Главная » Книги

Вольтер - Кандид, или Оптимизм, Страница 5

Вольтер - Кандид, или Оптимизм


1 2 3 4 5 6

заставлял его по сто раз повторять те же речи и спорить о богословии, кто, всерьез подражая шуткам Ариосто об изобретении огнестрельного оружия, вынуждал демонов стрелять из пушек в небо? Ни мне, да и никому другому в Италии не могут нравиться эти жалкие нелепицы. Брак Греха со Смертью и те ехидны, которыми Грех разрешается, вызывают тошноту у всякого человека с тонким вкусом, а длиннейшее описание больницы годится только для гробовщика. Эта поэма, мрачная, дикая и омерзительная, при самом своем появлении в свет была встречена презрением; я отношусь к ней сейчас так же, как некогда отнеслись в ее отечестве современники. Впрочем, я говорю, что думаю, и очень мало озабочен тем, чтобы другие думали так же, как я.
   Кандид был опечален этими речами: он чтил Гомера, но немножко любил и Мильтона.
   - Увы! - сказал он тихо Мартену. - Я очень боюсь, что к нашим германским поэтам этот человек питает величайшее пренебрежение.
   - В этом еще нет большой беды, - сказал Мартен.
   - О, какой необыкновенный человек! - шепотом повторял Кандид. - Какой великий гений этот Пококуранте! Ему все не нравится!
   Обозрев таким образом все книги, они спустились в сад. Кандид принялся хвалить его красоты.
   - Этот сад - воплощение дурного вкуса, - сказал хозяин, - столько здесь ненужных украшений. Но завтра я распоряжусь разбить новый сад по плану более благородному.
   Когда любознательные посетители простились с вельможей, Кандид сказал Мартену:
   - Согласитесь, что это счастливейший из людей: он взирает сверху вниз на все свои владения.
   - Вы разве не видите, - сказал Мартен, - что ему все опротивело? Платон давным-давно сказал [97], что отнюдь не лучший тот желудок, который отказывается от всякой пищи.
   - Но какое это, должно быть, удовольствие, - сказал Кандид, - все критиковать и находить недостатки там, где другие видят только красоту!
   - Иначе сказать, - возразил Мартен, - удовольствие заключается в том, чтобы не испытывать никакого удовольствия?
   - Ну хорошо, - сказал Кандид, - значит, единственным счастливцем буду я, когда снова увижу Кунигунду.
   - Надежда украшает нам жизнь, - сказал Мартен.
   Между тем дни и недели бежали своим чередом, Какамбо не появлялся, и Кандид, поглощенный своей скорбью, даже не обратил внимания на то, что Пакета и брат Жирофле не пришли поблагодарить его.

Глава двадцать шестая. О том, как Кандид и Мартен ужинали с шестью иностранцами и кем оказались эти иностранцы

   Однажды вечером, когда Кандид и Мартен собирались сесть за стол вместе с иностранцами, которые жили в той же гостинице, человек с лицом, темным, как сажа, подошел сзади к Кандиду и, взяв его за руку, сказал:
   - Будьте готовы отправиться с нами, не замешкайтесь.
   Кандид оборачивается и видит Какамбо. Сильнее удивиться и обрадоваться он мог бы лишь при виде Кунигунды. От радости Кандид чуть не сошел с ума. Он обнимает своего дорогого друга.
   - Кунигунда, конечно, тоже здесь? Где она? Веди меня к ней, чтобы я умер от радости возле нее.
   - Кунигунды: здесь нет, - сказал Какамбо, - она в Константинополе.
   - О небо! В Константинополе! Но будь она даже в Китае, все равно я полечу к ней. Едем!
   - Мы поедем после ужина, - возразил Какамбо. - Больше я ничего не могу вам сказать, я невольник, мой хозяин меня ждет; я должен прислуживать за столом; не говорите ни слова, ужинайте и будьте готовы.
   Кандид, колеблясь между радостью и печалью, довольный тем, что снова видит своего верного слугу, удивленный, что видит его невольником, исполненный надежды вновь обрести свою возлюбленную, чувствуя, что сердце его трепещет, а разум мутится, сел за стол с Мартеном, который хладнокровно взирал на все, и с шестью иностранцами, которые приехали в Венецию на карнавал.
   Какамбо, наливавший вино одному из этих иностранцев, наклонился к нему в конце трапезы и сказал:
   - Ваше величество, вы можете отплыть в любую минуту - корабль под парусами.
   Сказав это, он вышел. Удивленные гости молча переглянулись: в это время другой слуга, приблизившись к своему хозяину, сказал ему:
   - Государь, карета вашего величества ожидает в Падуе, а лодка готова.
   Господин сделал знак, и слуга вышел. Гости снова переглянулись, всеобщее удивление удвоилось. Третий слуга подошел к третьему иностранцу и сказал ему:
   - Государь, заверяю вас, вашему величеству не придется здесь долго ждать, я все приготовил. И тотчас же исчез.
   Кандид и Мартен уже не сомневались, что это карнавальный маскарад. Четвертый слуга сказал четвертому хозяину:
   - Ваше величество, если угодно, вы можете ехать. И вышел, как другие.
   Пятый слуга сказал то же пятому господину. Но зато шестой слуга сказал совсем иное шестому господину, сидевшему подле Кандида. Он заявил:
   - Ей-богу, государь, ни вашему величеству, ни мне не хотят более оказывать кредит. Нас обоих могут упрятать в тюрьму нынче же ночью. Пойду и постараюсь как-нибудь выкрутиться из этой истории. Прощайте.
   Когда слуги ушли, шестеро иностранцев, Кандид и Мартен погрузились в глубокое молчание, прерванное наконец Кандидом.
   - Господа, - сказал он, - что за странная шутка! Почему вы все короли? Что касается меня, то, признаюсь вам, ни я, ни Мартен этим похвалиться не можем.
   Тот из гостей, которому служил Какамбо, важно сказал по-итальянски:
   - Это вовсе не шутка. Я - Ахмет III [98]. Несколько лет я был султаном; я сверг с престола моего брата; мой племянник сверг меня; всех моих визирей зарезали; я кончаю свой век в старом серале. Мой племянник, султан Махмуд, позволяет мне иногда путешествовать для поправки здоровья; сейчас я приехал на венецианский карнавал.
   Молодой человек, сидевший возле Ахмета, сказал:
   - Меня зовут Иван, я был императором российским; еще в колыбели меня лишили престола, а моего отца и мою мать заточили; я был воспитан в тюрьме; иногда меня отпускают путешествовать под присмотром стражи; сейчас я приехал на венецианский карнавал.
   Третий сказал:
   - Я - Карл-Эдуард [99], английский король; мой отец уступил мне права на престол; я сражался, защищая их; восьмистам моим приверженцам вырвали сердца и этими сердцами били их по щекам. Я сидел в тюрьме; теперь направляюсь в Рим - хочу навестить короля, моего отца, точно так же лишенного престола, как я и мой дед. Сейчас я приехал на венецианский карнавал.
   Четвертый сказал:
   - Я король польский [100]; превратности войны лишили меня наследственных владений; моего отца постигла та же участь; я безропотно покоряюсь Провидению, как султан Ахмет, император Иван и король Карл-Эдуард, которым господь да ниспошлет долгую жизнь. Сейчас я приехал на венецианский карнавал.
   Пятый сказал:
   - Я тоже польский король [101] и терял свое королевство дважды, но Провидение дало мне еще одно государство, где я делаю больше добра, чем все короли сарматов сделали когда-либо на берегах Вислы. Я тоже покоряюсь воле Провидения; сейчас я приехал на венецианский карнавал.
   Слово было за шестым монархом.
   - Господа, - сказал он, - я не столь знатен, как вы; но я был королем точно так же, как и прочие. Я Теодор [102], меня избрали королем Корсики, называли 'ваше величество', а теперь в лучшем случае именуют 'милостивый государь'. У меня был свой монетный двор, а теперь нет ни гроша за душой, было два статс-секретаря, а теперь лишь один лакей. Сперва я восседал на троне, а потом долгое время валялся в лондонской тюрьме на соломе. Я очень боюсь, что то же постигнет меня и здесь, хотя, как и ваши величества, я приехал на венецианский карнавал.
   Пять других королей выслушали эту речь с благородным состраданием. Каждый из них дал по двадцать цехинов королю Теодору на платье и белье; Кандид преподнес ему алмаз в две тысячи цехинов.
   - Кто же он такой, - воскликнули пять королей, - этот человек, который может подарить - и не только может, но и дарит! - в сто раз больше, чем каждый из нас? Скажите, сударь, вы тоже король?
   - Нет, господа, и не стремлюсь к этой чести.
   Когда они кончали трапезу, в ту же гостиницу прибыли четверо светлейших принцев, которые тоже потеряли свои государства из-за превратностей войны и приехали на венецианский карнавал. Но Кандид даже не обратил внимания на вновь прибывших. Он был занят только тем, как ему найти в Константинополе обожаемую Кунигунду.

Глава двадцать седьмая. Путешествие Кандида в Константинополь

   Верный Какамбо упросил турка-судовладельца, который должен был отвезти султана Ахмета в Константинополь, принять на борт и Кандида с Мартеном. За это наши путешественники низко поклонились его злосчастному величеству. Поспешая на корабль, Кандид говорил Мартену:
   - Вот мы ужинали с шестью свергнутыми королями, и вдобавок одному из них я подал милостыню. Быть может, на свете немало властителей, еще более несчастных. А я потерял всего лишь сто баранов и сейчас лечу в объятия Кунигунды. Мой дорогой Мартен, я опять убеждаюсь, что Панглос прав, все к лучшему.
   - От всей души желаю, чтобы вы не ошиблись, - сказал Мартен.
   - Но то, что случилось с нами в Венеции, - сказал Кандид, - кажется просто неправдоподобным. Где это видано и где слыхано, чтобы шесть свергнутых с престола королей собрались вместе в кабачке?
   - Это ничуть не более странно, - сказал Мартен, - чем большая часть того, что с нами случилось. Короли часто лишаются престола, а что касается чести, которую они нам оказали, отужинав с нами, - это вообще мелочь, не заслуживающая внимания. Важно не то, с кем ешь, а то, что ешь.
   Взойдя на корабль, Кандид немедленно бросился на шею своему старому слуге, своему другу Какамбо.
   - Говори же, - теребил он его, - как поживает Кунигунда? По-прежнему ли она - чудо красоты? Все ли еще любит меня? Как ее здоровье? Ты, наверно, купил ей дворец в Константинополе?
   - Мой дорогой господин, - сказал Какамбо, - Кунигунда моет плошки на берегу Пропонтиды [103] для властительного князя, у которого плошек - раз-два и обчелся. Она невольница в доме одного бывшего правителя по имени Рагоцци [104], которому султан дает по три экю в день пенсиона. Печальнее всего то, что Кунигунда утратила красоту и стала очень уродливая.
   - Хороша она или дурна, - сказал Кандид, - я человек порядочный, и мой долг - любить ее по гроб жизни. Но как могла она дойти до столь жалкого, положения, когда у нас в запасе пять-шесть миллионов, которые ты ей отвез?
   - Посудите сами, - сказал Какамбо, - разве мне не пришлось уплатить два миллиона сеньору дону Фернандо д'Ибараа-и-Фигеора-и-Маскаренес-и-Лампурдос-и-Суса, губернатору Буэнос-Айреса, за разрешение увезти Кунигунду? А пират разве не обчистил нас до последнего гроша? Этот пират провез нас мимо мыса Матапан, через Милое, Икарию, Самое, Петру, Дарданеллы, Мраморное море, в Скутари. Кунигунда и старуха служат у князя, о котором я вам говорил, я - невольник султана, лишенного престола.
   - Что за ужасное сцепление несчастий! - сказал Кандид. - Но все-таки у меня еще осталось несколько брильянтов. Я без труда освобожу Кунигунду. Как жаль, что она подурнела! - Потом, обратясь к Мартену, он спросил: - Как по вашему мнению, кого следует больше жалеть - императора Ахмета, императора Ивана, короля Эдуарда или меня?
   - Не знаю, - сказал Мартен. - Чтобы это узнать, надо проникнуть в глубины сердца всех четверых.
   - Ах, - сказал Кандид, - будь здесь Панглос, он знал бы и все разъяснил бы нам.
   - Мне непонятно, - заметил Мартен, - на каких весах ваш Панглос стал бы взвешивать несчастья людей и какой мерой он оценивал бы их страдания. Но полагаю, что миллионы людей на земле в сто раз более достойны сожаления, чем король Карл-Эдуард, император Иван и султан Ахмет.
   - Это вполне возможно, - сказал Кандид.
   Через несколько дней они достигли пролива, ведущего в Черное море. Кандид начал с того, что за очень дорогую цену выкупил Какамбо; затем, не теряя времени, он сел на галеру со своими спутниками и поплыл к берегам Пропонтиды на поиски Кунигунды, какой бы уродливой она ни стала.
   Среди гребцов галеры были два каторжника, которые гребли очень плохо; шкипер-левантинец время от времени хлестал их кожаным ремнем по голым плечам. Кандид, движимый естественным состраданием, взглянул на них внимательнее, чем на других каторжников, а потом и подошел к ним. В их искаженных чертах он нашел некоторое сходство с чертами Панглоса и несчастного иезуита, барона, брата Кунигунды. Сходство это тронуло и опечалило его. Он посмотрел на них еще внимательнее.
   - Послушай, - сказал он Какамбо, - если бы я не видел, как повесили учителя Панглоса, и не имел бы несчастья самолично убить барона, я подумал бы, что это они там гребут на галере.
   Услышав слова Кандида, оба каторжника громко вскрикнули, замерли на скамье и уронили весла. Левантинец подбежал к ним и принялся стегать их с еще большей яростью.
   - Не трогайте их, не трогайте! - воскликнул Кандид. - Я заплачу вам, сколько вы захотите.
   - Как! Это Кандид? - произнес один из каторжников.
   - Как! Это Кандид? - повторил другой.
   - Не сон ли это? - сказал Кандид. - Наяву ли я на этой галере? Неужели передо мною барон, которого я убил, и учитель Панглос, которого при мне повесили?
   - Это мы, это мы, - отвечали они.
   - Значит, это и есть тот великий философ? - спросил Мартен.
   - Послушайте, господин шкипер, - сказал Кандид, - какой вы хотите выкуп за господина Тундертен-Тронка, одного из первых баронов империи, и за господина Панглоса, величайшего метафизика Германии?
   - Христианская собака, - отвечал левантинец, - так как эти две христианские собаки, эти каторжники - барон и метафизик, и, значит, большие люди в своей стране, ты должен дать мне за них пятьдесят тысяч цехинов.
   - Вы их получите, господин шкипер; везите меня с быстротою молнии в Константинополь, и вам будет уплачено все сполна. Нет, сперва везите меня к Кунигунде.
   Но левантинец уже направил галеру к городу и велел грести быстрее, чем летит птица.
   Кандид то и дело обнимал барона и Панглоса.
   - Как это я не убил вас, мой дорогой барон? А вы, мой дорогой Панглос, каким образом вы остались живы, после того, как вас повесили? И почему вы оба на турецких галерах?
   - Правда ли, что моя дорогая сестра находится в этой стране? - спросил барон.
   - Да, - ответил Какамбо.
   - Итак, я снова вижу моего дорогого Кандида! - воскликнул Панглос.
   Кандид представил им Мартена и Какамбо. Они обнимались и говорили все сразу. Галера летела, и вот они уже в порту. Позвали еврея, и Кандид продал ему за пятьдесят тысяч цехинов брильянт стоимостью в сто тысяч: еврей поклялся Авраамом, что больше дать не может. Кандид тут же выкупил барона и Панглоса. Панглос бросился к ногам своего освободителя и омыл их слезами; барон поблагодарил его легким кивком и обещал возвратить эти деньги при первом же случае.
   - Но возможно ли, однако, что моя сестра в Турции? - спросил он.
   - Вполне возможно и даже более того, - ответил Какамбо, - поскольку она судомойка у трансильванского князя.
   Тотчас позвали двух евреев, Кандид продал еще несколько брильянтов, и все отправились на другой галере освобождать Кунигунду.

Глава двадцать восьмая. Что случилось с Кандидом, Кунигундой, Панглосом, Мартеном и другими

   - Еще раз, преподобный отец, - говорил Кандид барону, - прошу прощения за то, что проткнул вас шпагой.
   - Не будем говорить об этом, - сказал барон. - Должен сознаться, я немного погорячился. Если вы желаете знать, по какой случайности я оказался на галерах, извольте, я вам все расскажу. После того как мою рану вылечил брат аптекарь коллегии, я был атакован и взят в плен испанским отрядом. Меня посадили в тюрьму в Буэнос-Айресе сразу после того, как моя сестра уехала из этого города. Я потребовал, чтобы меня отправили в Рим к отцу генералу. Он назначил меня капелланом при французском посланнике в Константинополе. Не прошло и недели со дня моего вступления в должность, как однажды вечером я встретил весьма стройного ичоглана [105]. Было очень жарко. Молодой человек вздумал искупаться, я решил последовать его примеру. Я не знал, что если христианина застают голым в обществе молодого мусульманина, его наказывают, как за тяжкое преступление. Кади повелел дать мне сто ударов палкой по пяткам и сослал меня на галеры. Нельзя себе представить более вопиющей несправедливости. Но хотел бы я знать, как моя сестра оказалась судомойкой трансильванского князя, укрывающегося у турок?
   - А вы, мой дорогой Панглос, - спросил Кандид, - каким образом оказалась возможной эта наша встреча?
   - Действительно, вы присутствовали при том, как меня повесили, - сказал Панглос. - Разумеется, меня собирались сжечь, но помните, когда настало время превратить мою персону в жаркое, хлынул дождь. Ливень был так силен, что не смогли раздуть огонь, и тогда, потеряв надежду сжечь, меня повесили. Хирург купил мое тело, принес к себе и начал меня резать. Сначала он сделал крестообразный надрез от пупка до ключицы. Я был повешен так скверно, что хуже не бывает. Палач святой инквизиции в сане иподьякона сжигал людей великолепно, надо отдать ему должное, но вешать он не умел. Веревка была мокрая, узловатая, плохо скользила, поэтому я еще дышал. Крестообразный надрез заставил меня так громко вскрикнуть, что мой хирург упал навзничь, решив, что он разрезал дьявола. Затем вскочил и бросился бежать, но на лестнице упал. На шум прибежала из соседней комнаты его жена. Она увидела меня, растянутого на столе, с моим крестообразным надрезом, испугалась еще больше, чем ее муж, тоже бросилась бежать и упала на него. Когда они немного пришли в себя, я услышал, как супруга сказала супругу:
   - Дорогой мой, как это ты решился резать еретика! Ты разве не знаешь, что в этих людях всегда сидит дьявол. Пойду-ка я скорее за священником, пусть он изгонит беса.
   Услышав это, я затрепетал и, собрав остаток сил, крикнул:
   - Сжальтесь надо мной!
   Наконец португальский костоправ расхрабрился и зашил рану; его жена сама ухаживала за мною; через две недели я встал на ноги. Костоправ нашел мне место, я поступил лакеем к мальтийскому рыцарю, который отправлялся в Венецию; но у моего господина не было средств, чтобы платить мне, и я перешел в услужение к венецианскому купцу; с ним-то я и приехал в Константинополь.
   Однажды мне пришла в голову фантазия зайти в мечеть; там был только старый имам и молодая богомолка, очень хорошенькая, которая шептала молитвы. Шея у нее была совершенно открыта, между грудей красовался роскошный букет из тюльпанов, роз, анемон, лютиков, гиацинтов и медвежьих ушек; она уронила букет, я его поднял и водворил на место очень почтительно, но делал я это так старательно и медленно, что имам разгневался и, обнаружив, что я христианин, позвал стражу. Меня повели к кади, который приказал дать мне сто ударов тростью по пяткам и сослал меня на галеры. Я попал на ту же галеру и ту же скамью, что и барон. На этой галере было четверо молодых марсельцев, пять неаполитанских священников и два монаха с Корфу; они объяснили нам, что подобные приключения случаются ежедневно. Барон утверждал, что с ним поступили гораздо несправедливее, чем со мной. Я утверждал, что куда приличнее положить букет на женскую грудь, чем оказаться нагишом в обществе ичоглана. Мы спорили беспрерывно и получали по двадцать ударов ремнем в день, пока сцепление событий в этой вселенной не привело вас на нашу галеру, и вот вы нас выкупили.
   - Ну хорошо, мой дорогой Панглос, - сказал ему Кандид, - когда вас вешали, резали, нещадно били, когда вы гребли на галерах, неужели вы продолжали считать, что все в мире к лучшему?
   - Я всегда был верен своему прежнему убеждению, - отвечал Панглос. - В конце концов, я ведь философ, и мне не пристало отрекаться от своих взглядов; Лейбниц не мог ошибаться, и предустановленная гармония всего прекраснее в мире, так же как полнота вселенной и невесомая материя.

Глава двадцать девятая. Как Кандид нашел Кунигунду и старуху

   Пока Кандид, барон, Панглос, Мартен и Какамбо рассказывали друг другу о своих приключениях, обсуждали происшествия случайные и неслучайные в этом мире, спорили о следствиях и причинах, о зле нравственном и зле физическом, о свободе и необходимости, об утешении, которое можно найти и на турецких галерах, - они приплыли к берегу Пропонтиды, к дому трансильванского князя. Первые, кого они увидели, были Кунигунда со старухою, развешивающие на веревках мокрые кухонные полотенца.
   Барон побледнел при этом зрелище. Нежно любящий Кандид, увидев, как почернела прекрасная Кунигунда, какие у нее воспаленные глаза, иссохшая шея, морщинистые щеки, красные, потрескавшиеся руки, в ужасе отступил на три шага, но потом, движимый учтивостью, снова приблизился к ней. Она обняла Кандида и своего брата, они обняли старуху. Кандид выкупил обеих.
   По соседству находилась маленькая ферма. Старуха предложила Кандиду поселиться на ней, пока вся компания не подыщет себе лучшего приюта. Кунигунда не знала, что она подурнела, - никто ей этого не говорил; она напомнила Кандиду о его обещании столь решительным тоном, что добряк не осмелился ей отказать. Он сообщил барону, что намерен жениться на его сестре.
   - Я не потерплю, - сказал барон, - такой низости с ее стороны и такой наглости с вашей. Этого позора я ни за что не допущу - ведь детей моей сестры нельзя будет записать в немецкие родословные книги. Нет, никогда моя сестра не выйдет замуж ни за кого, кроме как за имперского барона.
   Кунигунда бросилась к его ногам и оросила их слезами, но он был неумолим.
   - Сумасшедший барон, - сказал ему Кандид, - я избавил тебя от галер, заплатил за тебя выкуп, выкупил и твою сестру. Она мыла здесь посуду, она уродлива - я, по своей доброте, готов жениться на ней, а ты еще противишься. Я снова убил бы тебя, если бы поддался своему гневу.
   - Ты можешь снова убить меня, - сказал барон, - но, пока я жив, ты не женишься на моей сестре.

Глава тридцатая. Заключение

   В глубине сердца Кандид не испытывал ни малейшей охоты жениться на Кунигунде, но чрезвычайная наглость барона подстрекала его вступить с нею в брак, а Кунигунда торопила его так настойчиво, что он не мог ей отказать. Он посоветовался с Панглосом, Мартеном и верным Какамбо. Панглос написал прекрасное сочинение, в котором доказывал, что барон не имеет никаких прав на свою сестру и что, согласно всем законам империи, она может вступить в морганатический брак с Кандидом. Мартен склонялся к тому, чтобы бросить барона в море; Какамбо считал, что нужно возвратить его левантийскому шкиперу на галеры, а потом, с первым же кораблем, отправить в Рим к отцу генералу. Совет признали вполне разумным; старуха его одобрила; сестре барона ничего не сказали. План был приведен в исполнение, - разумеется, за некоторую мзду, и все радовались тому, что провели иезуита и наказали спесивого немецкого барона.
   Естественно было ожидать, что после стольких бедствий Кандид, женившись на своей возлюбленной и живя с философом Панглосом, философом Мартеном, благоразумным Какамбо и со старухой, имея сверх того так много брильянтов, вывезенных из отечества древних инков, должен был бы вести приятнейшее в мире существование. Но он столько раз был обманут евреями, что у него осталась только маленькая ферма; его жена, делаясь с каждым днем все более уродливой, стала сварливой и несносной; старуха одряхлела, и характер у нее был еще хуже, чем у Кунигунды. Какамбо, который работал в саду и ходил продавать овощи в Константинополь, изнемогал под бременем работ и проклинал судьбу. Панглос был в отчаянии, что не блещет в каком-нибудь немецком университете. Что касается Мартена, он был твердо убежден, что везде одинаково плохо, и терпеливо переносил тяготы жизни. Кандид, Мартен и Панглос спорили иногда о метафизике и нравственности. Они частенько видели проплывающие мимо их фермы корабли, набитые пашами, эфенди и кадиями, которых ссылали на Лемнос, на Митилену, в Эрзерум; другие кади, другие паши, другие эфенди занимали места изгнанных и в свой черед отправлялись в изгнание; видели они иногда и аккуратно набитые соломой человеческие головы, - их везли в подарок могучему султану. Эти зрелища рождали новые споры; а когда они не спорили, воцарялась такая невыносимая скука, что как-то раз старуха осмелилась сказать:
   - Хотела бы я знать, что хуже: быть похищенной и сто раз изнасилованной неграми-пиратами, лишиться половины зада, пройти сквозь строй у болгар, быть высеченным и повешенным во время аутодафе, быть разрезанным, грести на галерах - словом, испытать те несчастья, через которые все мы прошли, или прозябать здесь, ничего не делая?
   - Это большой вопрос, - сказал Кандид.
   Речь старухи породила новые споры. Мартен доказывал, что человек родится, дабы жить в судорогах беспокойства или в летаргии скуки. Кандид ни с чем не соглашался, но ничего и не утверждал. Панглос признался, что всю жизнь терпел страшные муки, но, однажды усвоив, будто все идет на диво хорошо, будет всегда придерживаться этого взгляда, отвергая все прочие точки зрения.
   Новые события окончательно утвердили Мартена в его отвратительных принципах, поколебали Кандида и смутили Панглоса. Однажды к ним на ферму явилась Пакета и брат Жирофле в самом бедственном состоянии. Они очень быстро проели свои три тысячи пиастров, расстались, потом помирились, снова поссорились, попали в тюрьму, убежали оттуда, и, наконец, брат Жирофле сделался турком. Пакета продолжала заниматься своим ремеслом, но уже почти ничего им не зарабатывала.
   - Я ведь предвидел, - сказал Мартен Кандиду, - что они быстро промотают ваши дары и тогда станут еще несчастнее, чем были. Вы и Какамбо растранжирили миллионы пиастров и не более счастливы, чем брат Жирофле и Пакета.
   - Само небо привело вас сюда к нам, мое бедное дитя, - сказал Панглос Пакете. - Знаете ли вы, что стоили мне кончика носа, одного глаза и уха? Да и вы в каком сейчас виде! О, что это за мир, в котором мы живем!
   Это происшествие дало им новую пищу для философствования.
   По соседству с ними жил очень известный дервиш, который считался лучшим философом в Турции. Они пошли посоветоваться с ним. Панглос сказал так:
   - Учитель, мы пришли спросить у вас, для чего создано столь странное животное, как человек?
   - А тебе-то что до этого? - сказал дервиш. - Твое ли это дело?
   - Но, преподобный отец, - сказал Кандид, - на земле ужасно много зла.
   - Ну и что же? - сказал дервиш. - Какое имеет значение, царит на земле зло или добро? Когда султан посылает корабль в Египет, разве он заботится о том, хорошо или худо корабельным крысам?
   - Что же нам делать? - спросил Панглос.
   - Молчать, - ответил дервиш.
   - Я льстил себя надеждой, - сказал Панглос, - что смогу побеседовать с вами о следствиях и причинах, о лучшем из возможных миров, о происхождении зла, о природе души и о предустановленной гармонии.
   В ответ на эти слова дервиш захлопнул дверь у них перед носом.
   Во время этой беседы распространилась весть, что в Константинополе удавили двух визирей и муфтия и посадили на кол нескольких их друзей. Это событие наделало много шуму на несколько часов. Панглос, Кандид и Мартен, возвращаясь к себе на ферму, увидели почтенного старика, который наслаждался прохладой у порога своей двери под тенью апельсинного дерева. Панглос, который был не только любитель рассуждать, но и человек любопытный, спросил у старца, как звали муфтия, которого удавили.
   - Вот уж не знаю, - отвечал тот, - да и, признаться, никогда не знал имен никаких визирей и муфтиев. И о происшествии, о котором вы мне говорите, не имею понятия. Я полагаю, что вообще люди, которые вмешиваются в общественные дела, погибают иной раз самым жалким образом и что они этого заслуживают. Но я-то нисколько не интересуюсь тем, что делается в Константинополе; хватит с меня и того, что я посылаю туда на продажу плоды из сада, который возделываю.
   Сказав это, он предложил чужеземцам войти в его дом; две его дочери и два сына поднесли им несколько сортов домашнего шербета, каймак, приправленный лимонной коркой, варенной в сахаре, апельсины, лимоны, ананасы, финики, фисташки, моккский кофе, который не был смешан с плохим кофе из Батавии и с Американских островов. Потом дочери этого доброго мусульманина надушили Кандиду, Панглосу и Мартену бороды.
   - Должно быть, у вас обширное и великолепное поместье? - спросил Кандид у турка.
   - У меня всего только двадцать арпанов, - отвечал турок. - Я их возделываю сам с моими детьми; работа отгоняет от нас три великих зла: скуку, порок и нужду.
   Кандид, возвращаясь на ферму, глубокомысленно рассуждал по поводу речей этого турка. Он сказал Панглосу и Мартену:
   - Судьба доброго старика, на мой взгляд, завиднее судьбы шести королей, с которыми мы имели честь ужинать.
   - Высокий сан, - сказал Панглос, - связан с большими опасностями; об этом свидетельствуют все философы. Судите сами [106]: Еглон, царь моавитский, был убит Аодом; Авессалом повис на своих собственных волосах и был пронзен тремя стрелами; царь Нават, сын Иеровоама, был убит Ваасою; царь Эла - Замврием; Охозия - Иеговой; Гофолия - Иодаем; цари Иоаким, Иехония и Седекия попали в рабство. Знаете вы, как погибли Крез, Астиаг, Дарий, Дионисий Сиракузский, Пирр, Персей, Ганнибал, Югурта, Ариовист, Цезарь, Помпей, Нерон, Оттон, Вителлий, Домициан, Ричард II английский, Эдуард ²², Генрих VI, Ричард III, Мария Стюарт, Карл I, три Генриха французских [107], император Генрих IV? Знаете вы...
   - Я знаю также, - сказал Кандид, - что надо возделывать наш сад.
   - Вы правы, - сказал Панглос. - Когда человек был поселен в саду Эдема, это было ut operaretur eum, - дабы и он работал [108]. Вот вам доказательство того, что человек родился не для покоя.
   - Будем работать без рассуждений, - сказал Мартен, - это единственное средство сделать жизнь сносною.
   Все маленькое общество прониклось этим похвальным намерением; каждый начал изощрять свои способности. Небольшой участок земли приносил много плодов. Кунигунда, правда, была очень некрасива, но зато превосходно пекла пироги; Пакета вышивала; старуха заботилась о белье. Даже брат Жирофле пригодился: он стал очень недурным столяром, более того - честным человеком, и Панглос иногда говорил Кандиду:
   - Все события неразрывно связаны в лучшем из возможных миров. Если бы вы не были изгнаны из прекрасного замка здоровым пинком в зад за любовь к Кунигунде, если бы не были взяты инквизицией, если бы не обошли пешком всю Америку, если бы не проткнули шпагой барона, если бы не потеряли всех ваших баранов из славной страны Эльдорадо, - не есть бы вам сейчас ни лимонной корки в сахаре, ни фисташек.
   - Это вы хорошо сказали, - отвечал Кандид, - но надо возделывать наш сад.

Примечания

Candide, ou l'OptimismeНаписан 'Кандид' был летом и осенью 1758 г.; в конце января или начале февраля следующего года книга вышла из пе-чати в Женеве у постоянных издателей Вольтера братьев Кра-меров. Реакционные круги добивались запрещения книги, но ее переиздания появлялись в разных концах Европы - в Париже, Амстердаме и т. д.

1
Минден - город в Вестфалии; в городской крепости в XVIII в. помещалась тюрьма для государственных преступников.

2
Имя героя повести в переводе с французского означает 'чистосердечный', 'искренний'.

3
Панглос - то есть 'всеязыкий' (от греч. pan - все и glossa - язык).

4
Метафизико-теолого-космологология.- Издевка над теориями ученика Лейбница, немецкого философа Христиана Вольфа (1679 - 1754).

5
намек на детерминизм Лейбница, писавшего в одной из своих работ: 'Все во вселенной находится в такой связи, что настоящее всегда скрывает в своих недрах будущее, и всякое данное состояние объяснимо естественным образом только из непосредственно предшествующего ему'.

6
Детерминизм уже был высмеян Вольтером в его работе 'Основы философии Ньютона' (1738), где писатель ссылается на сходные умозаключения голландского физика Николаса Гартсекера (1656-1725).

7
Валъдбергхоф-Трарбкдикдорф. - Название этого города составлено Вольтером из отдельных немецких слов ('вальд' - лес, 'берг' - гора, 'хоф' - двор, 'дорф' - деревня) и бессмысленного набора звуков.

8
Имеется в виду форма прусских вербовщиков; под 'болгарами' Вольтер подразумевает пруссаков.

9
Прусский король Фридрих-Вильгельм I (1688 - 1740) питал пристрастие к солдатам высокого роста. По его приказу высоких мужчин хватали просто на дорогах и даже похищали из соседних немецких княжеств.

10
Диоскорид (I в.) - древнегреческий врач, автор многочисленных медицинских сочинений.

11
Аварами называлось скифское племя, обитавшее на Балканском полуострове и в причерноморских степях. Под аварами Вольтер подразумевает французов, а под болгаро-аварской войной - Семилетнюю войну (1756 - 1763).

12
Первые слова благодарственной молитвы 'Тебя, Господи, славим...' (лат.).

13
...проповедник... - то есть протестантский священник.

14
Анабаптист - представитель плебейского крыла протестантизма. Анабаптисты отрицали предопределение и проповедовали свободу совести и всеобщее равенство.

15
Флорин - золотая монета большого достоинства.

16
Далее Вольтер описывает землетрясение в Лиссабоне 1 ноября 1755 г., в результате которого город был разрушен почти до основания. Вольтер посвятил этой катастрофе философскую 'Поэму о разрушении Лиссабона'.

17
Батавия. - Так назывались голландские владения в Индонезии.

18
В XVIII в. Япония поддерживала торговые отношения лишь с одной европейской страной - Голландией. Японцы, вернувшиеся на родину после посещения голландских портов в Индонезии, обязаны были публично топтать распятие в знак того, что не были обращены в христианство. Вольтер переносит этот обряд на голландского матроса, побывавшего в Японии.

19
Вольтер продолжает спор с теологическим оптимизмом Лейбница; те же мысли и ту же аргументацию мы встречаем и в 'Поэме о разрушении Лиссабона'.

20
Аутодафе. - Это сожжение 'еретиков' действительно имело место в Лиссабоне 20 июня 1756 г.

21
Коимбра - город в Португалии, в XII - XV вв. был резиденцией португальских королей. В 1307 г. сюда был переведен из Лиссабона университет, ставший в XVIII в. цитаделью католицизма.

22
...срезали сало с цыпленка... - процедура, вследствие которой на них пало подозрение в иудаизме.

23
Санбенито (или самарра) - накидка из желтого сукна, надевавшаяся на осужденных инквизиционным трибуналом. Перевернутое изображение пламени на санбенито означало, что кающийся подвергнут епитимии; если языки пламени поднимались вверх, это значило, что еретик осужден на сожжение.

24
В действительности новое землетрясение произошло в Лиссабоне 21 Декабря 1755 г.

25
Антоний Падуанский и Иаков Компостельский - наиболее почитаемые в Испании и Португалии католические святые.

26
Речь идет о захвате и разрушении в 586 г. до н. э. вавилонским царем Навуходоносором II Иерусалима, после чего в 'вавилонский плен' было отправлено большое число иудеев.

27
Кордельер - монах нищенствующего ордена францисканцев, основанного в 1209 г. Во Франции францисканцы назывались кордельерами (от corde - веревка, которой монахи этого ордена подпоясывают свою рясу).

28
Мараведис - старинная мелкая испанская монета.

29
Бенедиктинец - монах одного из первых монашеских орденов в Европе (основан Бенедиктом Нурсийским в VI в.).

30
Речь идет о военной экспедиции, предпринятой в 1756 г. Португалией и Испанией для укрепления своей власти в Парагвае. Поскольку экспедиция была направлена против иезуитов, в нее внес вклад и сам Вольтер: в морском походе участвовал корабль 'Паскаль', совладельцем которого был писатель.

31
В издании Собрания сочинений Вольтера, осуществленного Бёшо (1829), к этой фразе была сделана сноска, возможно, принадлежавшая самому Вольтеру: 'Обратите внимание на утонченную скромность автора: до сих пор папы Урбана Десятого не существовало; автор не решается приписать незаконнорожденного ребенка какому-либо известному папе; какая осмотрительность! какая деликатность чувств!'

32
Масса-Карара - небольшое герцогство в Тоскане.

33
Сале - город в Марокко, недалеко от Рабата

34
На смертном одре (лат.).

35
Какое несчастье, что меня оскопили! (итал.)

36
Здесь Вольтер, по-видимому, имеет в виду знаменитого певца-кастрата Фаринелли (Карло Броски; 1705 - 1782), имевшего большое политическое влияние на испанских королей Филиппа V и особенно Фердинанда VI.

37
Намек на соглашение Португалии с Малик-Исмаилом в период 'войны за испанское наследство' (1701 - 1704), в которой принимала участие и Франция.

38
Бей - правитель Алжира.

39
Янычары - гвардия султана; ага - турецкий офицерский чин, приблизительно соответствующий европейскому полковнику.

40
В первый раз турецкая крепость Азов была взята русской армией в 1696 г. при Петре I (по миру 1711 г. крепость была возвращена туркам); в следующий раз осада Азова состоялась в 1739 г. при Анне Иоанновне. Вольтер имеет в виду, несомненно, первую осаду.

41
Меотийское болото - древнегреческое название Азовского моря.

42
Вольтер имеет в виду стрелецкое восстание 1698 г.

43
Робек Иоганн (1672 - 1739) - шведский философ, автор книги, оправдывавшей самоубийство; через несколько лет после выхода книги Робек утопился.

44
Вольтер имеет в виду библейского патриарха Авраама, который, приходя в чужой город, обычно из осторожности объявлял свои, жену Сарру сестрой, извлекая из этого немалую выгоду (Бытие XII, 11 - 16).

45
Алькальд - судья или судебный следователь


Другие авторы
  • Крылов Иван Андреевич
  • Дмитриев Иван Иванович
  • Соболь Андрей Михайлович
  • Чапыгин Алексей Павлович
  • Анненский Иннокентий Федорович
  • Баранцевич Казимир Станиславович
  • Оболенский Леонид Евгеньевич
  • Нечаев Егор Ефимович
  • Украинка Леся
  • Арсеньев Константин Константинович
  • Другие произведения
  • Языков Дмитрий Дмитриевич - Материалы для "Обзора жизни и сочинений русских писателей и писательниц"
  • Подолинский Андрей Иванович - По поводу статьи г. В. Б. "Мое знакомство с Воейковым в 1830 году"
  • Салов Илья Александрович - Тернистый путь
  • Крылов Виктор Александрович - В. А. Крылов: биобиблиографическая справка
  • Лейкин Николай Александрович - На могилках
  • Ключевский Василий Осипович - Терминология русской истории
  • Лесков Николай Семенович - Полунощники
  • О.Генри - Рождественский подарок
  • Дашков Дмитрий Васильевич - Дашков Д. В.: Биографическая справка
  • Нелединский-Мелецкий Юрий Александрович - Стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 237 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа