Главная » Книги

Чехов Антон Павлович - Рассказы и юморески 1884—1885 гг. Драма на охоте, Страница 11

Чехов Антон Павлович - Рассказы и юморески 1884—1885 гг. Драма на охоте


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

   - Какая дикая фантазия! - усмехнулся я, заглядывая в глаза, полные священного ужаса перед страшной, но эффектной смертью. - А в обыкновенном платье вы не хотите умирать?
   - Нет... - покачала головой Оленька. - И так, чтобы все люди видели.
   - Ваше теперешнее платье лучше всяких модных и дорогих платьев... Оно идет к вам. В нем вы похожи на красный цветок зеленого леса.
   - Нет, это неправда! - наивно вздохнула Оленька. - Это платье дешевое, не может быть оно хорошим.
   К нашему окну подошел граф с явным намерением поговорить с хорошенькой Оленькой. Мой друг говорит на трех европейских языках, но не умеет говорить с женщинами. Он как-то некстати постоял около нас, нелепо улыбнулся, промычал "мда" и отошел вспять, к графину с водкой.
   - Вы, когда входили сюда в комнату, - сказал я Оленьке, - пели "Люблю грозу в начале мая". Разве эти стихи переложены на песню?
   - Нет, я пою по-своему все стихи, какие только знаю.
   Я случайно оглянулся назад. На нас глядел Урбенин. В глазах его я прочел ненависть, злобу, которые вовсе не идут к его доброму, мягкому лицу.
   "Ревнует он, что ли?" - подумал я.
   Бедняга, уловив мой вопросительный взгляд, поднялся со стула и пошел зачем-то в переднюю... Даже по его походке было заметно, что он был взволнован. Удары грома, один другого сильнее и раскатистее, стали повторяться все чаще и чаще... Молния беспрерывно красила в свой приятный, ослепительный свет небо, и сосны, и мокрую почву... До конца дождя было еще далеко. Я отошел от окна к этажерке с книгами и занялся осмотром Оленькиной библиотеки. "Скажи, что ты читаешь, и я скажу, кто ты", - но из добра, симметрично покоившегося на этажерке, трудно было вывести какое бы то ни было заключение об умственном уровне и "образовательном цензе" Оленьки. Тут была какая-то странная смесь. Три хрестоматии, одна книжка Борна, задачник Евтушевского, второй том Лермонтова, Шкляревский, журнал "Дело", поваренная книга, "Складчина"... Я мог бы насчитать вам еще более книг, но в то время, когда я взял с этажерки "Складчину" и начал ее перелистывать, дверь из другой комнаты отворилась, и в зал вошел субъект, сразу отвлекший мое внимание от Оленькиного образовательного ценза. Это был высокий жилистый человек в ситцевом халате и порванных туфлях, с достаточно оригинальным лицом. Лицо его, исписанное синими жилочками, было украшено фельдфебельскими усами и бачками и в общем напоминало птичью физиономию. Все лицо было вытянуто вперед, словно стремилось к кончику носа... Такие лица называются, кажется, "кувшинными рылами". Маленькая головка этого субъекта сидела на длинной, худощавой шейке с большим кадыком и покачивалась, как скворечня на ветре... Странный человек обвел нас мутными, зелеными глазами и уставился на графа...
   - Двери заперты? - спросил он умоляющим голосом.
   Граф поглядел на меня и пожал плечами...
   - Не беспокойся, папаша! - сказала Оленька. - Все заперто... Иди в свою комнату!
   - А сарай заперт?
   - Он немножко тово... трогается иногда, - шепнул Урбенин, показываясь из передней. - Боится воров и вот, как видите, все насчет дверей хлопочет... Николай Ефимыч, - обратился он к странному субъекту, - иди к себе в комнату и ложись спать! Не беспокойся, все заперто!
   - А окна заперты?
   Николай Ефимыч быстро обегал все окна, попробовал их запоры и, не взглянув на нас, зашаркал туфлями в свою комнату.
   - Находит на него иногда, на беднягу, - начал пояснять по его уходе Урбенин. - Хороший, славный такой человек, знаете ли, семейный - и этакая напасть! Чуть ли не каждое лето в уме мешается...
   Я посмотрел на Оленьку. Та конфузливо, спрятав от нас свое лицо, приводила в порядок свои потревоженные книги. Ей, по-видимому, стыдно было за своего сумасшедшего отца.
   - А экипаж приехал, ваше сиятельство! - сказал Урбенин. - Можете ехать, если желаете!
   - Откуда же этот экипаж взялся? - спросил я.
   - Я посылал за ним...
   Через минуту я сидел с графом в карете, слушал раскаты грома и злился...
   - Выжил-таки нас из домика этот Петр Егорыч, черт его возьми! - ворчал я, не на шутку рассердясь. - Так и не дал разглядеть эту Оленьку! Я не съел бы ее у него... Старый дурак! Все время от ревности лопался... Он влюблен в эту девочку...
   - Да, да, да... Представь, и я это заметил! И не впускал он нас в домик только из ревности и за экипажем послал из ревности... Ха-ха!
   - Седина в бороду, а бес в ребро... Впрочем, брат, трудно не влюбиться в эту девушку в красном, видя ее каждый день такой, какой мы ее сегодня видели! Чертовски хорошенькая! Только не по его рылу она... Он должен это понимать и не ревновать так эгоистически... Люби, но не мешай и другим, тем более, что знаешь, что она не про тебя писана... Этакий ведь старый болван!
   - Помнишь, какой вскипел, когда Кузьма за чаем упомянул ее имя? - хихикнул граф. - Я думал, что он всех нас побьет тогда... Так горячо не заступаются за честное имя женщины, к которой равнодушны...
   - Заступаются, брат... Но дело не в этом... Важно вот что... Если он нами так командовал сегодня, то что выделывает он с маленькими людьми, с теми, которые находятся в его распоряжении! Небось, ключникам, экономам, охотникам и прочим малым мира сего и подступиться к ней не дает! Любовь и ревность делают человека несправедливым, бессердечным, человеконенавистником... Держу пари, что он заел уж из-за этой Оленьки не одного служащего под его начальством. Умно поэтому сделаешь, если будешь давать поменьше веры его жалобам на служащих и докладам о необходимости изгнания того или другого. Вообще на время ограничь его власть... Любовь пройдет - ну, тогда нечего будет бояться. Он добрый и честный малый...
   - А как тебе нравится ее папенька? - засмеялся граф.
   - Сумасшедший... Ему нужно в сумасшедшем доме сидеть, а не лесами заведовать... Вообще не солжешь, если на воротах своей усадьбы повесишь вывеску: "Сумасшедший дом"... У тебя здесь настоящий Бедлам! Лесничий этот, Сычиха, Франц, помешанный на картах, влюбленный старик, экзальтированная девушка, спившийся граф... чего лучше?
   - А ведь этот лесничий жалованье получает! Как же он служит, если он сумасшедший?
   - Очевидно, Урбенин держит его только из-за дочери... Урбенин говорит, что на Николая Ефимыча находит почти каждое лето... Но это едва ли... Не каждое лето, а постоянно болен этот лесничий... К счастью, твой Петр Егорыч редко лжет и выдает себя, если соврет что-нибудь...
   - В прошлом году Урбенин уведомлял меня, что старый лесничий Ахметьев едет в монахи на Афон, и рекомендовал мне "опытного, честного и заслуженного" Скворцова... Я, конечно, дал согласие, как и всегда его даю. Письма ведь не лица: не выдают себя, если лгут.
   Карета въехала во двор и остановилась у подъезда. Мы вышли из нее. Дождь уже прошел. Громовая туча, сверкая молниями и издавая сердитый ропот, спешила на северо-восток, все более и более открывая голубое, звездное небо. Казалось, тяжело вооруженная сила, произведя опустошения и взявши страшную дань, стремилась к новым победам... Отставшие тучки гнались за ней и спешили, словно боялись не догнать... Природа получала обратно свой мир...
   И этот мир чудился в тихом ароматном воздухе, полном неги и соловьиных мелодий, в молчании спящего сада, в ласкающем свете поднимающейся луны... Озеро проснулось после дневного сна и легким ворчаньем давало знать о себе человеческому слуху...
   В такое время хорошо кататься по полю в покойной коляске или работать на озере веслами... Но мы пошли в дом... Там нас ожидала иного рода "поэзия".
   Самоубийцей называется тот, кто, под влиянием психической боли или угнетаемый невыносимым страданием, пускает себе пулю в лоб; для тех же, кто дает волю своим жалким, опошляющим душу страстям в святые дни весны и молодости, нет названия на человеческом языке. За пулей следует могильный покой, за погубленной молодостью следуют годы скорби и мучительных воспоминаний. Кто профанировал свою весну, тот понимает теперешнее состояние моей души. Я еще не стар, не сед, но я уже не живу. Психиатры рассказывают, что один солдат, раненный при Ватерлоо, сошел с ума и впоследствии уверял всех и сам в то верил, что он убит при Ватерлоо, а что то, что теперь считают за него, есть только его тень, отражение прошлого. Нечто похожее на эту полусмерть переживаю теперь и я...
   - Я очень рад, что ты ничего не ел у лесничего и не испортил себе аппетита, - сказал мне граф, когда мы входили в дом. - Мы отлично поужинаем... по-старому... Подавать! - приказал он Илье, стаскивавшему с пего сюртук и надевавшему халат.
   Мы отправились в столовую. Тут, на сервированном столе, уже "кипела жизнь". Бутылки всех цветов и всевозможного роста стояли рядами, как на полках в театральных буфетах, и, отражая в себе ламповый свет, ждали нашего внимания. Соленая, маринованная и всякая другая закуска стояла на другом столе с графином водки и английской горькой. Около же винных бутылок стояли два блюда: одно с поросенком, другое с холодной осетриной...
   - Ну-с... - начал граф, наливая три рюмки и пожимаясь, как от холода. - Будем здоровы! Бери свою рюмку, Каэтан Казимирович!
   Я выпил, поляк же отрицательно покачал головой. Он придвинул к себе осетрину, понюхал ее и начал есть.
   Прошу извинения у читателя. Сейчас мне придется описывать совсем не "романтическое".
   - Ну-с... они выпили по другой, - сказал граф, наливая вторые рюмки. - Дерзай, Лекок!
   Я взял свою рюмку, поглядел на нее и поставил...
   - Черт возьми, давно уже я не пил, - сказал я. - Не вспомнить ли старину? - И, не долго думая, я налил пять рюмок и одну за другой опрокинул себе в рот. Иначе я не умел пить. Маленькие школьники учатся у больших курить папиросы: граф, глядя на меня, налил себе пять рюмок и, согнувшись дугой, сморщившись и качая головой, выпил их. Мои пять рюмок показались ему ухарством, но я пил вовсе не для того, чтобы прихвастнуть талантом пить... Мне хотелось опьянения, хорошего, сильного опьянения, какого я давно уже не испытывал, живя у себя в деревеньке. Выпивши, я сел за стол и принялся за поросенка...
   Опьянение не заставило долго ждать себя. Скоро я почувствовал легкое головокружение. В груди заиграл приятный холодок - начало счастливого, экспансивного состояния. Мне вдруг, без особенно заметного перехода, стало ужасно весело. Чувство пустоты, скуки уступило свое место ощущению полного веселья, радости. Я начал улыбаться. Захотелось мне вдруг болтовни, смеха, людей. Жуя поросенка, я стал чувствовать полноту жизни, чуть ли не самое довольство жизнью, чуть ли не счастье.
   - Отчего же вы ничего не выпьете? - обратился я к поляку.
   - Он ничего не пьет, - сказал граф. - Ты не принуждай его.
   - Но все-таки хоть что-нибудь да пьете же!
   Поляк положил себе в рот большой кусок осетрины и отрицательно покачал головой. Молчание его меня подзадорило.
   - Послушайте, Каэтан... как вас по батюшке... отчего вы все молчите? - спросил я его. - Я не имел еще удовольствия слышать вашего голоса.
   Две брови его, похожие на летящую ласточку, поднялись, и он поглядел на меня.
   - А вам желательно, чтоб я говорил? - спросил он с сильным польским акцептом.
   - Весьма желательно.
   - А на что вам?
   - Помилуйте! На пароходах за обедом чужие и незнакомые люди поднимают между собой разговор, а мы с вами знакомы уже несколько часов, рассматриваем друг друга и не проговорили между собой еще ни одного слова! На что это похоже?
   Поляк молчал.
   - Отчего же вы молчите? - спросил я, обождав немного. - Ответьте что-нибудь!
   - Я не желаю отвечать вам. В вашем голосе я слышу смех, а я не люблю насмешек.
   - Он нисколько не смеется! - встревожился граф. - Откуда это ты взял, Каэтан? Он дружески...
   - Со мной графы и князья не говорили таким тоном! - сказал Каэтан, хмурясь. - Я не люблю такого тона.
   - Стало быть, не удостоите беседой? - продолжал я приставать, выпивая еще рюмку и смеясь.
   - Знаешь, зачем собственно я приехал сюда? - перебил граф, желая переменить разговор. - Я тебе не говорил еще об этом? Прихожу я в Петербурге к одному знакомому доктору, у которого я лечусь постоянно, и жалуюсь на свою болезнь. Он выслушал, выстукал, ощупал, знаешь ли, всего и говорит: "Вы не трус?" Я хоть не трус, но, знаешь, побледнел: "Не трус", - говорю.
   - Короче, брат... Надоело.
   - Предсказал скорую смерть, если я не оставлю Петербурга и не уеду! У меня вся печень испорчена от долгого питья... Я и решил ехать сюда. Да и глупо там сидеть... Здесь именье такое роскошное, богатое... Климат один чего стоит!.. Делом, по крайней мере, можно заняться! Труд самое лучшее, самое радикальное лекарство. Не правда ли, Каэтан? Займусь хозяйством и брошу пить... Доктор не велел мне ни одной рюмки... ни одной!
   - Ну, и не пей.
   - Я и не пью... Сегодня в последний раз, ради свидания с тобой (граф потянулся ко мне и чмокнул меня в щеку)... с моим милым, хорошим другом, завтра же - ни капли! Бахус прощается сегодня со мной навеки... На прощанье, Сережа, коньячку... выпьем?
   Мы выпили коньяку.
   - Вылечусь, Сережа-голубчик, и займусь хозяйством... Рациональным хозяйством! Урбенин - добрый, милый... понимает все, но разве он хозяин? Он рутинер! Надо журналы выписывать, читать, следить за всем, участвовать на сельскохозяйственных выставках, а он необразован для этого! В Оленьку... неужели он влюблен? Ха-ха! Я сам займусь, а его помощником своим сделаю... В выборах буду участвовать, общество веселить... а? Ведь и тут можно счастливо прожить! Ты как думаешь? Ну, вот ты уж и смеешься! Уж и смеешься! Право, с тобой нельзя ни о чем говорить!
   Мне было весело, смешно. Смешил меня граф, смешили свечи, бутылки, лепные зайцы и утки, украшавшие стены столовой... Не смешила меня одна только трезвая физиономия Каэтана Казимировича. Присутствие этого человека раздражало меня.
   - Нельзя ли этого шляхтича к черту? - шепнул я графу.
   - Что ты! Ради бога... - залепетал граф, хватая меня за обе руки, словно я собирался колотить его поляка. - Пусть себе сидит!
   - Но я не могу его видеть! Послушайте! - обратился я к Пшехоцкому. - Вы отказались со мной говорить, но, простите меня, я не потерял еще надежды покороче познакомиться с вашей разговорной способностью...
   - Оставь! - дернул меня граф за рукав. - Умоляю!
   - Я буду приставать к вам до тех пор, пока вы не станете отвечать мне, - продолжал я. - Что вы хмуритесь? Нешто и теперь слышите в моем голосе смех?
   - Если б я выпил столько, сколько вы, то я стал бы с вами разговаривать, а то мы с вами не пара... - проворчал поляк.
   - Мы с вами не пара, что и требовалось доказать... Я хотел сказать именно то же самое... Гусь свинье не товарищ, пьяный трезвому не родня... Пьяный мешает трезвому, трезвый пьяному. В соседней гостиной есть отличные мягкие диваны! На них хорошо полежать после осетринки с хреном. Туда не слышен мой голос. Не желаете ли вы туда отправиться?
   Граф всплеснул руками и, мигая глазами, заходил по столовой.
   Он трус и боится "крупных" разговоров... Меня же, когда я бывал пьян, тешили недоразумения и неудовольствия...
   - Я не понимаю! Я не по-нимаю! - простонал граф, не зная, что сказать и что предпринять...
   Он знал, что меня трудно было остановить.
   - Я с вами еще мало знаком, - продолжал я, - может быть, вы прекраснейший человек, а потому мне и не хотелось бы с вами спозаранку ссориться... Я не ссорюсь с вами... Я приглашаю вас только понять, что трезвым не место среди пьяных... Присутствие трезвого действует раздражающе на пьяный организм!.. Поймите вы это!
   - Говорите, что вам угодно! - вздохнул Пшехоцкий. - Меня ничем не проймете, молодой человек...
   - Будто бы ничем? А если я назову вас упрямой свиньей, вы тоже не обидитесь?
   Поляк покраснел - и только. Граф, бледный, подошел ко мне, сделал умоляющее лицо и развел руками.
   - Ну, прошу тебя! Умерь свой язык!
   Я вошел уже в свою пьяную роль и хотел продолжать, но на счастье графа и поляка послышались шаги и в столовую вошел Урбенин.
   - Приятного аппетита! - начал он. - Я пришел узнать, ваше сиятельство, не будет ли каких приказаний?
   - Приказаний пока нет, а просьба есть... - отвечал граф. - Очень рад, что вы пришли, Петр Егорыч... Садитесь с нами ужинать и давайте толковать о хозяйстве...
   Урбенин сел. Граф выпил коньяку и начал излагать ему план своих будущих действий в области рационального хозяйства. Говорил он долго, утомительно, то и дело повторяясь и меняя тему. Урбенин слушал его, как серьезные люди слушают болтовню детей и женщин, лениво и внимательно... Он ел ершовую уху и печально глядел в свою тарелку.
   - Я привез с собой прекрасные чертежи! - сказал, между прочим, граф. - Замечательные чертежи! Хотите, я вам покажу?
   Карнеев вскочил и побежал к себе в кабинет за чертежами. Урбенин, пользуясь его отсутствием, быстро налил себе пол чайного стакана водки, выпил и не закусил.
   - Противная эта водка! - сказал он, глядя с ненавистью на графин.
   - Отчего вы при графе не пьете, Петр Егорыч? - спросил я его. - Неужто вы боитесь?
   - Лучше, Сергей Петрович, лицемерить и пить тайком, чем пить при графе. Вы знаете, у графа странный характер... Украдь я у него заведомо двадцать тысяч, он ничего, по своей беспечности, не скажет, а забудь я дать ему отчет в потраченном гривеннике или выпей при нем водки, он начнет плакаться, что у него разбойник-управляющий. Вы его хорошо знаете.
   Урбенин налил себе еще полстакана и выпил.
   - Вы, кажется, прежде не пили, Петр Егорыч, - сказал я.
   - Да, а теперь пью... Ужасно пью! - шепнул он. - Ужасно, день и ночь, не давая себе ни минуты отдыха! И граф никогда не пил в такой мере, в какой я теперь пью... Ужасно тяжело, Сергей Петрович! Одному только богу ведомо, как тяжело у меня на сердце! Уж именно, что с горя пью... Я вас всегда любил и уважал, Сергей Петрович, и откровенно вам скажу... повеситься рад бы!
   - Отчего же это?
   - Глупость моя... Не одни только дети бывают глупы... Бывают дураки и в пятьдесят лет. Причин не спрашивайте.
   Вошел граф и прекратил его излияния.
   - Отличнейший ликер! - сказал он, ставя на стол вместо "замечательных" чертежей, пузатую бутылку с сургучной печатью бенедиктинцев. - Проездом через Москву у Депре взял. Не желаешь ли, Сережа?
   - Ты ведь, кажется, за чертежами ходил! - сказал я.
   - Я? За какими чертежами? Ах, да! Но, брат, сам черт ничего не разберет в моих чемоданах... Рылся-рылся и бросил... Ликер очень мил. Не хочешь ли?
   Урбенин посидел еще немного, простился и вышел. По уходе его мы принялись за красное. Это вино окончательно меня разобрало. Получилось опьянение, какого я именно и хотел, когда ехал к графу. Я стал чрезмерно бодр душою, подвижен, необычайно весел. Мне захотелось подвига неестественного, смешного, пускающего пыль в глаза... В эти минуты, мне казалось, я мог бы переплыть все озеро, открыть самое запутанное дело, победить любую женщину... Мир с его жизнями приводил меня в восторг, я любил его, но в то же время хотелось придираться, жечь ядовитыми остротами, издеваться... Смешного чернобрового поляка и графа нужно было осмеять, заездить едкой остротой, обратить в порошок.
   - Что же вы молчите? - начал я. - Говорите, я слушаю вас! Ха-ха! Я ужасно люблю, когда люди с серьезными, солидными физиономиями говорят детскую чушь!.. Это такая насмешка, такая насмешка над человечьими мозгами!.. Лица не соответствуют мозгам! Чтобы не лгать, надо иметь идиотскую физиономию, а у вас лица греческих мудрецов!
   Я не кончил... Язык у меня запутался от мысли, что я говорю с людьми ничтожными, не стоящими и полуслова! Мне нужна была зала, полная людей, блестящих женщин, тысячи огней... Я поднялся, взял свой стакан и пошел ходить по комнатам. Когда мы кутим, мы не стесняем себя пространством, не ограничиваемся одной только столовой, а берем весь дом и часто даже всю усадьбу...
   В "мозаиковой" гостиной я выбрал себе турецкую софу, лег на нее и отдал себя во власть фантазий и воздушных замков. Мечты пьяные, но одна другой грандиознее и безграничнее, охватили мой молодой мозг... Получился новый мир, полный одуряющей прелести и не поддающихся описанию красот.
   Недоставало только, чтоб я заговорил рифмами и стал видеть галлюцинации.
   Граф подошел ко мне и сел на край софы... Ему хотелось что-то сказать мне. Это желание сообщить мне что-то особенное я начал читать в его глазах уже вскоре после вышеописанных пяти рюмок. Я знал, о чем он хотел говорить...
   - Как я много выпил сегодня! - сказал он мне. - Это для меня вреднее всякого яда... Но сегодня в последний раз... Честное слово, в последний раз... У меня есть воля...
   - Ладно, ладно...
   - В последний... Сережа, друг, в последний раз не послать ли в город телеграмму?
   - Пожалуй, пошли...
   - Кутнем уж в последний раз как следует... Ну, встань же, напиши... - Сам граф не умеет писать телеграмм. У него выходят слишком длинны и неполны. Я поднялся и написал:
   "С... Ресторан Лондон. Содержателю хора Карпову. Оставить все и ехать немедленно с двухчасовым поездом. Граф".
   - Теперь без четверти одиннадцать, - сказал граф. Человек будет скакать до станции три четверти часа, maximum час... Телеграмму получит Карпов в первом часу... На поезд, стало быть, поспеет... Если на этот не поспеет, то приедет с товарным... Да?
   Телеграмма была послана с одноглазым Кузьмой... Илье было приказано, чтобы через час были посланы экипажи на станцию... Я, чтоб убить чем-нибудь время, начал медленно зажигать лампы и свечи во всех комнатах, затем отпер рояль и попробовал клавиши...
   Затем, помню, я лежал на той же софе, ни о чем не думал и молча отстранял рукой пристававшего с разговорами графа... Был я в каком-то забытьи, полудремоте, чувствуя только яркий свет ламп и веселое, покойное настроение... Образ девушки в красном, склонившей головку на плечо, с глазами, полными ужаса перед эффектною смертью, постоял передо мной и тихо погрозил мне маленьким пальцем... Образ другой девушки, в черном платье и с бледным, гордым лицом, прошел мимо и поглядел на меня не то с мольбой, не то с укоризной.
   Далее я слышал шум, смех, беготню... Черные, глубокие глаза заслонили мне свет. Я видел их блеск, их смех... На сочных губах играла радостная улыбка... То улыбалась моя цыганка Тина...
   - Это ты? - спросил ее голос. - Ты спишь? Вставай, милый... Я давно уже тебя не видела...
   Я молча пожал ей руку и привлек ее к себе...
   - Пойдем же туда... Все наши приехали...
   - Останься... Мне тут хорошо, Тина...
   - Но... здесь много света... Ты сумасшедший... Могут войти...
   - Кто войдет, тому я сверну шею... Мне хорошо, Тина... Два года уже прошло, как я тебя не видел...
   В зале заиграли на рояле.
  
   "Ах, Москва, Москва,
   Москва... белокаменная...
  
   - заорало несколько голосов...
   - Видишь, они все поют там... Никто не войдет...
   - Да, да...
   Свидание с Тиной вывело меня из забытья... Через десять минут она ввела меня в залу, где полукругом стоял хор... Граф сидел верхом на стуле и отбивал руками такт... Пшехоцкий стоял позади его стула и удивленными глазами глядел на певчих птиц... Я вырвал из рук Карпова его балалайку, махнул рукой и затянул...
  
   Вниз по ма-а-атушке... па-а-а Во-о-о...
   Па-а В-о-о-о-лге...
  
   - подхватил хор...
  
   Ай, жги, говори... говори...
  
   Я махнул рукой, и мгновенно, с быстротой молнии наступил новый переход...
  
   Ночи безумные, ночи веселые...
  
   Ничто так раздражающе и щекочуще не действует на мои нервы, как подобные резкие переходы. Я задрожал от восторга и, охватив Тину одной рукой, а другой махая в воздухе балалайкой, допел до конца "Ночи безумные"... Балалайка с треском ударилась о пол и разлетелась на мелкие щепки...
   - Вина!
   Далее мои воспоминания приближаются к хаосу... Все перемешалось, спуталось, все мутно, неясно... Помню я серое небо раннего утра... Мы едем на лодках... Озеро слегка волнуется и словно ворчит, глядя на наши дебоширства... Я стою посредине лодки и качаюсь... Тина уверяет меня, что я могу упасть в воду, и просит сесть... Я же громко изъявляю сожаление, что на озере нет таких высоких волн, как Каменная Могила, и пугаю своим криком мартынов, мелькающих белыми пятнами на синей поверхности озера. Далее следует длинный жаркий день с его нескончаемыми завтраками, десятилетними наливками, пуншами, дебошем... Из этого дня я помню только несколько моментов... Я помню себя качающимся с Тиной в саду на качелях. Я стою на одном конце доски, она на другом. Я работаю всем своим туловищем с ожесточением, насколько хватает у меня сил, и сам не знаю, что именно мне нужно: чтобы Тина сорвалась с качелей и убилась или же чтоб она взлетела под самые облака? Тина стоит бледная как смерть, но, гордая и самолюбивая, она стиснула зубы, чтобы ни одним звуком не выдать своего страха. Мы взлетаем все выше и выше и... не помню, чем кончилось. Далее следует прогулка с Тиной в далекую аллею с зеленым сводом, скрывающим от солнца. Поэтический полумрак, черные косы, сочные губы, шепот... Затем рядом со мной идет маленькое контральто, блондинка с острым носиком, детскими глазками и очень тонкой талией. Я гуляю с ней до тех пор, пока Тина, проследив нас, не делает мне сцены... Цыганка бледна, взбешена... Она называет меня "проклятым" и, обиженная, собирается уехать в город. Граф, бледный, с дрожащими руками, бегает около нас и, по обыкновению, не находит слов, чтоб уговорить Тину остаться... Та в конце концов дает мне пощечину... Странно: я прихожу в бешенство от малейшего, едва оскорбительного слова, сказанного мужчиной, и совершенно индифферентен к пощечинам, которые дают мне женщины... Опять длинное "после обеда", опять змея на лестнице, опять спящий Франц с мухами около рта, опять калитка... Девушка в красном стоит на Каменной Могиле, но, завидев нас, исчезает, как ящерица.
   К вечеру мы опять друзья с Тиной. За вечером следует та же буйная ночь, с музыкой, залихватским пением, с щекочущими нервы переходами... и ни одной минуты сна!
   - Это самоистребление! - шепнул мне Урбенин, зашедший на минутку послушать наше пение...
   Он, конечно, прав. Далее, помню, я и граф стоим в саду друг против друга и спорим. Около нас прохаживается чернобровый Каэтан, все время не принимавший никакого участия в нашем веселье, но, тем не менее, не спавший и ходивший все время за нами, как тень... Небо уже бело, и на верхушке самого высокого дерева уже начинают золотиться лучи восходящего солнца. Кругом возня воробьев, пенье скворцов, шелест, хлопанье отяжелевших за ночь крыльев... Слышно мычанье стада и крики пастухов. Около нас столик с мраморной доской. На столике свеча Шандора с бледным огнем. Окурки, бумажки от конфект, разбитые рюмки, апельсинные корки...
   - Ты должен это взять! - говорю я, подавая графу пачку кредитных билетов. - Я заставлю тебя взять!
   - Ведь я же их приглашал, а не ты! - убеждает граф, стараясь уловить мою пуговицу. - Я здесь хозяин... я угощал тебя, - с какой же стати тебе платить? Пойми, что ты даже оскорбляешь меня этим!
   - Я тоже нанимал их, потому плачу половину. Не берешь? Не понимаю этого одолжения! Неужели ты думаешь, что если ты богат, как дьявол, то имеешь право делать мне такие одолжения? Черт возьми, я нанимал Карпова, я ему и заплачу! Не нужно твоей половины! Я писал телеграмму!
   - В ресторане, Сережа, ты можешь платить, сколько тебе угодно, в моем же доме не ресторан... И потом я решительно не понимаю, из-за чего ты хлопочешь, не понимаю твоей прыти. У тебя мало денег, у меня же добра этого куры не клюют... Сама справедливость на моей стороне!
   - Так ты не возьмешь? Нет? Не нужно...
   Я подношу к бледному огню Шандора кредитные бумажки, зажигаю их и бросаю на землю. Из груди Каэтана вдруг вырывается стон. Он делает большие глаза, бледнеет и падает своим тяжелым телом на землю, стараясь затушить ладонями огонь на деньгах... Это ему удается.
   - Я не понимаю! - говорит он, кладя в карман обожженные кредитки. - Жечь деньги?! Словно это прошлогоднее полово или любовные письма... Лучше я бедному отдам кому-нибудь, чем отдавать их огню.
   Я иду в дом... Там во всех комнатах, на диванах и коврах, спят вразвалку изнеможенные, заезженные певцы... Моя Тина спит на софе в "мозаиковой гостиной"...
   Она раскинулась и тяжело дышит... Зубы ее стиснуты, лицо бледно... Вероятно, ей снятся качели... По всем комнатам ходит Сычиха и злобно поглядывает своими острыми глазками на людей, так внезапно нарушивших мертвую тишину забытой усадьбы... Она недаром ходит и утруждает свои старые кости...
   Вот все то, что осталось в моей памяти после двух диких ночей, остальное же не удержалось в пьяных мозгах или же неудобно для описания... Но довольно и этого!..
   Никогда в другое время Зорька не несла меня с таким усердием, как в утро после сожжения кредиток... Ей тоже хотелось домой... Озеро тихо катило свои пенящиеся волны и, отражая в себе поднимающееся солнце, готовилось к дневному сну... Леса и прибрежные ивы стояли недвижимы, словно на утренней молитве... Трудно описать тогдашнее состояние моей души... Много не распространяясь, скажу только, что я несказанно обрадовался и в то же время чуть не сгорел со стыда, когда при повороте от графской усадьбы увидел на берегу старое, изможденное честным трудом и болезнями, святое лицо старика Михея... Михей своею наружностью напоминает библейских рыболовов... Он сед, как лунь, бородат и созерцательно глядит на небо... Когда он стоит неподвижно на берегу и следит взором за бегущими облаками, то можно подумать, что он видит в небе ангелов... Я люблю такие лица...
   Увидев его, я осадил свою Зорьку и подал ему руку, как бы желая очиститься прикосновением к его честной мозолистой руке... Он поднял на меня свои маленькие прозорливые глаза и усмехнулся.
   - Здравствуй, хороший барин! - сказал он, неумело подавая мне руку. - Что опять заскакал? Аль тот лодырь приехал?
   - Приехал.
   - То-то... по лику вижу... А я стою вот тут и гляжу... Мир и есть мир. Суета сует... Взглянь-ка! Немцу помирать надо, а он о суете заботится... Видишь?
   Старик указал палкой на графскую купальню. От купальни быстро плыла лодка. В ней сидел человек в жокейском картузике и синей куртке. То был садовник Франц.
   - Каждое утро на остров деньги возит и прячет... Нет у глупого понятия в голове, что для него что песок, что деньги - одна цена... Умрет - не возьмет с собой. Дай, барин, цигарку!
   Я подал ему портсигар. Он взял три папироски и сунул их за пазуху.
   - Это я племяннику... Пущай покурит.
   Нетерпеливая Зорька задвигалась и полетела. Я поклонился старику, благодарный, что он дал моим глазам отдохнуть на его лице. Он долго глядел мне вслед.
   Дома встретил меня Поликарп... Презрительным, сокрушающим взглядом он измерил мое барское тело, словно желая узнать, купался ли я на этот раз во всем костюме или нет?
   - Поздравляем! - проворчал он. - Получил удовольствие!
   - Молчи, дурак! - сказал я.
   Меня злила его глупая физиономия. Быстро раздевшись, я укрылся одеялом и закрыл глаза.
   Голова закружилась, и мир окутался туманом. В тумане промелькнули знакомые образы... Граф, змея, Франц, собаки огненного цвета, девушка в красном, сумасшедший Николай Ефимыч.
   - Муж убил свою жену! Ах, как вы глупы!
   Девушка в красном погрозила мне пальцем, Тина заслонила мне свет своими черными глазами и... я уснул...
   - Как сладко и безмятежно он спит! Глядя на это бледное, утомленное лицо, на эту невинно-детскую улыбку и прислушиваясь к этому ровному дыханию, можно подумать, что здесь на кровати лежит не судебный следователь, а сама спокойная совесть! Можно подумать, что граф Карнеев еще не приехал, что не было ни пьянства, ни цыганок, ни скандалов на озере... Вставайте, ехиднейший человек! Вы не стоите, чтобы пользоваться таким благом, как покойный сон! Поднимайтесь!
   Я открыл глаза и сладко потянулся... От окна до моей кровати шел широкий солнечный луч, в котором, гоняясь одна за другой и волнуясь, летали белые пылинки, отчего и сам луч казался подернутым матовой белизной... Луч то исчезал с моих глаз, то опять появлялся, смотря по тому, входил ли в область луча или выходил из нее шагавший по моей спальне наш милейший уездный врач Павел Иванович Вознесенский. В длинном расстегнутом сюртуке, болтающемся на нем, как на вешалке, заложив руки в карманы своих необыкновенно длинных брюк, доктор ходил из угла в угол, от стула к стулу, от портрета к портрету и щурил свои близорукие глаза на все, что только попадалось на пути его взгляду. Покорный своей привычке совать свой нос и запускать "глазенапа" всюду, где только возможно, - он, то нагибаясь, то сильно вытягиваясь, заглядывал в рукомойник, в складки опущенной сторы, в дверные щели, в лампу... словно искал чего-то или желал удостовериться, все ли цело... Вглядываясь пристально сквозь очки в какую-нибудь щель или пятно на обоях, он хмурился, принимал озабоченное выражение, нюхал своим длинным носом, старательно скоблил ногтем... Все это проделывал он машинально, бессознательно и по привычке, но, тем не менее, быстро перебегая глазами с одного предмета на другой, он имел вид знатока, производящего экспертизу.
   - Поднимайтесь, вам говорят! - будил он меня своим певучим тенором, заглядывая в мыльницу и снимая с мыла ногтем волосок.
   - А... а... а... здравствуйте, господин щур! - зевнул я, увидев его, нагнувшегося над рукомойником. - Сколько зим, сколько лет!
   Весь уезд дразнит доктора "щуром" за его вечно прищуренные глаза; дразнил и я. Увидев, что я проснулся, Вознесенский подошел ко мне, сел на край кровати и тотчас же потянул к своим прищуренным глазам коробку со спичками...
   - Так спят одни только лентяи да люди со спокойною совестью, - сказал он, - а так как вы ни то, ни другое, то вам подобало бы, друже, вставать немножко пораньше...
   - А который теперь час?
   - Одиннадцатый на исходе.
   - Черт вас возьми, щуренька! Никто не просил вас будить меня так рано! Вы знаете, я уснул сегодня только в шестом часу, и если бы не вы, то проспал бы до вечера.
   - Так! - услышал я из соседней комнаты бас Поликарпа. - Мало он еще спал! Вторые сутки спит, и все ему мало! Да вы знаете, какой сегодня день? - спросил Поликарп, входя в спальную и глядя на меня так, как умные глядят на дураков.
   - Среда, - сказал я.
   - Как же, беспременно. Нарочно для вас так и сделали, чтобы в неделе две среды было...
   - Сегодня четверг! - сказал доктор. - Так это, голубчик, вы изволили всю среду проспать? Мило! очень мило! Сколько же это вы выпили, позвольте вас спросить?
   - Я двое суток не спал, а выпил... не помню, сколько я выпил.
   Уславши Поликарпа, я начал одеваться и описывать доктору пережитые мною так недавно "ночи безумные, речи бессвязные", которые так хороши и чувствительны в романсах и так безобразны на деле. В своих описаниях я старался не выходить из пределов "легкого жанра", держаться фактов и не вдаваться в мораль, хотя все это и противно натуре человека, питающего страсть к итогам и выводам... Я говорил и делал вид, что говорю о пустяках, нимало меня не тревожащих. Щадя целомудрие Павла Ивановича и зная его отвращение к графу, я многое скрыл, многого коснулся только слегка, но, тем не менее, несмотря даже на игривость моего тона, на карикатурный пошиб моей речи, доктор во все время моего рассказа глядел мне в лицо серьезно, то и дело покачивая головой и нетерпеливо подергивая плечами. Он ни разу не улыбнулся... Очевидно, мой "легкий жанр" произвел на него далеко не легкое впечатление.
   - Что же вы не смеетесь, щуренька? - спросил я, покончив со своими описаниями...
   - Если бы все это не вы мне рассказывали и если бы не один случай, то я не поверил бы всему этому. Уж больно безобразно, друже!
   - О каком случае вы говорите?
   - Вчера под вечер был у меня мужик, которого вы так неделикатно попотчевали веслом... Иван Осипов...
   - Иван Осипов... - пожал я плечами. - Первый раз слышу!
   - Высокий такой, рыжий... с веснушками на лице... Припомните-ка! Вы ударили его веслом по голове.
   - Ничего не понимаю! Никакого Осипова не знаю, веслом никого не потчевал... Все это вам снилось, дядя!
   - Дай бог, чтобы снилось... Он явился ко мне с отношением от карнеевского волостного правления и попросил медицинского свидетельства... В отношении написано, да и сам он не врет, что рана нанесена ему вами... И теперь не помните? Рана ушибленная, повыше лба, на границе с волосистой частью... До кости хватили, батенька!
   - Не помню! - прошептал я. - Кто он? Чем занимается?
   - Обыкновенный карнеевский мужик, у вас же там на озере был гребцом, когда вы кутили...
   - Гм... может быть! Не помню... Вероятно, был пьян и как-нибудь нечаянно...
   - Нет-с, не нечаянно... Он говорит, что вы рассердились на него за что-то, долго бранились и потом, рассвирепев, подскочили к нему и при свидетелях хватили... Мало того, вы крикнули: "Я убью тебя, шельму этакую!.."
   Я покраснел и прошелся из угла в угол.
   - Хоть убей, не помню! - проговорил я, изо всех сил напрягая память. - Не помню! Вы говорите "рассвирепев"... В пьяном виде я бываю непростительно мерзок!
   - Чего же лучше!
   - Мужик, очевидно, хочет затеять скандал, но не это важно... Важен сам факт, побои... Неужели я способен драться? И за что я ударил бедного мужика?
   - Да-с... Свидетельства, конечно, я не мог ему не дать, но не преминул посоветовать ему обратиться к вам... Вы сойдитесь с ним как-нибудь... Побои легкие, но, рассуждая неофициально, рана головы, проникающая до черепа, штука серьезная... Нередки случаи, когда, по-видимому, самая пустая рана головы, отнесенная к легким побоям, оканчивалась омертвением костей черепа и, стало быть, путешествием ad patres. {к праотцам (лат.).}
   И "щур", увлекшись, поднялся, зашагал около стен и, размахивая руками, начал выкладывать передо мною свои познания по хирургической патологии... Омертвение костей черепа, воспаление мозга, смерть и другие ужасы так и сыпались из его рта с бесконечными объяснениями макроскопических и микроскопических процессов, сопровождающих эту туманную и неинтересную для меня terram incognitam. {неизвестную землю, область (лат.).}
   - Будет вам, барабошка! - остановил я его медицинскую болтовню. - Неужели вы не знаете, как все это скучно?
   - Это ничего, что скучно... Вы слушайте и казнитесь... Авось в другой раз будете поосторожней и не станете делать ненужных глупостей... Из-за этого паршивца Осипова, если вы с ним не сойдетесь, вы можете место потерять! Жрецу Фемиды судиться за побои... ведь это скандал!
   Павел Иванович - единственный человек, сентенции которого я выслушиваю с легкой душою, не морщась, которому дозволяется вопросительно заглядывать в мои глаза и запускать исследующую руку в дебри моей души... Мы с ним приятели в самом лучшем смысле этого слова и уважаем друг друга, хотя у нас с ним и существуют счеты неприятного, щекотливого свойства... Между мною и им, как черная кошка, прошла женщина. Этот вечный casus belli {повод к войне (лат.).} породил между нами счеты, но не поссорил нас, и мы продолжаем быть в мире. "Щур" - очень хороший малый... Я люблю его простое, далеко не пластическое лицо с большим носом, прищуренными глазами и жидкой рыжей бородкой. Я люблю его высокую, тонкую, узкоплечую фигуру, на которой сюртуки и пальто болтаются, как на вешалке.
   Его уродливо сшитые брюки собираются безобразными складками у колен и безбожно топчутся сапогами; его белый галстук вечно сидит не на месте... Но вы не подумайте, что он неряха... Взглянувши раз на его доброе, сосредоточенное лицо, вы поймете, что ему некогда хлопотать о своей наружности, да и не умеет он... Он молод, честен, не суетен, любит свою медицину, вечно в разъездах, - этого достаточно, чтоб объяснить в его пользу все промахи его незатейливого туалета. Он, как артист, не знает цены деньгам и невозмутимо жертвует своим комфортом и благами жизни кое-каким своим страстишкам, и оттого-то он дает впечатление человека неимущего, еле сводящего концы с концами... Он не курит, не пьет, не платит женщинам, но, тем не менее, две тысячи, которые вырабатывает он службой и практикой, уходят от него так же быстро, как уходят у меня мои деньги, когда я переживаю период кутежа. Две страсти обирают его: страсть давать взаймы и страсть выписывать по газетным объявлениям... Взаймы дает он всякому просящему, не говоря ни слова и не заикаясь об обратной получке... Никаким гвоздем не выковыришь из него бесшабашной веры в людскую добросовестность, и эта вера еще рельефнее сказывается в его постоянных выписываниях вещей, воспеваемых в газетных объявлениях... Он выписывает все, нужное и ненужное. Выписывает книги, зрительные трубки, юмористические журналы, столовые приборы, "состоящие из 100 вещей", хронометры... И немудрено, если больные, приходящие к Павлу Ивановичу, принимают его комнату за арсенал или музей... Его надували и надувают, но вера по-прежнему сильна и бесшабашна... Малый он славный, и мы еще не раз встретимся с ним на страницах этого романа...
   - Как, однако, я у вас засиделся, - спохватился он, взглянув на свои дешевые, с одной крышкой, часы, выписанные им из Москвы "с ручательством на 5 лет", но, тем не менее, два раза уже бывшие в починке. - Мне пора, друже! Прощайте и смотрите вы мне! Эти графские кутежи добром не кончатся! Не говорю уж о вашем здоровье... Ах, да! Будете завтра в Теневе?
   - А что там завтра?
   - Престольный праздник! Все там будут, и вы приезжайте! Обязательно приезжайте! Я дал слово, что вы непременно приедете. Не сделайте же меня лгуном...
   Кому дал он слово - не нужно было спрашивать. Мы понимали друг друга. Простившись со мной, доктор надел свое поношенное пальто и уехал...
   Я остался один... Чтобы заглушить неприятные мысли, начинавшие копошиться в моей голове, я подошел к своему письменному столу и, стараясь не думать, не отдавать себе отчета, занялся полученными бумагами... Конверт, первый попавшийся мне на глаза, содержал в себе следующее письмо:
   "Душечка мой Сережа! Извени, что я тебя беспокою, но я так удивлена, что не знаю, к кому и обратиться... Это ни на что не похоже. Конечно, теперь не варотиш, и мне не жалко, но посуди сам, что если ворам делать поблашку, то порядочной женщине нигде нельзя быть покойной. После того, как ты уехал, я проснулась на дивани и не нашла на себе многих вещей. Украли браслет, золотую запонку, десять жемчужин из ожерелья и вынули из партмонета рублей сто дених. Я хотела жаловаться графу, но он спал, и так и уехала. Это нехорошо. Графский дом, а воруют как в трактире. Ты скажи графу. Целую тебя и кланяюсь. Твоя любящая Тина".
   Что дом его сиятельства изобиловал ворами - для меня не было новостью, и я приобщил письмо Тины к сведениям, уже имевшимся у меня на этот счет в памяти. Рано или поздно - я должен был пустить в дело эти сведения... Я знал воров.
   Письмо черноглазой Тины, ее жирный, сочный почерк напомнили мозаиковую гостиную и вызвали во мне желание, похожее на желание опохмелиться, но я превозмог себя и силою своей воли заставил себя работать. Сначала мне было невыразимо скучно разбирать размашистые почерки приставов, но потом мое внимание мало-помалу фиксировалось на краже со взломом, и я стал работать с наслаждением. Целый день сидел я за своим письменным столом, а Поликарп то и дело проходил мимо меня и недоверчиво поглядывал на мою работу. В мое степенство ему не верилось, и он каждую минуту ждал, что я поднимусь из-за стола и прикажу седлать Зорьку; но к вечеру, видя мое упорство, он поверил и выражение угрюмости на лице сменил выражением удовольствия... Он стал ходить на цыпочках, говорил шепотом... Когда мимо моих окон прошли парни с гармоникой, он вышел на улицу и прокричал:
   - Чего вы, черти, здесь расходились? Ходите другой улицей! Нешто не знаете, махаметы, что барин занимается!
   Вечером, подав в столовой самовар, он тихо отворил мою дверь и ласково позвал меня пить чай.
   - Пожалуйте чай кушать! - сказал он, нежно вздохнув и почтительно улыбаясь.
   А когда я пил чай, он тихо подошел сзади ко мне и поцеловал меня в плечо...
   - Вот этак лучше, Сергей Петрович, - забормотал он. - Наплюйте на того белобрысого черта, чтоб ему... Статочное ли дело при вашем высоком понятии и при вашей образованности малодушием заниматься? Ваше дело благородное... Надо, чтобы все вас ублажали, боялись, а ежели будете с тем чертом людям головы проламывать да в озере в одеже купаться, то всякий скажет: "Никакого ума! Пустяковый человек!" И пойдет тогда по миру слава! Удаль купцу к лицу, а не благородному... Благородному наука требуется, служба...
   - Ну, будет, будет...
   - Не путайтесь с графом, Сергей Петрович! А

Другие авторы
  • Круглов Александр Васильевич
  • Эверс Ганс Гейнц
  • Огнев Николай
  • Юрковский Федор Николаевич
  • Костомаров Всеволод Дмитриевич
  • Дерунов Савва Яковлевич
  • Сакс Ганс
  • Хованский Григорий Александрович
  • Семенов Петр Николаевич
  • Соймонов Михаил Николаевич
  • Другие произведения
  • Кавана Джулия - Джулия Кавана: краткая справка
  • Шевырев Степан Петрович - Петербургский сборник, изданный Н. Некрасовым
  • Островский Александр Николаевич - Ю. Д. Левин. О последней редакции перевода А. Н. Островского "Усмирение своенравной"
  • Осоргин Михаил Андреевич - Осоргин М.А.: биографическая справка
  • Будищев Алексей Николаевич - Бред зеркал
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Стихотворения М. Лермонтова
  • Рейснер Лариса Михайловна - Карл Радек. Лариса Рейснер
  • Островский Александр Николаевич - Поздняя любовь
  • Александров Петр Акимович - П. А. Александров: биографическая справка
  • Аксаков Константин Сергеевич - О некоторых современных собственно литературных вопросах
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 390 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа