому в поход против герцога Эйрика. Отуда-то он и вывез большие рубцы на теле. Но у них дома, в долине словно и вовсе не было войны, - туда она, верно, никогда больше не придет, - так, видимо, все думали. Чаще всего был мир, и отец сидел дома, управляя своими владениями, и думал, и заботился о них всех.
   А теперь всегда неспокойно, все говорят о раздорах, об ополчении, об управлении государством. В представления Кристин это сливалось с картиной моря и берега, какими она видела их в тот единственный раз, когда переезжала сюда на север. Вдоль берега приплывали они, эти мужи, головы у которых были полны замыслов, и противозамыслов, и предположений, и соображений, - духовные и светские вельможи. К этой же знати принадлежал и Эрленд по своему высокому рождению и богатству. Но Кристин чувствовала, что все-таки он стоит наполовину за пределами их круга.
   Она размышляла и думала... В чем же причина того, что муж ее стоит так особняком? За кого же, собственно говоря, они его считают, эти равные ему люди?
   Когда он был только любимым ею человеком, она никогда об этом не спрашивала. Правда, она видела, что он был нетерпелив и порывист, действовал необдуманно, обладал особым даром вести себя неразумно. Но тогда она находила оправдание всему, никогда не ломала себе голову над мыслью, что принесет его нрав им обоим. Когда они получат разрешение пожениться, все будет совершенно иначе, - так она утешала себя. По временам ей самой смутно казалось, что задумываться она стала с того именно часа, как узнала о том, что между ними встал ребенок: кто такой Эрленд, которого люди называли легкомысленным и неразумным человеком, на кого никто не может положиться?..
   А она положилась на него. Ей вспомнилась светличка в доме Брюнхильд, ей вспомнилось, как связь между Эрлендом и той, другой, была в конце концов разорвана. Ей вспомнилось его поведение после того, как она стала его нареченной невестой. Но Эрленд держался за нее крепко, несмотря на все унижения и удары; она видела, что он и теперь не захочет ее потерять за все золото мира...
   Невольно она подумала о Хафтуре из Гудёя. Он всегда приставал к ней со всякими глупостями при встречах, но Кристин никогда не обращала на это никакого внимания. Вероятно, у него просто такой обычай шутить. Ничего иного ей и теперь не приходило в голову. Кристин нравился этот веселый, пригожий молодой человек, - да он еще и теперь ей нравится. Но чтобы можно было принимать за шутку такие вещи... Нет, этого она не понимала!
   Она встречалась с Хафтуром Грэутом на королевских пирах в Нидаросе, и он приставал к ней и там по своему обыкновению. Как-то вечером он повел ее с собой в какую-то светлицу, и Кристин легла вместе с ним на уже постланную постель, стоявшую там. У них дома ей и в голову не пришла бы мысль о подобном поступке - там у них не водилось такого обычая на пирах, чтобы мужчины и женщины разбредались в разные стороны вот так, по двое. Но здесь это делали все, по-видимому, никто не находил в этом ничего непристойного: якобы так принято по рыцарским обычаям в заморских странах! Когда они вошли, на другой кровати лежала фру Элин, жен

Другие авторы
  • Аксенов Иван Александрович
  • Бичурин Иакинф
  • Зелинский Фаддей Францевич
  • Стриндберг Август
  • Радзиевский А.
  • Шестаков Дмитрий Петрович
  • Пименова Эмилия Кирилловна
  • Галлер Альбрехт Фон
  • Венгеров Семен Афанасьевич
  • Сафонов Сергей Александрович
  • Другие произведения
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Семейство, или Домашние радости и огорчения. Роман шведской писательницы Фредерики Бремер...
  • Белинский Виссарион Григорьевич - О жизни и произведениях сира Вальтера Скотта. Сочинение Аллана Каннингама...
  • Шишков Александр Ардалионович - Лонской
  • Дорошевич Влас Михайлович - После актрисы
  • Жуковский Василий Андреевич - Радамист и Зенобия, трагедия в пяти действиях, в стихах, сочинение Кребильйона.
  • Дорошевич Влас Михайлович - Зеркало жизни
  • Венгерова Зинаида Афанасьевна - Венгерова З. А.: биографическая справка
  • Горький Максим - О женщине
  • Скалдин Алексей Дмитриевич - Странствия и приключения Никодима Старшего
  • Лесков Николай Семенович - Павлин
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 115 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа