Главная » Книги

Унсет Сигрид - Кристин, дочь Лавранса. Хозяйка, Страница 5

Унсет Сигрид - Кристин, дочь Лавранса. Хозяйка


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

поеду.
   Этим и пришлось удовольствоваться Гюннюльфу. Но он строго-настрого наказал всем домочадцам скрыть от Кристин, что Эрленд отправился в путь один.
  

* * *

  
   Небо раскинулось к югу светло-желтым пологом над синеющими снежными шапками гор в тот вечер, когда Эрленд промчался вниз, мимо церковного пустыря с такой быстротой, что только наст хрустел и визжал. Высоко вверху полумесяц светил белым и туманным светом в вечерних сумерках.
   В Йорюндгорде темный дым взвивался клубами из дымовых отдушин к бледному, ясному небу. В тишине звенели размеренные и холодные удары топора.
   Из ворот усадьбы выскочила с брехом целая стая собак и набросилась на прибывшего. Во дворе топталось стадо лохматых коз, темневших в светлых сумерках, - они пощипывали еловые ветки, сложенные кучей посреди двора. Трое ребятишек, одетых по-зимнему, бегали среди них.
   Эта картина странно захватила Эрленда. Он остановился в ожидании тестя, который пошел навстречу незнакомцу. Перед этим Лавранс стоял около дровяного сарая и разговаривал с каким-то человеком, коловшим дранку для изгороди. Узнав своего зятя, он резко остановился и с силой воткнул в снег копье, которое держал в руке.
   - Это ты? - спросил он тихо. - И один?.. Или что-нибудь... что-нибудь?.. В чем же дело, что ты пришел так?.. - произнес он немного спустя.
   - Вот в чем дело, - Эрленд набрался храбрости и взглянул тестю в глаза. - Я подумал: самое меньшее, что я могу сделать, - это отправиться самому и поведать вам такую весть: Кристин родила сына утром в день Благовещения. Но теперь она чувствует себя хорошо, - поспешил он добавить.
   Лавранс стоял молча. Он сильно прикусил нижнюю губу, - подбородок у него слегка дрожал.
   - Да, это новость! - произнес он немного погодя. Подбежала маленькая Рамборг и остановилась рядом с отцом.
   Она взглянула на него, залившись жгучим румянцем.
   - Молчи! - хрипло сказал Лавранс, хотя девочка не произнесла ни слова и только покраснела. - Не стой здесь!.. Убирайся отсюда!..
   Больше он ничего не сказал. Эрленд стоял, сильно наклонившись вперед и опираясь на лыжную палку, которую крепко сжимал левой рукой. И смотрел вниз в снег. Правую руку он сунул себе за пазуху. Лавранс указал пальцем:
   - Ты поранил себя?..
   - Немного, - ответил Эрленд. - Я сорвался вчера со скал в темноте.
   Лавранс взял его за руку повыше кисти и осторожно пощупал.
   - Кажется, кость не сломана, - сказал он. - Можешь сам уведомить ее мать.
   Он направился к дому, ибо Рагнфрид вышла на двор. Та с изумлением поглядела вслед мужу, потом узнала Эрленда и быстро подошла к нему.
   Эрленду пришлось вторично сообщить привезенную им новость. Она слушала, не произнося ни слова. Но глаза у нее заблестели влажным блеском, когда Эрленд в заключение сказал:
   - Я подумал, что тебе, быть может, было кое-что известно до того, как Кристин уехала отсюда осенью... и что теперь ты боишься за дочь...
   - Это хорошо с твоей стороны, Эрленд... - сказала она нерешительно. - Что ты вспомнил об этом. Я действительно боялась за нее ежедневно с тех самых пор, как ты увез ее от нас...
   Лавранс вернулся.
   - Вот тебе лисий жир; я вижу, зять, ты отморозил себе щеку. Подожди немного в сенях, пока Рагнфрид не намажет тебя этим и ты не оттаешь... А как твои ноги?.. Сними-ка потом сапоги и дай мне взглянуть.
  

* * *

  
   Когда все домочадцы собрались к ужину, Лавранс сообщил им новость и велел подать крепкого пива, чтобы можно было повеселиться. Но настоящего веселья на пиршестве не было, а сам хозяин удовольствовался чашкой воды. Он попросил у Эрленда извинения: дело в том, что еще в юношеские дни он дал обет пить во время поста воду. Поэтому люди сидели довольно тихо и беседа велась вяло, хотя и приправлялась хорошим пивом. Дети время от времени подбегали к Лаврансу, - он обнимал их, когда они прижимались к его коленям, но отвечал на их вопросы рассеянно. Рамборг говорила кратко к резко, когда Эрленд пытался пошутить с ней, - очевидно, старалась показать, что ей не нравится зять. Ей шел теперь восьмой год, она была умненькая и красивая, но на сестер не похожая.
   Эрленд спросил: "А кто такие другие дети?" Лавранс ответил, что мальчик - это Ховард, сын Тронда, самый младший ребенок в Сюндбю. Он так скучал дома среди взрослых братьев и сестер, что нынче на Рождество ему захотелось, чтобы тетка забрала его в Йорюндгорд. Девочка - это Хельга, дочь Ролва. Пришлось увезти детей с собой из Блакарсарва после поминок, потому что детям тяжело было бы видеть своего отца, каким он стал теперь. А Рамборг веселее проводить время с двоюродными братом и сестрой.
   - Ведь мы с Рагнфрид начинаем стариться, - сказал Лавранс. - А Рамборг шаловливее и резвее, чем была Кристин. - Он погладил дочку по кудрявым волосам.
   Эрленд подсел к теще, и та стала расспрашивать его о родах Кристин. Он заметил, что Лавранс прислушивается к их разговору. Но потом он поднялся с места, отошел от стола, накинул на себя плащ и взял палку: ему, сказал он, хочется пройти в усадьбу священника - пригласить отца Эйрика прийти к ним выпить.
  

* * *

  
   Лавранс шел по протоптанной тропке через поля к Румюндгорду. Месяц уже начал заходить за гору, но над белыми вершинами небо искрилось тысячью звезд. Хорошо бы, священник был дома - нет сил сидеть там одному со всеми ними.
   Но когда он уже шел меж изгородями, подходя к двору, он увидел приближающуюся ему навстречу свечку. Ее нес старый Эудюн - заметив, что кто-то стоит на дороге, он зазвонил в серебряный колокольчик, Лавранс, сын Бьёргюльфа, упал на колени в сугроб у края дороги.
   Эудюн прошел мимо со свечой и колокольчиком, звеневшим нежно и ласково. Позади ехал отец Эйрик верхом. Минуя коленопреклоненного, он высоко приподнял обеими руками дароносицу, не глядя в его сторону, и тихо проехал мимо. А Лавранс склонился, протянул руки, приветствуя спасителя.
   "Тот, что ехал со священником, это сын Эйнара Хнюфы, - значит, старик уж кончается!.. Да, да..." Лавранс прочел молитвы за умирающих, потом встал с колен и пошел домой. Все же эта ночная встреча с Богом очень укрепила и утешила его.
   Когда они легли, Лавранс спросил у жены:
   - А ты что-нибудь знала об этом... Что так обстоит дело с Кристин?
   - А ты не знал? - сказала Рагнфрид.
   - Нет, - ответил муж так кратко, что она поняла: такая мысль все же иногда посещала его.
   - Было такое время нынче летом, что я побаивалась, - сказала мать нерешительно. - Я видела, она плохо и без удовольствия ест. Но так как потом все прошло, то я подумала, что, наверное, ошиблась. Она казалась такой веселой все то время, что мы готовились к ее свадьбе...
   - Ну, у нее была причина радоваться, - сказал отец с легкой насмешкой. - Но что она ничего не сказала тебе... Ведь ты же ее мать...
   - Теперь тебе хорошо вспоминать об этом, когда она согрешила, - с горечью ответила Рагнфрид. - Ты ведь знаешь, что Кристин никогда не была ко мне привязана...
   Лавранс больше ничего не сказал. Немного погодя он ласково пожелал жене спокойной ночи и тихо улегся рядом с ней. Он чувствовал, что сон еще долго не придет к нему.
   ...Кристин... Его дочурка Кристин...
   Ни разу даже словом одним не касался он того, в чем созналась ему Рагнфрид в ту ночь. Да и она не могла бы сказать по чистой совести, что он дает ей чувствовать, что помнит об этом. Он ничуть не изменился в своем обращении с ней... Напротив, старался проявить по отношению к жене еще больше дружелюбия и любви. Однако не впервой за эту зиму он замечает такую горечь у Рагнфрид или видит, как она силится найти какое-то скрытое оскорбление в невинных словах его. Он не понимает этого... Не знает, как этому помочь... Будь что будет...
   - "Отче наш иже еси на небесех..." - Он стал молиться за Кристин и за ребенка ее. Потом помолился за жену и себя самого. И, наконец, попросил дать ему сил терпеть Эрленда, сына Никулауса, доколе он будет вынужден сносить пребывание зятя в своем доме.
  

* * *

  
   Лавранс ни за что не хотел, чтобы его зять уезжал домой, пока не выяснится, как у него обстоит дело с рукой. Он не желал допустить, чтобы Эрленд отправился в дорогу один.
   - Кристин обрадуется, если и вы тоже приедете, - сказал однажды Эрленд.
   Лавранс помолчал. А потом нашел много возражений. Наверное, Рагнфрид не захочется остаться одной здесь, в усадьбе. Да и кроме того, если он поедет сейчас так далеко на север, то едва ли успеет вернуться домой к весеннему севу. Но кончилось все тем, что он отправился с Эрлендом. Лавранс не взял с собой слуг, - он поедет домой на корабле до Рэумсдала, а дальше к югу будет нанимать лошадей - его там знают все по дороге.
   Они мало разговаривали во время лыжного похода, но, в общем, ладили между собой. Лаврансу было трудновато поспевать за Эрлендом; он не хотел признаваться, что зять ходит на лыжах слишком быстро для него. Однако Эрленд заметил это и сейчас же сбавил шаг, приспосабливаясь к тестю. Он очень старался угодить отцу своей жены, а когда хотел приобрести чью-либо дружбу, он становился скромным и мягким.
   На третий день они остановились на ночлег в пустой каменной хижине. Погода была отвратительная - стоял туман, но, по-видимому, Эрленд всегда находил дорогу с одинаковой уверенностью. Лавранс заметил, что Эрленд с изумительной точностью разбирался во всех приметах, знал образ жизни и привычки зверей - и всегда мог сказать точно, где он находится. Казалось, все то, чему сам Лавранс, хотя и привыкший к жизни в горах, научился, стараясь смотреть, замечать и запоминать, его спутник знал просто так, вслепую! Эрленд сам над этим смеялся - такое уж у него чутье.
   Они нашли каменную хижину уже в темноте, именно в то самое время, которое было указано Эрлендом. Лаврансу вспомнилась такая же точно ночь, когда ему пришлось зарыться в снег на расстоянии какого-нибудь выстрела из лука от своего собственного горного шалаша на выгоне для лошадей. Хижину совсем занесло снегом, так что путники были вынуждены забираться в нее через дымовую отдушину. Эрленд прикрыл отверстие конской шкурой, лежавшей в хижине, и укрепил ее деревянными распорками, засунув их под стропила. Потом выгреб лыжей набившийся в хижину снег и сумел развести на открытом очаге огонь, пустив в дело лежавшие там замерзшие дрова. Вытащив из-под скамейки трех-четырех куропаток, - Эрленд оставил их тут, когда шел на юг, - он обмазал их глиной с обтаявшего около очага пола и бросил эти комки на раскаленные угли.
   Лавранс лежал на земляной завалинке, где Эрленд постарался устроить его поудобнее, подостлав котомки и плащи.
   - Вот так ратные люди поступают с крадеными курами, Эрленд! - сказал он смеясь.
   - Да, я тоже кое-чему научился, когда был на службе у графа! - сказал также со смехом Эрленд.
   Сейчас он был настолько же проворным и жизнерадостным, насколько прежде бывал вялым и малоподвижным, - а таким его чаще всего и видел тесть. Усевшись на полу перед Лаврансом, он принялся рассказывать о тех годах, когда служил у графа Якоба в Халланде. Он был тогда начальником отряда в замке и потом выходил в море с тремя небольшими кораблями - охранял берег. Глаза у Эрленда стали совсем ребяческими, - он не хвастался, а просто дал волю языку. Лавранс лежал, поглядывая па него сверху вниз...
   Недавно он молил Бога вооружить его терпением, чтобы снести присутствие мужа дочери в доме своем... А теперь почти готов был сердиться на самого себя, ибо Эрленд нравился ему гораздо больше, чем этого хотелось бы Лаврансу. Он вспомнил, что еще в ту ночь, когда сгорела их церковь, ему понравился зять. Нельзя сказать, чтобы этому долговязому недоставало телесного мужества! Отцовское сердце пронзила боль: жаль Эрленда, он мог бы быть способен на лучшее, чем совращать женщин! Но из него ровно ничего не получилось - так, какие-то мальчишеские выходки! "Будь у нас такие времена, чтобы какой-нибудь вождь мог взять этого человека в руки и использовать его... Но в нашем нынешнем мире, когда каждому приходится во многом полагаться на собственное суждение, а человек в положении Эрленда должен сам заботиться не только о собственном благополучии, но и о судьбе очень многих людей... И это муж Кристин!."
   Эрленд взглянул на тестя. И сам стал серьезным. А потом сказал:
   - Я буду просить вас об одном, Лавранс... Прежде чем мы приедем ко мне домой... вы должны поведать мне о том, что, наверное, лежит у вас на сердце.
   Лавранс молчал.
   - Ведь вы же знаете, - продолжал Эрленд тем же голосом, - что я рад пасть к ногам вашим, чего бы вы ни потребовали, и уплатить вам такую пеню, какую вы сами сочтете достойным для меня возмездием.
   Лавранс взглянул в лицо своего молодого собеседника, потом усмехнулся странной усмешкой.
   - Пожалуй, было бы трудно, Эрленд... мне высказать, а тебе выполнить... Можешь сделать приличный дар церкви в Сюндлю и тем священникам, которых вы тоже оставили в дураках, - сказал он резко. - Я не хочу больше говорить об этом! Да и на молодость свою тебе не приходится ссылаться... Много было бы честнее, Эрленд, если бы ты пал к ногам моим до того, как я заключил ваш брак...
   - Да, - отвечал Эрленд. - Но я не знал тогда, что дела обстоят так, что в один прекрасный день обнаружится, какую обиду я нанес вам.
   Лавранс сел на лежанке.
   - Так ты не знал, когда женился, что Кристин...
   - Не знал, - произнес Эрленд. Вид у него был унылый. - Мы были женаты уже почти два месяца, когда я впервые узнал об этом...
   Лавранс посмотрел на него с некоторым изумлением, но ничего не сказал. Тогда Эрленд опять заговорил слабым и неуверенным голосом:
   - Я рад, что вы отправились в путь вместе со мной, тесть, Кристин всю зиму было не по себе... Бывало, едва слово со мной вымолвит. Много раз мне казалось, что ей противны и Хюсабю и я сам.
   Лавранс ответил довольно холодно и уклончиво:
   - Так бывает со всеми молодыми женами. Теперь она опять здорова, поэтому вскоре вы с ней, наверное, станете такими же добрыми друзьями, какими были раньше, - прибавил он и улыбнулся насмешливо.
   Но Эрленд сидел, уставившись неподвижным взором на кучу раскаленных углей. Внезапно ему стало так ясно... хотя он понял это уже в ту минуту, когда впервые увидел маленькое красное личико у белого плеча Кристин. Никогда больше между ними не будет того, что было раньше.
   Когда отец вошел в горенку к Кристин, та села на кровати и протянула к нему руки. Крепко обняв отцовскую шею, она залилась слезами и рыдала, рыдала, окончательно перепугав Лавранса.
   Одно время она уже вставала с постели, но потом, узнав, что Эрленд отправился через горы без спутников, а между тем с возвращением его дело затянулось, так обеспокоилась, что у нее началась лихорадка.
   Было сразу видно, что Кристин еще слаба: она плакала из-за всякого пустяка. Пока Эрленда не было, в усадьбу приехал новый постоянный священник, отец Эйлив, сын Серка. Он взял на себя труд иногда навещать хозяйку дома и читать ей вслух, однако Кристин начинала плакать над такими сущими пустяками, что вскоре священник пришел в недоумение: да что же наконец можно ей читать?
  

* * *

  
   Однажды, когда отец сидел у нее, Кристин пожелала сама перепеленать ребенка, чтобы Лавранс увидел, какой это красивый и отлично сложенный мальчик. Ребенок лежал голенький среди пеленок, барахтаясь на одеяльце перед матерью.
   - Что это за знак у него на грудке? - спросил Лавранс. Над самым сердцем у ребенка было несколько маленьких кроваво-красных пятнышек, словно окровавленная рука коснулась там мальчика. Кристин сама была очень встревожена, когда впервые увидела этот знак. Но она пыталась утешить себя и потому сказала:
   - Наверное, это просто огневой знак; я взялась за грудь, когда увидела, что церковь горит.
   Отец вздрогнул. Да! Ведь он же не знает, с каких пор... и сколько... она скрывала. И не понимает, как она в силах была... она, его родное дитя, скрывать от него...
  

* * *

  
   - Мне все кажется, что вам не нравится мой сын по-настоящему, - много раз повторяла Кристин своему отцу, но Лавранс посмеивался да говорил: "Нет, я люблю его". К тому же он сделал богатые подарки - на ризки новорожденному и самой родильнице. Все же Кристин казалось, что ее сыну оказывают недостаточно внимания - и меньше всего Эрленд.
   - Посмотрите-ка на него, отец, - просила она - Глядите, как он улыбается! Ну, видели ли вы, отец, когда-нибудь такого красивого ребенка, как Ноккве?
   Она постоянно спрашивала все об одном и том же. Однажды Лавранс сказал, словно задумавшись:
   - Твой брат Ховард... второй наш сын... был очень красивым ребенком.
   Немного погодя Кристин спросила слабым голосом:
   - Это тот из моих братьев, который жил дольше всех?..
   - Да. Ему исполнилось два года... Ну, не надо же опять плакать, моя Кристин, - попросил он тихо.
  

* * *

  
   Ни Лаврансу, ни Гюннюльфу не нравилось, что мальчика называют Ноккве, - ведь его окрестили Никулаусом! Эрленд стоял на том, что это одно и то же имя, но Гюннюльф сказал: "Нет, неверно! В древних сагах повествуется о людях, которых звали Ноккве еще в языческие времена". Все же Эрленд не хотел пользоваться именем, которое носил его отец. А Кристин всегда называла мальчика так, как впервые назвал их сына Эрленд, когда приветствовал его.
  

* * *

  
   Итак, по мнению Кристин, всего лишь один человек в Хюсабю, кроме нее самой, полностью оценил, какой замечательный ребенок Ноккве и сколько он подает надежд. То был новый священник, отец Эйлив... В этом вопросе он рассуждал почти столь же здраво, как и сама мать.
   Отец Эйлив был маленький, тщедушный человечек с небольшим круглым животиком, придававшим ему немного смешной вид. Он был очень неказист; люди, разговаривавшие с ним много раз, с немалым трудом узнавали потом священника - столь обыкновенно было его лицо. Волосы у нею и кожа были одинакового цвета - красновато-желтого, как песок, - а круглые голубовато-водянистые глаза невыразительны. По характеру своему он был тих и робок, но магистр Гюннюльф говорил, что отец Эйлив так учен, что тоже мог бы сдать экзамен на ученую степень, будь он хоть немного увереннее в себе. Но гораздо больше, чем своей ученостью, был он украшен чистотой жизни, смирением и искренней любовью ко Христу и его церкви.
   Происхождения он был низкого и хотя был немногим старше Гюннюльфа, сына Никулауса, однако казался почти старообразным. Гюннюльф знал его с той поры, когда они учились с ним вместе в школе в Нидаросе, и всегда говорил с большой любовью об Эйливе, сыне Серка. По мнению Эрленда, им в Хюсабю посадили не очень-то важного священника, но Кристин сразу же преисполнилась доверием и любовью к нему.
   Кристин продолжала жить с ребенком в Маленькой горенке даже после того, как побывала в церкви и очистилась. Это был тяжелый для нее день. Отец Эйлив взял ее под руку в церковь, но не посмел причастить ее тела Христова. Она исповедалась ему, но за то, что и она была повинна и смерти другого человека без покаяния, отпущения этого греха ей придется искать у архиепископа. В то утро, когда Гюннюльф сидел с ней и душа ее терзалась, он внушил Кристин, что едва для нее минует опасность телесной смерти, она должна будет немедленно искать душевного исцеления. Как только она почувствует себя достаточно здоровой, ей придется исполнить свой обет святому Улаву. Теперь, когда своим заступничеством он спас ее ребенка для света и чистой купели крещения, она должна сходить босая на его могилу и возложить там свой золотой венец, почетное украшение девственницы, которое она берегла столь плохо и носила не по праву. И Гюннюльф посоветовал Кристин подготовить себя к такому делу уединенной жизнью, молитвами, чтением и размышлением, а также поститься, - но умеренно, ради грудного ребенка.
  

* * *

  
   Эрленд смотрел вслед своей молодой супруге со страстной тоской, когда встречался с ней во дворе. Такой красавицей, как теперь, она никогда еще не была: высокая, стройная, в простом темно-коричневом платье из некрашеной сермяжной ткани. Грубая полотняная косынка, покрывавшая ее волосы, шею и плечи, только еще резче подчеркивала, какой ослепительной белизны стала у нее кожа. Когда лучи весеннего солнца падали на лицо Кристин, свет словно просачивался глубоко в ее тело, - так она была ясна. Глаза и губы у нее как бы просвечивали насквозь. А если Эрленд заходил а горенку взглянуть на ребенка, Кристин опускала большие белые веки, когда он смотрел на нее, - и она казалась такой скромной и целомудренной, что Эрленд не смел коснуться даже руки ее своими пальцами. И когда она держала Ноккве у груди, то прикрывала краешком головной повязки едва заметный кусочек своего белого тела. Положительно все задались целью отправить его супругу прямо на небо, отняв у мужа!..
   Так шутил Эрленд полусердито, беседуя с братом и тестем, когда по вечерам они сидели в большой горнице - одни лишь мужчины. Хюсабю превратился прямо в соборную церковь. Сейчас тут Гюннюльф и отец Эйлив, да тестя можно считать за полусвященника, а теперь и из него хотят сделать то же. Итого будет три священника в одной усадьбе! Но те только смеялись над ним.
   В эту весну Эрленд, сын Никулауса, много занимался хозяйством. Нынче в должное время все изгороди были исправлены и навешены ворота, запашка полей и весенний сев закончены благополучно и своевременно, и Эрленд закупил великолепный рогатый скот, - ему пришлось обречь на убой значительную часть прежнего к Новому году, да и большой беды в этом не было - столько было у него старой и жалкой скотины. Эрленд нашел людей гнать смолу и заготовлять бересту, и дома в усадьбе были исправлены, а крыши починены. Такого порядка в Хюсабю и в заводе не было с тех самых пор, когда старый господин Никулаус потерял способность вести хозяйство. Правда, люди знали, что Эрленд искал совета и поддержки у отца своей жены. Вместе с ним и с братом своим, священником, Эрленд разъезжал по всей округе, гостя у друзей и родственников, когда у него бывал досуг от всех этих работ. Но теперь уж он ездил благопристойно, с двумя-тремя проворными и усердными слугами. А прежде у Эрленда было обыкновение разъезжать повсюду с целой свитой распущенных и буйных головорезов. И вот всякие сплетни и толки среди народа, так долго кипевшего гневом на Эрленда за его бесстыдный образ жизни, запущенность и разрушение в Хюсабю, теперь стали затихать, переходя в добродушную шутку. Люди, улыбаясь, говорили, что молодая супруга Эрленда многого достигла за шесть месяцев.
   Незадолго до дня святого Бутолва Лавранс, сын Бьёргюльфа, уехал в Нидарос в сопровождении магистра Гюннюльфа. Священник пригласил его в гости на те несколько дней, которые Лавранс собирался посвятить посещению храма святого Улава и других церквей города, перед тем как ехать домой на юг. Он расстался с дочерью и ее мужем в любви и дружбе.
  

VI

  
   Кристин должна была идти в Нидарос через три дня после праздника святых мужей из Селье, - позднее, в последних числах месяца, в городе уже начиналась суета и толкотня в связи с праздником святого Улава, а до этого времени архиепископа не было в городе.
   Накануне вечером в Хюсабю приехал магистр Гюннюльф, а на следующее утро спозаранку он отправился вместе с отцом Эйливом в церковь отслужить утреню. Роса серым войлоком покрывала траву, когда Кристин шла в церковь, но солнце золотило лес на вершине холма, а на склоне в зарослях куковала кукушка, - видимо, Кристин ожидала хорошая погода во время ее паломничества.
   В церкви никого не было, кроме Эрленда, его жены и священников на освещенных хорах. Эрленд искоса взглянул на босые ноги Кристин - каково ей стоять на холодном как лед каменном полу! Ей придется пройти три мили, {Норвежская миля составляет около десяти километров.} и ее будут сопровождать только их молитвы. Он попытался вознести душу свою к Богу, как не пытался уже много лет.
   Кристин была одета в пепельно-серую рясу, подпоясанную веревкой. Эрленд знал, что под рясой у нее надета рубашка из грубой мешковины. Туго повязанный сермяжный платок скрывал ее волосы.
   Когда они вышли из церкви на утреннее солнце, их встретила служанка с ребенком. Кристин села на какие-то бревна. Повернувшись спиной к мужу, она стала кормить мальчика грудью, чтобы он наелся досыта, прежде чем она тронется в путь. Эрленд стоял не шевелясь немного в стороне - он был бледен, и щеки у него похолодели от волнения.
   Священники вышли немного позднее - они снимали с себя облачение в ризнице. Они остановились около Кристин. Отец Эйлив вскоре пошел по направлению к усадьбе, а Гюннюльф помог Кристин хорошенько подвязать ребенка на спину. В мешке, висевшем на шее Кристин, был золотой венец, деньги и немного хлеба и соли. Она взяла в руки посох, низко присела перед священником и тихо двинулась на север по тропинке, которая шла вверх через лес.
  

* * *

  
   Эрленд продолжал стоять, лицо его смертельно побледнело. И вдруг пустился бежать. К северу от церкви было несколько высоких пригорков, поросших, редкой травой и объеденной порослью можжевельника и березок - там обычно паслись козы. Эрленд взбежал на пригорок, - отсюда он еще некоторое; время мог видеть Кристин, пока та не скрылась в лесу.
   Гюннюльф медленно стал подниматься вслед за братом. Священник казался таким высоким и темным в ясном утреннем; свете. Он тоже был очень бледен.
   Эрленд стоял с полуоткрытым ртом, слезы струились по его бледным щекам. Вдруг он рванулся, упал на колени, потом, повалился ничком, головой вперед, в невысокую траву и лежал, рыдая и рыдая, да рвал вереск своими длинными загорелыми пальцами.
   Гюннюльф стоял неподвижно. Он смотрел на рыдающего мужчину, потом поглядел вдаль, на лес, где исчезла женщина. Эрленд приподнял голову:
   - Гюннюльф... Разве так надо было, что ты наложил на нее это?.. - Разве так надо было? - спросил он снова. - Неужели ты не мог разрешить ее?
   Гюннюльф не отвечал. Тогда он опять принялся говорить:
   - Ведь я-то же исповедался и искупил грех. - Он сел. - Той я купил тридцать месс, и ежегодное поминовение, и могилу в освященной земле, - я исповедался в грехе перед епископом Хельге и ходил к святой крови в Шверин. Разве это немножко не помогло бы Кристин?
   - Хоть ты все это сделал, - сказал тихо священник, - принес к Богу разбитое сердце и примирился с ним, ты все же понимаешь, что следы греха твоего здесь, на земле, все равно ты должен будешь годами стараться изгладить. Что ты причинил своей нынешней супруге, когда втянул ее сперва в распутную жизнь, а потом в человекоубийство, того ты не можешь исправить, это только Бог может. Молись, чтобы он простер над ней свою руку в этом путешествии, где ты не можешь последовать за нею и защитить ее. И не забудь, брат, сколько вы оба будете жить, что ты видел, как твоя жена вышла вот так со двора твоего - больше ради твоих грехов, чем ее собственных.
   Немного погодя Эрленд сказал:
   - Я поклялся Богом и моей христианской верой, прежде чем я похитил ее честь, что никогда у меня не будет другой жены, а она обещала, что не возьмет другого мужа, пока мы живем на земле. Сам ты говорил, Гюннюльф, что тогда брак свершен перед Господом: тот, кто после вступит в другой брак, в глазах его станет жить в блуде. Но раз так, не было распутством то, что Кристин стала моей...
   - Не то грех, что ты жил с нею, - сказал священник, помолчав. - Если бы это могло произойти так, чтобы ты не нарушил другого права. Но ты вовлек ее в греховное восстание против всех, кого Бог поставил над этим ребенком, и под конец навлек на нее кровавый грех. И ведь в тот раз, когда мы говорили об этом, я сказал и другое: для того церковь установила законы о браке, чтобы могло быть оглашение и чтобы мы, священство, не могли бы венчать против воли родных. - Он опустился на землю, сложил руки на одном колене и вперил неподвижный взгляд вдаль, через освещенный по-летнему поселок, где маленькое озерко отливало синевой в глубине долины.
   - Тебе следовало бы самому знать, Эрленд: густые заросли терновника и крапивы насадил ты вокруг себя... Как же мог ты привлечь к себе молодую девушку так, чтобы она не ободралась в кровь и не причинила себе ран?..
   - Ты стоял за меня не один раз, брат, в те дни; когда я жил с Элиной, - тихо промолвил Эрленд. - Я никогда не забуду тебе этого...
   - Пожалуй, едва ли бы я это сделал, - отвечал Гюннюльф, и голос его задрожал, - если бы мог подумать, что ты не пожалеешь чистой и достойной девушки - ребенка по сравнению с тобой!
   Эрленд не отвечал. Гюннюльф спросил тихо;
   - Тогда, в Осло... Задумывался ли ты когда-нибудь над тем, что станется с Кристин, если она окажется с ребенком... еще когда она жила в монастыре? И была нареченной невестой другого... А ее отец - гордый и дорожащий своею честью человек... Все ее родичи - люди знатного происхождения, непривычные переносить срам...
   - Поверь, я задумывался над этим... - Эрленд отвернулся. - Мюнан пообещал поддержать Кристин... Я об этом ей тоже говорил...
   - Мюнан! Как у тебя хватило духу беседовать с таким человеком, как Мюнан, о чести Кристин?
   - Он не такой, как ты думаешь, - отрезал Эрленд.
   - А тут еще наша родственница фру Катрин. Ведь не собирались же вы везти Кристин в какую-нибудь из его усадеб, где живут его любовницы...
   Эрленд ударил кулаком по земле так, что разбил в кровь суставы пальцев.
   - Сам дьявол заботится о муже, когда жена ходит исповедоваться к его брату!
   - Она мне не исповедовалась, - сказал священник, - да я и не духовник ее. Она жаловалась мне в своем горьком страхе и терзании... А я пытался помочь ей и преподать ей такой совет и такое утешение, которые казались мне наилучшими.
   - Ну хорошо! - Эрленд вскинул голову и взглянул на брата. - Я сам знаю... Я не должен был делать этого... Позволять ей приходить ко мне в дом Брюнхильд...
   Священник некоторое время сидел онемев.
   - В дом Брюнхильд Мухи?..
   - Да! Разве она не говорила тебе этого, раз уж рассказывала все?
   - Тяжело будет Кристин и на исповеди рассказать такие вещи о своем законном супруге, - сказал священник немного погодя. - Мне кажется, она скорее умерла бы, прежде чем упомянуть об этом в другом месте... - Гюннюльф некоторое время сидел молча, потом сказал сурово и запальчиво: - А если ты, Эрленд, считал, что ты перед лицом Бога ее супруг, который должен охранять и оберегать ее, тогда твой проступок кажется мне еще худшим! Ты заманивал ее в рощи и сараи, ввел ее через порог блудницы. И в конце концов повез к Бьёрну, сыну Гюннара, и к фру Осхильд...
   - Ты не должен так говорить о нашей тетке Осхильд, - мягко сказал Эрленд.
   - Да ведь ты же сам говорил раньше, что считаешь ее повинной в смерти нашего дяди... Ее и этого самого Бьёрна.
   - Мне до этого нет никакого дела, - сказал Эрленд запальчиво. - Я люблю тетку Осхильд...
   - Это и видно, - промолвил священник. Губы его скривились в насмешливую улыбку. - Раз ты предоставил ей встретиться с Лаврансом, сыном Бьёргюльфа, когда сам бежал с его дочерью. Право, Эрленд, если тебя послушать, выходит так, что за дружбу с тобой стоит дорого платить...
   - Господи Боже! - Эрленд закрыл лицо руками. Но священник продолжал:
   - Если бы ты видел душевные муки жены своей, когда она содрогалась от ужаса перед своими грехами, неисповеданными и неотпущенными... когда она ждала рождения ребенка, а смерть стояла у ее порога... Сама еще ребенок и такая несчастная...
   - Я знаю, знаю! - Эрленд дрожал. - Знаю, что она лежала, думая об этом, когда мучилась. Ради Бога, Гюннюльф, замолчи, ведь я брат твой!
   Но тот продолжал безжалостно:
   - Будь я мужчиной, как ты, а не священником... и соврати я с пути истинного такую юную и хорошую девушку, я освободился бы от другой. Помилуй Господи, скорее я поступил бы так, как тетка Осхильд поступила со своим мужем, и потом горел бы за это в аду в вечном огне, чем допустил бы такие страдания, какие ты навлек на свою непорочную подругу...
   Эрленд продолжал сидеть, дрожа всем телом.
   - Ты говоришь - ты священник... - сказал он тихо. - Такой ли ты хороший священник, что никогда не грешил... с женщиной?
   Гюннюльф не глядел на брата. Волна крови залила румянцем его лицо.
   - Ты не имеешь права задавать мне подобные вопросы... но все же я тебе отвечу. Тот, кто умер за нас на кресте, знает, как сильно нуждаюсь я в его милосердии. Но я скажу тебе, Эрленд, если на всей круглой плоскости земной у него не было бы ни одного-единственного служителя, чистого и не запятнанного грехом, и если не было бы во всей его святой церкви ни одного-единственного священника вернее и достойнее, чем я, жалкий изменник Господу, - все равно в ней учат завету и закону Господнему. Не может слово его загрязниться устами нечистого священника, оно лишь обожжет и изъест наши губы, - но, может быть, тебе этого не понять. Одно ты знаешь все же не хуже меня и любого грязного раба его, искупленного его кровью: ни закон Бога не может быть поколеблен, ни честь его не может быть умалена. Так точно, как солнце его равно могуче, сияет ли оно над бесплодным морем, или пустынными плоскогорьями, или над этими прекрасными обитаемыми долинами...
   Эрленд по-прежнему сидел, закрыв лицо руками. Он долго сидел так, но когда заговорил, голос его звучал сухо и твердо:
   - Священник или не священник... Но раз ты человек не такой строгой и чистой жизни... то разве ты не понимаешь?.. Мог ли бы ты поступить с женщиной, которая спала в твоих объятиях... родила тебе двух детей... мог ли бы ты поступить с ней так же, как наша тетка поступила со своим мужем?
   Священник некоторое время молчал. Потом сказал довольно насмешливо:
   - Ведь ты же не осуждаешь тетку Осхильд так уж строго...
   - Одно дело - мужчина, другое - женщина! Я помню тот последний раз, когда они приезжали сюда, в Хюсабю, и с ними был господин Бьёрн. Мы сидели здесь у очага, с матерью и с теткой, а господин Бьёрн играл им на гуслях и пел... Я стоял у его колен... Вдруг дядя Борд окликнул ее... Он уже лежал в кровати и хотел, чтобы фру Осхильд тоже шла спать... и произнес такие бесстыдные, похабные слова... Тетка встала, и господин Бьёрн тоже; он вышел из горницы, но прежде они переглянулись... Да, я подумал потом, когда настолько вырос, чтобы понимать... очень может быть, что это правда... Я вымолил позволение посветить господину. Бьёрну и проводить его до клети, где он должен был спать, но не посмел... не посмел и спать в большой горнице... Я убежал и улегся со слугами в людской... Боже мой, Гюннюльф... да ведь с мужчиной никогда не может случиться того, что, разумеется, произошло в тот вечер с Осхильд! Нет, Гюннюльф! Убить женщину, которая... Разве только я застал бы ее с другим...
   Но ведь он же убил женщину! Однако это Гюннюльф не был в состоянии сказать своему брату. И вот священник спросил холодно:
   - Значит, тогда неправда и то, что Элина была тебе неверна?
   - Неверна! - Эрленд резко повернулся к брату и сказал с жаром: - Что же, ты считаешь, я могу упрекать ее за связь с Гиссюром... после того, как то и дело давал ей понять, что теперь между нами все кончено?
   Гюннюльф понурил голову.
   - Да! Пожалуй, ты прав! - сказал он тихо и устало. Но, получив эту небольшую уступку, Эрленд вскипел. Высоко вскинув голову, он взглянул на священника:
   - Что-то ты слишком заботлив к Кристин, Гюннюльф. Как ты ходил за ней по пятам всю весну... Едва ли не больше, чем пристало брату и священнику! Похоже на то, что ты как будто приревновал ее ко мне!.. Не будь она в таком положении, когда ты впервые увидел ее, люди, чего доброго, могли подумать...
   Гюннюльф посмотрел на него. Вне себя от взгляда брата, вскочил Эрленд на ноги - и Гюннюльф тоже поднялся. Он по-прежнему не спускал с него взора, и тогда Эрленд кинулся на него со сжатыми кулаками. Священник схватил его за руки. Эрленд хотел было сбить брата с ног, но Гюннюльф даже не шелохнулся.
   Эрленд сейчас же остыл.
   - Мне следовало бы помнить, что ты священник, - сказал он тихо.
   - Как видишь, тебе не придется раскаиваться, - сказал Гюннюльф усмехнувшись. Эрленд стоял, потирая кисти рук.
   - Да, у тебя всегда была чертовская силища в руках...
   - Это все равно как когда мы были мальчиками. - Голос Гюннюльфа стал удивительно мягким и ласковым. - Я часто вспоминал в те годы, которые провел вдали от дома, о том времени, когда мы были мальчиками. Мы частенько ссорились, но это никогда не длилось долго, Эрленд!
   - Теперь, Гюннюльф, - сказал его брат печально, - уже никогда не будет так, как когда мы были мальчиками.
   - Да, - тихо ответил священник. - Пожалуй, не будет...
   Долго они стояли молча. Наконец Гюннюльф сказал:
   - Ну, Эрленд, я уезжаю. Схожу к Эйливу и прощусь с ним, а потом уеду. Да, я съезжу к священнику в Оркедал, но я не поеду в Нидарос, пока она там. - Он усмехнулся.
   - Гюннюльф!.. У меня и на уме этого не было... Не уезжай от меня так...
   Гюннюльф продолжал стоять. Он вздохнул раза два, потом сказал:
   - Ты должен узнать обо мне одну вещь, Эрленд... раз ты уж знаешь, что мне известно все о тебе... Садись!
   Священник опять сел. А Эрленд растянулся на земле перед ним, положив подбородок на руку, и смотрел в странно. застывшее и взволнованное лицо брата. Затем усмехнулся:
   - Что такое, Гюннюльф... Ты собираешься исповедоваться мне?..
   - Да! - тихо промолвил брат. Но потом опять долго молчал. Эрленд заметил, что один раз губы у него шевельнулись, и он стиснул руки, сложенные на коленях.
   - В чем дело? - Мимолетная улыбка скользнула по его лицу. - Неужели же может быть, что ты... Что какая-нибудь прекрасная дама... там, в южных странах...
   - Нет, - сказал священник. Голос у него стал каким-то странно грубым. - Дело идет не о любви... Ты знаешь, Эрленд, как это случилось, что меня предназначили в священники?..
   - Да. Когда братья наши умерли, а родители думали, что они потеряют также и нас обоих...
   - Не то! - сказал Гюннюльф. - Мюнан, как они думали, был здоров, а Гэуте вовсе не болел, он умер только спустя зиму. Но ты задыхался, и тогда моя мать дала обет посвятить меня служению святому Улаву, если он спасет твою жизнь.
   - Кто рассказал тебе это? - спросил немного погодя Эрленд.
   - Ингрид, моя кормилица.
   - Да, я, пожалуй, оказался бы довольно странным подарком для святого У лава! - сказал Эрленд со смехом. - Ему от меня было б мало пользы... Но по твоим же словам, Гюннюльф, ты был очень доволен тем, что тебя прочили в священники с самых детских лет!
   - Да, - сказал священник. - Но не всегда так было. Я помню тот день, когда ты покидал Хюсабю вместе с Мюнаном, сыном Борда, чтобы явиться к королю, нашему родичу, и поступить к нему на службу. Конь плясал под тобой, и новое оружие твое блестело и сверкало. А мне никогда не носить оружия!.. Красив ты был, брат мой!.. Тебе было только шестнадцать зим, но давным-давно я уже заметил, что женщины и девушки заглядываются на тебя...
   - Это великолепие длилось недолго, - сказал Эрленд. - Я научился подстригать себе ногти под самый корень, божиться через каждое второе слово и орудовать кинжалом, чтобы было чем поправить дело, когда балуешься мечом. Потом меня послали на север, и я встретил ее... И был с позором изгнан из дружины, а наш отец запер передо мной свои двери.
   - И ты бежал с родины с красивой женщиной, - сказал Гюннюльф все так же тихо. - И мы узнали дома, что ты стал военачальником в замке графа Якоба...
   - Ну, это была не такая уж большая должность, как казалось вам дома, - сказал Эрленд смеясь.
   - Вы с отцом жили недружно... А на меня он вообще не обращал внимания. Мать любила меня - я знаю. Но сколь важней был для нее ты... это я понял лучше всего тогда, когда ты покинул родину. Ты, брат, был единственным, кто действительно любил меня. И Богу известно, что ты был моим самым дорогим другом здесь, на земле. Но в те дни, когда я был молод и неразумен, случалось, мне приходила в голову

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 72 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа