Главная » Книги

Мережковский Дмитрий Сергеевич - 14 декабря, Страница 19

Мережковский Дмитрий Сергеевич - 14 декабря


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

камере окно выходило на полдень. Внизу был ров, и стены
  бастиона отступали так, что было больше неба, чем в прежней камере, и,
  несмотря на глубокую, почти двухаршинную впадину окна, солнце в начале
  апреля стало заглядывать, ложась на белую стену острым углом света с
  черною тенью решеток.
  
  Он садился в этот угол и, зажмурив глаза, смотрел прямо на солнце. Ни
  о чем не думал, только впитывал свет и тепло, как растение. Солнце и он -
  больше ничего и никого не нужно. А Маринька? Маринька - то, почему солнце
  светит земле. Казалось, только здесь, в тюрьме, в первый раз в жизни
  узнал, что такое свобода и счастие. Сначала стыдился, боялся, что так
  просто счастлив, но потом понял, что опять - "все хорошо". "Как хорошо,
  Господи!" - хотел молиться, но молитвы не было, а было только воздыхание к
  Богу, вопрос и ответ: "Здесь?" - "Здесь". И вся душа затихала тишиною
  последнею.
  
  С отцом Петром помирился окончательно. Понял, что хотя он и "плут",
  но плутовство у него, как часто бывает у русских людей, с добротою
  смешано, и даже так, что чем плутоватее, тем добрее. Может быть, сначала
  кривил душою, служил и нашим и вашим; но, мало-помалу, изменил тюремщикам
  и перешел на сторону узников. Не умом, а сердцем угадывал, что эти
  "злодеи" - лучшие люди в России. Полюбил их в самом деле, как духовный
  отец - детей своих.
  
  - А ведь вы наш, отец Петр, - сказал ему однажды Голицын.
  
  - Наконец-то поняли, - весь просиял отец Петр. - Ваш, друзья мои,
  ваш! С такими людьми жить и умереть!
  
  Двенадцатого апреля, в Вербное воскресенье, вошел Мысловский к
  Голицыну, в ризе, с чашей в руках, и сказал, что причащает узников.
  
  - А вы, князь, не желаете? - спросил так же, как в первое свидание,
  три месяца назад, и Голицын так же ответил:
  
  - Нет, не желаю.
  
  - Почему же?
  
  - Потому, что не хочу смешивать Христа со Зверем.
  
  И он объяснил ему свою давнюю мысль о кощунственном соединении
  Кесарева с Божьим, царства с церковью.
  
  - Ну, а если и так, вам-то за что погибать? Не вкушает ли голодный
  хлеба и в вертепе разбойничьем?
  
  Голицын умолк, обезоруженный: так умилило и ужаснуло его это
  смирение, может быть, не только отца Петра, но и всех, кто за ним.
  
  - Вы знаете, отец Петр, за что я к злодеям причастен, и знаете, что я
  ни в чем не раскаиваюсь. И нераскаянного причастили бы?
  
  - Причастил бы.
  
  - И убийцу?
  
  - Что вы, князь, Бог с вами, кого вы убили?
  
  - Все равно, хотел убить - убить Зверя во имя Христа. Можно во имя
  Христа убить, отец Петр, как вы думаете?
  
  Отец Петр стоял у окна. Луч солнца падал на золотую чашу в руках его,
  и она сияла, как солнце. Руки его дрожали так, что казалось - уронит чашу.
  Губы шевелились беззвучно: хотел что-то сказать и не мог.
  
  - Не знаю, - проговорил, наконец. - Я вас не сужу. Бог рассудит...
  
  Голицын опустился на колени.
  
  - Простите, отец Петр! Если бы вы и могли, я не могу... - прошептал
  он, поцеловал руку его и пал ниц перед чашею.
  
  Отец Петр благословил его молча и вышел.
  
  Восемнадцатого апреля, в Светлую ночь*, Голицын не спал - все ждал
  чего-то, прислушивался. Но сквозь глухие стены каземата ни один звук не
  проникал, тишина была мертвая. Встал на подоконник и выглянул сквозь дыру
  вентилятора; здесь, в новой камере, тоже выломал из него перышки. Увидел
  только темноту, как чернила черную. Приложил ухо к дыре и, как смутное
  жужжание пчелиного улья, услышал глухой гул колоколов - пасхальный
  благовест.
  
  _______________
  
  * Ночь перед Воскресением Христовым.
  
  
  Никогда, казалось, не чувствовал так, как здесь, в каземате,
  погребенный заживо, что Христос воскрес.
  
  В мае начали водить арестантов на прогулку в садик, внутри
  Алексеевского равелина. Повели и Голицына.
  
  Когда он переступил порог наружной двери, солнечный свет ослепил его
  так, что он закрыл глаза руками. Свежий воздух останавливал дыхание, и,
  как вышедшему на берег после долгого плавания, ему казалось, что земля под
  ним качается. Фейерверкер Шибаев поддержал его под руку и повел в садик.
  
  Садик был треугольный, в треугольнике высоких стен, как на дне
  колодца; стены - гранитные, гладкие, голые, без окон, снизу поросшие
  зеленым мхом и лишаями желто-серыми, как дикие скалы, с одной только
  дверцей, окованной железом, с железной решеткой.
  
  Немного травки, несколько кустиков сирени, бузины и черемухи, две-три
  березки; между ними - деревянная полусломанная лавочка и, у одной из стен,
  дерновый холмик с ветхим покачнувшимся крестиком, - как объяснил Шибаев, -
  могила утонувшей во время наводнения узницы, княжны Таракановой.
  
  Садик был жалкий, а Голицыну казался Божьим раем. И как первый
  человек в раю или мертвец, вставший из гроба, он глядел с ненасытною
  жадностью на желтые цветы одуванчиков, на смолисто-клейкие лапки березовых
  листиков, на голубое небо и тающие, как светлый пар, облака.
  
  Заиграли куранты, как будто над самой головой его. Он взглянул вверх.
  
  - Пожалуйте сюда, ваше благородие, отсюда видать, - указал ему Шибаев
  на один из углов треугольника. Голицын подошел, встал на рундук
  водосточного желоба, прислонясь спиной к стене, и увидел ослепительно
  сверкавшую на солнце, как огненный меч, золотую иглу Петропавловской
  крепости с архангелом, трубящим в трубу как бы в знак того, что узники
  выйдут на волю из этой живой могилы только в воскресение мертвых.
  
  Опять вернулся в середину садика и сел на лавочку. Шибаев что-то
  говорил, но он его не слышал. Тот понял, что Голицын хочет остаться один;
  отошел, отвернулся и закурил трубочку.
  
  Голицын долго глядел на тонкий белый ствол березки, потом вдруг обнял
  его, прижался к нему щекой и закрыл глаза. Вспомнил Мариньку: "Выбегу,
  бывало, в рощу; молодые березки - тоненькие, как восковые свечечки; кожица
  у них такая мягкая, теплая, солнцем нагретая, совсем как живая. Обниму,
  прижмусь щекою и ласкаюсь, целую: миленькая, родненькая, сестричка моя!"
  
  Когда Голицын вернулся в свою новую, "светлую" камеру, она показалась
  ему темным и тесным гробом. Как будто на мгновение встал из гроба и опять
  упал: уж лучше б не вставать. Решил не ходить на прогулку. Отказался раз,
  два, а потом не выдержал - пошел.
  
  Березки уже распустились, и благоухание цветущей сирени пахнуло в
  лицо ему росною свежестью. Опять, как намедни, сел на лавочку, обнял
  березку, прижался щекою и закрыл глаза. Такая тоска сжала сердце, что
  хотелось кричать как от боли.
  
  Вдруг шорох шагов. Открыл глаза, вскочил и выставил руки вперед с
  тихим криком ужаса: казалось, что видит призрак Мариньки.
  
  - Валенька, светик мой, родненький! - бросилась к нему, обняла,
  прильнула всем телом - живая, живая Маринька.
  
  Что было потом, уже не помнили. Говорили, спешили, перебивали, не
  понимали друг друга, смеялись и плакали вместе. Он вглядывался в нее,
  удивлялся и не узнавал: как похудела, побледнела и расцвела новой
  прелестью, неведомой! Девятнадцатилетняя девочка и уже взрослая женщина.
  Какое спокойное мужество! Ни страха, ни скорби в этих больших, темных
  глазах, а только сила любви бесконечная, как у Той, Всемогущей, на полотне
  Рафаэлевом.
  
  - Ты, Маринька, ты... Господи! Как ты сюда?..
  
  - А что, не ждал, думал, не приду? А вот и пришла. Анкудиныч провел.
  
  - Какой Анкудиныч?
  
  - Ничипоренко. Аль не знаешь? Вон он стоит.
  
  Голицын увидел стоявшего поодаль, рядом с Шибаевым, ефрейтора
  Ничипоренку, того самого, который когда-то грозил ему розгами.
  
  - Я ведь тут каждый день бываю в крепости, будто бы в церковь к
  обедне хожу. Не знала, что ты в равелине сидишь. С бульвара-то, от церкви,
  окна казематов видны, все в ряд, одинаковые, мелом замазаны, - ничего не
  разобрать. А я все смотрю: думаю, какое окно твое? Надоела всем. Комендант
  ругается; раз хотел из церкви вывести. Так я переоденусь, бывало, девкой и
  так пробираюсь. А у Подушкина дочка, Аделаида Егоровна, старая девица,
  предобрая. Влюбилась в Каховского... Ах, Боже мой, сколько надо сказать, а
  я вздор болтаю! А знаешь, когда шел лед...
  
  Начала и не кончила, должно быть, опять решила, что вздор. Хотела
  рассказать, как однажды бабушкин дворецкий Ананий, тоже часто бывавший в
  крепости, напугал ее, будто бы князь болен, при смерти. Кинулась в
  крепость, а все мосты разведены, - ледоход. Яличники отказывались ехать.
  Наконец, одного умолила: согласился за 25 рублей. Кинул ей веревку; надо
  было привязать ее к чугунному кольцу, вбитому в перила набережной, чтобы
  спуститься по обледенелым ступеням гранитной лестницы. Долго не могла
  справиться: мерзлая веревка - жесткая, чугунное кольцо - тяжелое,
  обледенелый гранит - скользкий, а руки - слабые. Но лед, и чугун, и
  гранит, - все победили слабые руки. Спустилась в ялик. Поплыли. Несущиеся
  навстречу льдины громоздились, ломались, трещали - вот-вот опрокинут ялик.
  Старый лодочник, бледный от страха, то ругался, то молился. А когда
  причалили к другому берегу, взглянул на нее с восхищением: "Ах, хороша
  девка!" - должна быть, подумал, как все о ней думали. Было поздно; ворота
  крепости заперты; часовой не пропускал. Сунула ему денег, отпер. Побежала
  на квартиру к Подушкину. Аделаида Егоровна успокоила: князь был очень
  болен, но теперь лучше; доктор обещает, что скоро будет здоров. "А что это
  у вас с ручками-то, ваше сиятельство!" - вдруг вскрикнула старая девица в
  ужасе. Маринька взглянула на руки: перчатки в лохмотьях и ладони в крови;
  ободрала кожу о ледяную веревку. Улыбнулась, вспомнила, как он целовал ей
  руки в ладони.
  
  - Отчего ты в трауре? - спросил Голицын, когда помолчали, глядя друг
  другу в глаза и угадывая все, что не умели сказать. Только теперь он
  заметил, что она в черном платье и в черной шляпке с траурным вуалем.
  
  - Похоронила бабиньку.
  
  - А Нина Львовна здорова?
  
  - Н-нет, не очень, - потупилась она и заговорила о другом.
  
  Он понял, что она умоляет его не говорить о матери: хочет одна нести
  эту муку.
  
  Подошел Ничипоренко.
  
  - Пожалуйте, ваше сиятельство.
  
  - Сейчас, Анкудиныч, еще минутку...
  
  - Никак нельзя. Комендант увидит - беда будет.
  
  Маринька достала из кармана пачку ассигнаций и сунула ему в руку. Он
  покосился на них: должно быть - мало. Опять опустила руку в карман, но там
  ничего уже не было. Тогда сняла с шеи золотую цепочку с крестиком и отдала
  ему. Он отошел.
  
  Опять заговорили, но уже безрадостно: чувствовали, что минута разлуки
  близка.
  
  - Постой, что я хотела? Ах, да, - заторопилась, зашептала ему
  по-французски на ухо. - Бежать, говорят, можно: теперь на Неве много судов
  заграничных, близко к крепости. Фома Фомич с одним капитаном уже говорил и
  пачпорт достал. А плац-адъютант Трусов за десять тысяч...
  
  - Трусов - негодяй; берегись его. Бежать нельзя. А если б и можно, я
  не хочу.
  
  - Отчего?
  
  Он посмотрел на нее молча так, что она поняла.
  
  - Ну, прости, милый, я ведь ничего не понимаю... А знаешь, отец Петр
  говорит, что всех помилуют.
  
  - Нет, Маринька, не помилуют. Да и не нужно нам ихней милости.
  
  - Ну, все равно, пусть хоть на край света сошлют, - будем вместе! А
  если... - не кончила, но он понял: "Если умрешь - и я с тобой".
  
  - Ваше сиятельство, - опять подошел Ничипоренко и взял ее за руку.
  
  Она оттолкнула его, бросилась на шею к Голицыну, обняла его так же,
  как давеча, прильнула всем телом, поцеловала, перекрестила:
  
  - Храни тебя Матерь Пречистая!
  
  И в последнем взоре - ни страха, ни скорби, а только сила любви
  бесконечная, как у Той, Всемогущей.
  
  Когда он опомнился, ее уже не было, и опять казалось ему, что это
  было только видение. Опустился на лавочку и долго сидел с закрытыми
  глазами, не двигаясь. Вдруг почувствовал на лице холодные капли и открыл
  глаза. Набежало облачко; золотые нити дождя на солнце задрожали,
  зазвенели, как золотые струны, певучими звонами. Падали крупные капли, как
  светлые слезы, словно кто-то плакал от радости. Ярче зазеленела трава,
  забелели стволы берез, и сирень задышала благоуханнее.
  
  Он оглянулся: никого не было в садике, Шибаев вышел за дверцу, -
  должно быть, понял, так же как намедни, что он хочет остаться один.
  
  Голицын стал на колени, нагнулся, раздвинул влажную траву и припал
  губами к земле. "Любить землю грех, надо любить небесное", - вспомнил и
  засмеялся, заплакал от радости. Целовал землю и шептал:
  
  - Земля, земля, Матерь Пречистая!
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА ШЕСТАЯ
  
  
  
  
   Записки С.И.Муравьева-Апостола
  
  
  "Россия гибнет, Россия гибнет Боже, спаси Россию!" - так я молюсь,
  умирая.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Я знаю, что умру. Все говорят, что смертной казни не будет, а я
  думаю - будет. Но если б и не было казни, я, кажется, умер бы: со
  сломанной ногой нельзя ходить - со сломанной душой нельзя жить.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  После разбития мятежного Черниговского полка, 4 января, я привезен
  был в Петербург, тяжело раненный, так что живу быть не чаяли. Но вот
  остался жив: первой смертью не умер, чтобы умереть второй.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Мореплаватель, затертый льдами, кидает бутылку в море с последнею
  отрадною мыслью: узнают, как мы погибли. Так я кидаю в океан будущие сии
  записки предсмертные - мое завещание России.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Пишу на клочках и прячу в тайник в полу моей камеры один из кирпичей
  подымается. Перед смертью отдам кому-нибудь из товарищей может быть,
  сохранят.
  
  Плохо пишу по-русски. J dois avouer a ma honte que j'a plus d'abitude
  de la langue francaise que du russe*. Буду писать на обоих языках. Такова
  уж наша судьба, чужие на родине.
  
  _______________
  
  * К стыду своему должен признать, что я больше привык к французскому,
  нежели к русскому языку (фр.).
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Я провел детство в Германии, Испании, Франции. Возвращаясь в Россию и
  завидев на прусской границе казака на часах, мы с братом Матвеем выскочили
  из кареты и бросились его обнимать.
  
  - Я очень рада, что долгое пребывание на чужбине не охладило вашей
  любви к отечеству, - сказала маменька, когда мы поехали далее. - Но
  готовьтесь, дети, я должна сообщить вам страшную весть: в России вы
  найдете то, чего еще не знаете, - рабов.
  
  Мы только потом поняли эту страшную весть: вольность - чужбина,
  рабство - отечество.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Мы - дети Двенадцатого года. Тогда русский народ единодушным
  восстанием спас отечество. То восстание - начало этого; Двенадцатый год -
  начало Двадцать пятого. Мы думали тогда: век славы военной с Наполеоном
  кончился; наступили времена освобождения народов. И неужели Россия,
  освободившая Европу из-под ига Наполеона, не свергнет собственного ига?
  Россия удерживает порывы всех народов к вольности: освободится Россия -
  освободится весь мир.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Намедни папенька, зайдя ко мне в камеру и увидев мундир мой,
  запятнанный кровью, сказал:
  
  - Я пришлю тебе новое платье.
  
  - Не нужно, - ответил я, - я умру с пятнами крови, пролитой.
  
  Я хотел сказать: "за отечество", но не сказал: я пролил кровь больше,
  чем за отечество.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Вот одно из первых моих воспоминаний младенческих. Не знаю, впрочем,
  сам ли я это помню или только повторяю то, что брат Матвей мне сказывал. В
  1801 году, 12 марта, утром после чаю, брат подошел к окну, - мы жили тогда
  на Фонтанке, у Обухова моста, в доме Юсупова, - выглянул на улицу и
  спросил маменьку:
  
  - Сегодня Пасха?
  
  - Нет, что ты, Матюша.
  
  - А что ж, вон люди на улице христосуются?
  
  В эту ночь убит был император Павел. Так соединила Россия Христа с
  вольностью: царь убит - Христос воскрес.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  
  
   Кровавой чаше причастимся, -
  
  
  
   И я скажу: Христос воскрес!
  
  
  Это - кощунство в устах афея Пушкина. Но он и сам не знал, над какой
  святыней кощунствовал.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  А вот мое показание Следственной комиссии о беседе с Горбачевским,
  членом Тайного общества Соединенных Славян:
  
  "Утверждаемо было мною, что в случае восстания, в смутные времена
  переворота, самая твердейшая наша надежда и опора должна быть
  привязанность к вере, столь сильно существующая в русских; что вера всегда
  будет сильным двигателем человеческого сердца и укажет людям путь к
  вольности. На что Горбачевский отвечал мне с видом сомнения и удивления,
  что он полагает, напротив, что вера противна свободе. Я тогда стал ему
  доказывать, что мнение сие совершенно ошибочно; что истинная свобода
  сделалась известною только со времени проповедания христианской веры; и
  что Франция, впавшая в толикие бедствия во время своего переворота именно
  от вкравшегося в умы безверия, должна служить нам уроком".
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Философ Гегель полагает, что французский переворот есть высшее
  развитие христианства и что явление оного столь же важно, как явление
  самого Христа. Нет, не французский переворот б ы л, а переворот истинный
  б у д е т таким. Якобинская же вольность без Бога - воистину "ужас" - la
  terreur - человекоубийство ненасытимое, кровавая чаша диавола.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Соединить Христа с вольностью - вот великая мысль, великий свет
  всеозаряющий.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  А может быть, никто никогда не узнает, за что я погиб. Не стены
  каземата отделяют меня от людей, а стена одиночества. С людьми, на воле, я
  так же один, как здесь, в тюрьме.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  
   Toujours reveur et solitaire,
  
  
   Je passerai sur cette terre.
  
  
   Sans que personne m'ait connu;
  
  
   Ce n'est pas qu'au bout de ma carriere,
  
  
   Que par un grand trait de lumiere
  
  
   On connaitra ce qu'on a perdu*.
  
  _______________
  
  * Я пройду по земле,
  
  Вечный одинокий мечтатель,
  
  И никто не узнает меня;
  
  Лишь в конце моей жизни
  
  При ярком луче света
  
  Люди узнают, кого они потеряли (фр.).
  
  
  Так хвастать мог только глупенький мальчик. Увы, пришел мой конец, и
  никаким светом не озарился мир. Но мне все еще кажется, что была у меня
  великая мысль, великий свет всеозаряющий; только сказать о них людям я не
  умел. Знать истину и не уметь сказать - самая страшная из мук
  человеческих.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Единственный человек в России, который понял бы меня, - Чаадаев. Как
  сейчас помню наши ночные беседы в 1817 году, в Петербурге, в казармах
  Семеновского полка; мы тогда вместе служили и вступили в "Союз
  благоденствия". Помню лицо его, бледное, нежное, как из воску или из
  мрамора, тонкие губы с вечною усмешкою, серо-голубые глаза, такие
  грустные, как будто они уже конец мира увидели.
  
  - Преходит образ мира сего, новый мир начинается, - говорил
  Чаадаев. - К последним обетованиям готовится род человеческий - к Царствию
  Божьему на земле, как на небе. И не Россия ли, пустая, открытая, белая,
  как лист бумаги, на коем ничего не написано, - без прошлого, без
  настоящего, вся в будущем - неожиданность безмерная, une immense
  spontaneite, - не Россия ли призвана осуществить сии обетования, разгадать
  загадку человечества?
  
  И все наши беседы кончались молитвой: "Adveniat regnum tuum - Да
  приидет царствие Твое".
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  "Да будет один Царь на земле, как на небе, - Иисус Христос". Это
  слова моего "Катехизиса".
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  "От умозрений до совершений весьма далече", - ска зал однажды
  Пестель. И он же - обо мне, брату моему Матвею: "Votre pere est trop
  pur"*.
  
  Да, слишком чист, потому что слишком умозрителен. Чистота - пустота
  проклятая. Чистое умозрение в делании - донкишотство, смешное и жалкое. Я
  ничего не сделал, только унизил великую мысль, уронил святыню в грязь и в
  кровь. Но я все-таки пробовал сделать, Пестель даже не пробовал.
  
  _______________
  
  * Ваш брат слишком чист (фр.).
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Он был арестован Четырнадцатого, в самый день восстания. Некоторое
  время колебался и помышлял идти с Вятским полком на Тульчин, арестовать
  главнокомандующего, весь штаб Второй армии и поднять знамя восстания. Но
  кончил тем, что сел в коляску и поехал в Тульчин, где его арестовали
  тотчас.
  
  Умно поступил, умнее нас всех: остался в чистом умозрении.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Я мог бы полюбить Пестеля; но он меня не любит боится или презирает.
  Ясность ума у него бесконечная. Но всего умом не поймешь. Я кое-что знаю,
  чего не знает он Надо бы нам соединиться. Может быть, переворот не удался,
  потому что мы этого не сделали.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Вниз катить камень легко, трудно - подымать вверх. Пестель катит
  камень вниз, я подымаю вверх. Он хочет политики, я хочу религии: легка
  политика, трудна религия. Он хочет бывшего, я хочу небывалого.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  
  
   Не христианин и не раб,
  
  
  
   Прощать обид я не умею, -
  
  сказал Рылеев. Христианство - рабство: вот яма, в которую катится все.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Пестель на Юге, Рылеев на Севере - два афея, два вождя российской
  вольности. А в середине - множество бесчисленное малых сил. "Нынче только
  дураки да подлецы в Бога веруют", - как сказал мне один русский якобинец,
  девятнадцатилетний прапорщик.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  Не имея Бога, народ почитают за Бога.
  
  - С народом все можно, без народа ничего нельзя, - воскликнул однажды
  Горбачевский, заспорив со мной о демократии.
  
  - La masse n'est rien; elle ne sera que ce que veulent les individus
  qui sont tout - Множество - ничто; оно будет только тем, чего хотят
  личности; личность - все, - ответил я, возмутившись.
  
  Знаю, что это не так; но если нет Бога, пусть мне докажут, что это не
  так.
  
  
  
  
  
   _________
  
  
  "Россия едина, как Бог един", - говорит Пестель, а сам в Бога не
  верует. Но если нет Бога, то нет и единой, - нет никакой России.
  
  
  
  

Другие авторы
  • Франковский Адриан Антонович
  • Мартынов Авксентий Матвеевич
  • Волковысский Николай Моисеевич
  • Магницкий Михаил Леонтьевич
  • Стечкин Николай Яковлевич
  • Развлечение-Издательство
  • Никитин Иван Саввич
  • Глинка Михаил Иванович
  • Жемчужников Алексей Михайлович
  • Прокопович Николай Яковлевич
  • Другие произведения
  • Пушкин Василий Львович - В. С. Пушкин: биографическая справка
  • Сомов Орест Михайлович - Алкид в колыбели
  • Дружинин Александр Васильевич - Очерк истории русской поэзии А. Милюкова
  • Богданович Ангел Иванович - Граф Толстой об искусстве и науке
  • Айхенвальд Юлий Исаевич - Спор о Белинском. Ответ критикам
  • Маурин Евгений Иванович - Людовик и Елизавета
  • Булгаков Сергей Николаевич - Человекобог и человекозверь
  • Герцен Александр Иванович - Былое и думы. Часть четвертая
  • Дорошевич Влас Михайлович - Мистерия
  • Надеждин Николай Иванович - Всеобщее начертание теории изящных искусств Бахмана
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 213 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа