Главная » Книги

Северин Н. - Авантюристы, Страница 11

Северин Н. - Авантюристы


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

ало вам водиться с людьми низкого звания? Лицо у вас красивое, манеры у вас порядочные, вы кажетесь не глупы... вид у вас такой благородный, что вас легко принять за дворянина... Вы скромны, умеете молчать, и до сих пор не знаете, с какими именно поручениями прислали вас сюда. Все это очень хорошо, - продолжала "она", с ног до головы разглядывая посетителя с пытливым любопытством и не обращая при этом ни какого внимания на смущение несчастного юноши, который готов был провалиться сквозь землю, если бы был уверен, что черти у себя, в преисподней, не похожи на загадочное существо, визжавшее пред ним. "А и впрямь чудище" - подумал он.
   - Мне нужен секретарь, - сказало "чудище". - За той девчонкой гоняться больше не стоит. Чем больше смотрю на вас, тем больше убеждаюсь, что вас можно выдрессировать. Без покровителя вам не выплыть, это ясно, как день; значит, вы должны принять мое предложение. Барский вас покинул...
   - Вы ошибаетесь, сударыня, князь меня не покинул, - с усилием вымолвил Углов.
   - Я никогда не ошибаюсь, молодой человек. К тому же, я богаче Барского и влиятельнее его. Ступайте в министерство иностранных дел, спросите про милорда д'Эона, все меня там знают. И во дворце тоже. Фаворитка, король, королева, принцы - все меня знают и ценят: всем я оказала услуги. Ну, согласны, ли ехать со мной в интересную страну? Я доставлю вам там блестящие знакомства. Вы можете жениться на дочери лорда. Я представлю вас, как русского дворянина. Ничто не помешает вам выдавать себя за князя, если вам это приятно... вы будете приняты при дворе! Неужели вас не соблазняет мыль быть представленным ко двору, играть завидную роль? О, если бы я обладала вашею молодостью!.. Чего только не наделала бы я! Вы храбры? - спросила "она" отрывисто и, по-прежнему не дожидаясь ответа, продолжала: - Разумеется, вы храбры: все русские дворяне храбры, в решительности и отваге им невозможно отказать!
   - Сударыня, - решился наконец Углов прервать "ее", - позвольте мне удалиться. Потанто просил меня поскорее уведомить его об исполнении его поручения.
   - Скажите ему, что он - дурак! - А вы, молодой человек, будете раскаиваться, что так глупо отнеслись к моему предложению! - повторила она, грозя костлявым пальцем.
   Между тем Углов низко раскланивался, пятясь все дальше и дальше к двери, затем, не ожидая позволения, растворил дверь и со всех ног бросился бежать...
   Семью Потанто он застал за ужином и рассказал ей все, что произошло.
   Его слова никого не удивили. Даже когда он дошел до странного предложения, сделанного ему этой загадочной личностью, Потанто только с улыбкой переглянулся с женой, а Клотильда воскликнула:
   - Вы конечно отказались?
   - Я даже не дал ей договорить, а заявил, что мне пора домой, раскланялся и ушел.
   - Можно себе представить, в какое она пришла бешенство! - заметил Потанто.
   - Поделом старой интриганке! - подхватила Клотильда.
   Никогда еще не видел ее Углов в таком возбуждении, как в этот день. Волнение девушки было так велико, что она не в силах была скрыть его, и, слушая ее, следя за ее движениями, встречаясь с пытливым и вместе с тем нежным взглядом, который она все чаще и чаще останавливала на нем, Углов с недоумением спрашивал себя:
   "Что приводит ее в такое возбужденное состояние? Во всяком случае не одно только посещение кавалера д'Эона".
   Он заметил волнение Клотильды уже раньше, когда она сообщила ему, что узнала что-то новое про него. Что бы это могло быть? Как он досадовал на супругов Потанто за то, что они так засиживаются сегодня за ужином! Обыкновенно они уходили рано, оставляя молодых людей на несколько минут одних, и они пользовались этим, чтобы посидеть в саду, где дивно пахло осенними цветами и начинавшими поспевать плодами!
   Вдруг Клотильда обратилась к дяде с вопросом, заставившим Углова насторожиться:
   - Чудовище сегодня так расстроило вас, дядя, что вы даже не спросите у меня до сих пор, почему я приехала к вам не прямо из Версаля?
   - Ты была у мадемуазель Бланш де Клавьер.
   - Да. Но я еще не сказала вам, что узнала от нее, - ответила девушка, с улыбкой обернувшись к Углову, который при имени, произнесенном ею, чуть не вскрикнул от изумления. - Мне ведь весной не удалось повидаться с нею, - продолжала она, - Бланш провела с братом всего лишь несколько дней в Париже по возвращении из замка Ледигер...
   - Да, мы слышали это от монахинь твоего монастыря, - сказала госпожа Потанто. - Они поехали к себе в имение потому, что доктора предписали де Клавьеру покой и чистый воздух.
   - А чем он был болен, вы знаете? - с живостью прервала тетку Клотильда. - Нет! Вам это монахини не могли сказать, потому что никто не знает о приключении, которое случилось с Клавьерами на пути из замка Ледигер в Париж. На них напали разбойники, и, если бы один из спутников в дилижансе не убил злодея, они погибли бы...
   - Вот как! Кто же был этот герой, которому они обязаны жизнью? - спросил довольно равнодушно Потанто, в то время как его жена поднялась из-за стола, чтобы велеть прислуге убрать посуду, а Углов, краснея до ушей, не знал куда деваться от смущения.
   По лукавым взглядам, которые не переставала кидать на него Клотильда, он не мог не догадаться, что ей известно кто тот незнакомец... И, наконец, она не выдержала:
   - Неужели, дядя, вы не догадываетесь, кто тот великодушный незнакомец? - сказала она, указывая на молодого человека. - Бланш с таким волнением говорит про вас, сударь, что мне большого труда стоило скрыть от нее, что я вас знаю, что вы живете у моих родных и что я имею честь и удовольствие видеть вас каждый раз, когда бываю в Париже, - прибавила она, обращаясь к Углову и в своем волнении не замечая тревожного выражения лица, с которым ее тетка, прислушивалась к разговору, в то время как ее муж, Потанто, улыбался Углову.
   - Ты хорошо сделала, дочь моя, что не выдала тайны нашего молодого друга, - сказал он. - У него наверняка есть причины избегать новых знакомств в Париже...
   - Тем более, что в моем поступке нет ничего особенного, - поспешил сказать и Углов, - и мадемуазель сильно преувеличивает услугу, которую я имел счастье ей оказать. Ничего особенного я не совершил.
   - Ну, сами Клавьеры другого мнения, и если бы вы знали, как они относятся к вам!.. Я была очень счастлива слышать, что они говорили про вас! - восторженно прибавила Клотильда.
   - А я иного от нашего друга и не ждал, - с чувством объявил Потанто.
   Он хотел еще что-то прибавить, но жена его заметила, что поздно и пора спать.
   - Правда, правда, уже скоро полночь. Давно мы так поздно не ложились. И денек же сегодня выдался! - сказал Потанто, поднимаясь с места.
   - Чудный день! - воскликнула Клотильда. - Я навсегда избавилась от домогательств чудовища и узнала много интересного...
   С этими словами она улыбаясь сделала глубокий реверанс и выбежала из комнаты, прежде чем Углов успел опомниться.
   В эту ночь в доме Потанто мало спали. Клотильда до рассвета просидела у раскрытого окна, поверяя звездам и ночному ветерку тайну своего сердца. Она им рассказывала, как она счастлива, что тот, которого она полюбила, достоин ее любви, как она всем для него пожертвует, ни перед чем не остановится, чтобы принадлежать ему, хотя бы для этого надо было покинуть родину и ехать в страшную Россию, где ее мать нашла гибель...
   Углов также предавался сладостным мечтаниям, одно безумнее другого. То ему казалось, что ему ничего больше не остается, как похитить Клотильду и бежать с нею на край света, то он останавливался на решении сознаться в своей любви Потанто. Но тут являлось непреодолимое препятствие в лице Паулуччи, такое непреодолимое, что оставалось только убить его. Когда аббата не будет на свете, все пойдет хорошо, можно будет увезти Клотильду в Россию, к себе в деревню, далеко от Петербурга, и они там будут блаженствовать до конца жизни...
   А в спальне супругов Потанто тем временем жена сидела на широкой кровати и плакала; муж же в ночном колпаке и в одном белье прохаживался по комнате, ероша остатки своих седых волос, и тяжело вздыхал.
   - Так что же нам теперь делать, по-твоему? - спросил он в десятый раз, останавливаясь перед кроватью, на которой не переставала плакать его старая подруга.
   - Не знаю, Шарль, не знаю. Надо обсудить. Ты знаешь, как настойчива и решительна Клотильда. Мы все радовались этому, воображали, что с такой сильной волей она всего достигнет, что если ее мать погибла, то потому только, что у нее были чересчур нежное сердце и неспособная на борьбу душа, а вышло то же... Давно уж заметила я, что он нравится ей, этот проклятый русский, но никогда не думала, что дело дойдет до этого...
   - Не проклинай его, дорогая! Чем он виноват? И разве он менее несчастен, чем она? Разве он приехал сюда, чтобы потерять свое сердце?
   - Что мне за дело, для чего он сюда приехал! - запальчиво воскликнула госпожа Потанто. - Он украл у нас наше единственное сокровище, наше дитя, нашу радость, наше все! И для чего только отстаивали мы ее, когда, три года тому назад, Мишель хотел увезти ее с собой в Россию, чтобы определить в штат великой княгини, как, двадцать лет тому назад, ее бедную мать определили к цесаревне Елизавете? Для чего берегли мы ее? Для чего радовались, что она непохожа на мать, что ее не тянет к авантюрам? Нам казалось, что мы отвоевали ее у судьбы! В последнее время она проявляла все больше отвращения к жизни авантюристки, на которую ее обрекали те, которые погубили ее мать, и вот что вышло! Влюбилась в авантюриста - и на все пойдет, чтобы не расставаться с ним! О, я ее знаю! она не задумываясь всюду последует за ним!
   - Но для этого надо, чтобы она сделалась фрейлиной, - заметил Потанто, - а до этого еще далеко. Надо прежде узнать, кто он такой. Вот скоро приедет Мишель и разъяснит нам все это.
   - И ты убежден, что она будет ждать до тех пор? О, как ты мало знаешь ее!
   - Сказать разве аббату...
   Жена не дала ему договорить.
   - Боже тебя сохрани! Это значит совсем отказаться от счастья видеть Клотильду! Разве он отпускал бы ее к нам, если бы подозревал, что здесь происходит? Да он с нами навсегда рассорится, если узнает об этом! Никогда, никогда не простит он нам этого!
   - Но как же быть?
   - Прежде всего нам надо как можно скорее избавиться от присутствия этого Вальдемара. Необходимо дать ему понять что он нас стесняет...
   - Милая! Да ты вспомни, кто к нам его прислал!
   - Твой брат не мог предвидеть, что из этого произойдет.
   - Во всяком случае надо подождать приезда Мишеля.
   - Так, значит, по-твоему, надо молчать и делать вид, что ничего не замечаешь, до приезда Мишеля? Но это очень тяжело! Я не в силах буду относиться к Вальдемару, как прежде; боюсь, чтобы он не догадался, как мне страстно хочется, чтобы он скорее был за тридевять земель от нас!
   - Надо сдерживаться, милая, надо проникнуться мыслью, что он ничем не виноват. А на его благородство и на то, что он никогда не забудется и не злоупотребит чувством, которое он внушил нашей бедняжке, можно вполне рассчитывать.
   - О, в этом и я не сомневаюсь! - согласилась госпожа Потанто.
  

XIV

  
   Но напрасно госпожа Потанто опасалась, что не будет в силах скрыть свою ненависть к Углову: он не давал ей ни малейшего повода проявлять эту ненависть, - так скромно и осторожно он себя держал. Напрасно также старалась она неусыпно следить за влюбленными и мешать им оставаться вдвоем, - они этого не добивались. Они по-видимому довольствовались тем, что могли смотреть друг на друга при всех и разговаривать о посторонних предметах, сознавая в душе, что они принадлежат друг другу навеки.
   Жизнь шла по-прежнему. Клотильда проводила все время за книгами, точно у нее и теперь не было другой цели, кроме изучения дипломатических сношений философов и историков да заучивания мудреных русских слов. В определенное время она выходила по-прежнему в сад и прогуливалась с книгой в руках по липовой аллее против окон Углова, которому теперь листья не мешали, как прежде, любоваться ею; листья начинали уже желтеть и падать, и по шуршанью их под ногами девушки он мог знать, что она вышла в сад.
   О, у них много было радостей! Клотильда по временам отрывала глаза от книги, чтобы взглянуть на окно, у которого стоял ее возлюбленный, и это значило, что никто не подсматривает, что он может поздороваться с нею и сказать ей взглядом, что сегодня любит ее больше, чем вчера. Она ему улыбалась, и он понимал, что она счастлива. Потом были встречи за завтраком, за обедом и за ужином, за круглым столом, рядом; в общий разговор о посторонних предметах они ухитрялись вставлять целые фразы, смысл которых был понятен им одним. Все это немножко утешало их от постоянных неприятностей, которым подвергали их непреклонные аргусы, следившие за каждым их движением.
   Когда Клотильда объявила однажды за завтраком, что ей хочется сходить вечером в монастырь навестить подруг, которых она давно не видела, дядя стремительно предложил проводить ее туда и обратно. Углов так рассчитывал на эту прогулку в сумерках вдвоем с возлюбленной, по узкому и темному переулку, в котором они провели столько блаженных минут и где он впервые сознал, что любит ее и любим ею! На этот раз он только мысленно мог проводить ее до двери монастыря. Впрочем она оставалась там недолго и вернулась с сияющим лицом, а за ужином он только и делал, что тщетно ломал себе голову над вопросом: "Чему она радуется?" И вдруг, мельком взглянув на него и вспыхнув от смущения, она уронила салфетку. С бьющимся от волнения сердцем нагнулся Углов, чтобы поднять ее, и дрожащими пальцами ощупал записочку: ему удалось незаметно сунуть ее в боковой карман.
   Можно себе представить, с каким нетерпением ждал он минуты, когда ему можно будет ее прочесть. Но - увы! - в ней было всего три слова: "Послала письмо Бланш".
   Всю ночь и все следующее утро Владимир Борисович провел в тщетных усилиях разгадать предложенную ему загадку и, чтобы успокоить расходившиеся нервы, вышел прогуляться.
   Потанто был в лавке, Клотильда заперлась в своей комнате, а тетка ее отправилась к кухню. С наступлением осени начались обычные хлопоты с маринадами и консервами, бедная женщина приходила в отчаяние от невозможности согласовать свои хозяйственные занятия с надзором за возлюбленными, и, надо ей отдать справедливость, убедившись, что без жертв нельзя обойтись, великодушно решила сократить наполовину против прежнего запасы засахаренных фруктов. Но в тот день, когда она увидела, что Углов собирается уходить, ее сердце радостно забилось при мысли о том, что она может быть, успеет приготовить сироп со специями для чудесных желтых слив, принесенных прислугой с рынка.
   Прошлявшись без цели часа три, Углов вернулся домой, когда уже садились за стол, и Потанто повторил для него рассказ о посещении аббата Паулуччи, который зашел к нему в лавку, чтобы узнать, нет ли известий о Мишеле, сообщил ему важные новости. Приехал курьер из России с собственноручным письмом великой княгини к графу Бодуару.
   - Вашу партию можно поздравить с блестящим успехом, - мосье Вальдемар. Царица решилась наконец сделать манифестацию в пользу маленького великого князя, и есть много оснований надеяться, что другу прусского короля не царствовать после смерти императрицы Елизаветы, - начал Потанто обращаясь к Углову.
   Тот вздрогнул, услышав свое имя. Он был так поглощен вопросом: почему Клотильда беспрестанно посматривает на дверь в прихожую, что не слыхал обращенной к нему речи.
   - Да, - продолжал между тем старик, - обстоятельства складываются так, что наследником престола будет, без сомнения, назначен сын великой княгини, а она будет регентшей. Эге! Князь Барский - не такой вертопрах, каким его многие считают, и хорошо предвидел события, когда стал во главе партии, ратующей за эту принцессу против ее супруга! Вам это должно быть приятно, мосье Вальдемар: вас скоро вспомнят, и вы не сегодня-завтра получите приказание вернуться на родину...
   Углов не слушал его и продолжал взглядывать на Клотильду, которая не спускала взора с двери. Вдруг она насторожилась.
   - Чего ты, милая? - спросила ее тетка, которая тоже давно заметила ее озабоченность и тоже спрашивала себя:
   "Чего она ждет?"
   На ее вопрос ответил Углов, кинувшийся к окну при стуке колес по мостовой.
   - Карета остановилась у подъезда. Прекрасная упряжь... гербы... С запяток соскочил лакей, бежит сюда, - продолжал он сообщать вслух свои наблюдения.
   Вбежала прислуга с докладом:
   - За мадемуазель Клотильдой... карета от де Клавьер!
   В прихожей уже раздавались шаги лакея, и Потанто с женой вышли к нему, чтобы узнать, не случилось ли какого несчастья с его господами, что они так неожиданно прислали за их племянницей.
   Клотильда тоже встала и направилась к двери, но Углов не дал ей переступить порог. Он подбежал к ней и, схватив ее за руку, взволнованным шепотом спросил:
   - Оъясните, ради Бога! Из вашей вчерашней записки я ничего не понял!
   - Вы не поняли, что я не могу дольше так жить, что если меня лишают счастья говорить с вами, то я хочу по крайней мере слышать о вас, что я написала Бланш, чтобы она за мною прислала? - ответила она, отвертывая от него свое смущенное лицо, но не отнимая у него руки, к которой он страстно прижался губами.
   - Клотильда!..
   Но раздались шаги, и молодая девушка убежала, не дав Углову досказать начатое признание. А вскоре за тем она пробежала мимо него в шляпе, на ходу натягивая длинные перчатки, и не успел он опомниться, как в его ушах раздался шум отъезжавшего экипажа.
   Прошло несколько часов томительного ожидания, которые Углов провел в своей комнате, как пойманный в западню зверь, кидаясь из угла в угол и ни на секунду не находя покоя. Какие-то вести она привезет? И как сделать, чтобы узнать скорее? Ему не верилось, чтобы Клотильда поехала туда для того только, чтобы вторично выслушать рассказ о происшествии с разбойником. Она, без сомнения, так же, как и он, придумывает, как бы хотя на один час избавиться от их мучителей! О, как им необходимо побыть вдвоем! как им необходимо сговориться, узнать все друг про друга, обсудить сообща, как завоевать счастье! Никогда еще не ощущал он такой страстной, непреодолимой потребности раскрыть Клотильде без утайки всю свою жизнь, всю свою душу, сказать ей все-все! Она ведь будет его женой, он ведь и теперь не в силах жить без нее. Какие же тайны могут быть у него от нее? Никаких! Она должна все знать - все, все!..
   Наконец молодая девушка вернулась и с первого взгляда Владимир Борисович понял, что случилось нечто важное. Она была так озабочена и серьезна, что даже дядя с теткой не решались спрашивать у нее причину ее задумчивости и, удовлетворившись ее отрывистыми ответами насчет мадемуазель де Клавьер и ее брата, оставили ее в покое.
   Потанто возобновил разговор о новостях, сообщенных ему аббатом Паулуччи, напирая в особенности на то, что по его мнению, должно быть особенно интересовать Углова, так как дело шло о его родине...
   Родина! Если бы бедный старик мог представить себе, как редко вспоминает Углов про свою родину, с тех пор, как Клотильда овладела его душой! Как он твердо уверен, что всюду будет счастлив с нею и несчастлив без нее! Если он иногда и думал о возвращении в Россию, то только как о способе вернее укрыть свою возлюбленную от тех, кто здесь препятствует им быть вместе. О состоянии, славе, почестях он мечтал только для нее; самому ему ничего не было нужно, но ей, может быть, было бы приятно владеть имениями, старым дедовским домом, в котором он родился и провел раннее детство, гулять с ним по лесам и полям, по которым он гулял ребенком, или блистать в свете, при дворе. Если ей это нужно, то он доставит ей это: ничего не видит он невозможного, лишь бы она была его, лишь бы захотела быть его! Это - самое главное и единственное, что ему надо. Без нее солнце перестанет для него светить и весь мир превратится в могилу, мрачную, темную, без надежды на избавление...
   Потанто мог говорить до следующего утра, сообщать самые важные, самые изумительные известия, - разве старик скажет то, что ему надо знать, а именно: как сделать, чтобы скорее объясниться с Клотильдой, услышать из ее уст, что она любит его столько же, сколько он ее, и всюду готова следовать за ним? Не стоит, значит, его и слушать...
   Но вот она заговорила, и Владимир Борисович весь превратился в слух.
   - Бланш слышала еще, что кавалер д'Эон отложил свою поездку в Англию. Клавьер встретил его на днях в Версале, и д'Эон сам сказал ему, что просил аудиенцию у короля. Хотя бы ему скорее дали ее, чтобы он мог уехать из Парижа, - прибавила она со вздохом.
   - Не все ли тебе это равно? Ты ведь решила не ехать с ним, - сказала госпожа Потанто.
   - О, да! Я твердо решила! - с возбуждением подхватила девушка: - Но все-таки будет легче дышать, когда будет это чудовище далеко!
   - Не плюй в колодец, не пришлось бы из него когда-нибудь водицы испить, - сказал со смехом Потанте, не подозревая, какое действие произведут его слова.
   - О, дядя! Зачем вы так говорите! - воскликнула молодая девушка, бледнея и со слезами в голосе.
   - Перестань так глупо шутить, Шарль! Разве ты не видишь, что девочке сегодня не по себе? - вступилась тетка и, притянув к себе Клотильду, продолжала, нежно лаская ее: - Не думай про чудовище, милочка! никто не будет принуждать тебя встречаться с ним, забудь про него.
   Муж ее не без смущения заметил, что самое лучшее средство для успокоения расстроенных нервов - это лечь в постель и заснуть.
   С этими словами он поднялся из-за стола, и все последовали его примеру. Жена увела племянницу в ее комнату, а Углов ушел к себе.
   Неужели и эта ночь пройдет, как и предыдущие, без возможности видеть Клотильду наедине и сказать ей то, что ей надо было знать? Что делать? Как увидеть ее? Неужели она не желает того же, чего и он желает? И так же страстно, так же болезненно-страстно? Он пробовал размышлять, уверял себя, что не случилось ничего такого, что сделало бы это свидание необходимее прежнего. Из рассказов Потанто видно, что в России произошли какие-то непредвиденные события, вследствие которых его, Углова, может быть пошлют с секретными депешами в Петербург. Но Потанто ведь ничего неизвестно о личных его делах, о счетах, которые ему надо свести с аббатом Паулуччи... о том, что он дезертиром перебежал границу и что на родине его ждут суд и, может быть, казнь. Ничего этого здесь не знают. Да и сам он стал особенно часто вспоминать про это только с тех пор, как решил открыть свою тайну Клотильде... Пока он предавался счастью любви бессознательно, он жил, точно забыв прошлое, не заглядывая в будущее, одним только настоящим. Грозовая туча начала сгущаться над их головами только с той минуты, как они поняли, почему им так хорошо вместе и что разлука для них равносильна смерти.
   На ближайшей колокольне пробило одиннадцать, потом двенадцать. По улице, прошел последний патруль ночной стражи, и мерный стук шагов по мостовой постепенно смолк, удаляясь в темноте. Прошли после этого еще часа два, но Владимир Борисович и не думал ложиться спать, а все чего-то ждал, сидя в открытом окне и всматриваясь в ночные тени, наполнявшие сад. Ночь была темная; сквозь черные тучи, сплошь заволакивавшие небо, не просвечивало ни единой звездочки. Где-то слышались глухие раскаты грозы, уходившей все дальше и дальше, и в посвежевшем воздухе дышалось бы легко, если бы смертельная тоска неизвестности и ожидания не сжимала Углову до боли в груди.
   "О чем она думает? Что чувствует? Догадывается ли она о моих муках?" - мелькало у него в голове и, точно для того, чтобы найти ответ на эти вопросы, он все усиленнее и усиленнее вглядывался в темноту.
   А небо мало-помалу прояснялось; то тут, то там проглядывали, между плывущих и таявших облаков, звезды. На колокольне мерно ударило три часа. Скоро рассветет, и еще одна ночь канет в вечность, ничего ему не давши. Неужели еще ждать двадцать часов?
   От нетерпения и досады Углова бросало то в жар, то в холод, и, не отдавая себе отчета в том, что он делает, точно повинуясь таинственной воле, которой противиться было невозможно и которая влекла его из комнаты, где он так долго и жестоко мучился в беспомощной тоске, он выскочил из окна и побежал к тому месту против клумб с цветами, на которое выходили окна ее комнаты.
   Для этого надо было обогнуть дом и пройти мимо окон спальни супругов Потанто. Владимир Борисович невольно замедлил шаги и стал пробираться ближе к стене, чтобы не быть замеченным. Всем существом своим чувствовал он, что идет на что-то важное и бесповоротное. Это убеждение было в нем так сильно, что заглушало в душе все прочие чувства. Даже жгучей страсти к Клотильде, терзавшей его за несколько минут перед тем, он уже не ощущал; ему только хотелось что-то знать, а что именно - он не знал. Ему надо было все знать, и он сейчас все узнает, надо только увидеть ее. А он ее увидит. Эта уверенность с каждой секундой все крепче и крепче укоренялась в его сердце, так что он нимало не удивлялся, когда услышал, что она зовет его... шепотом, так тихо, что ее голос сливался с шелестом листьев и точно несся издалека.
   Как добежал он до Клотильды, как упал к ее ногам и как зарыдал от счастья, обнимая ее колена и прижимаясь к ним - это он не мог бы объяснить. И она, Клотильда, тоже искала случая сказать ему, что решила непременно сегодня ночью видеть его, чтобы высказать все, что у нее на душе. Надо, чтобы он знал; дольше ждать она не в силах. Никогда не могла она себе представить, чтобы можно было любить так, как она любит его! Все считают ее холодной и неспособной увлекаться, и сама она была до сих пор такого мнения о себе. Разве за нею не увивались блестящие кавалеры, разве не говорили ей всего того, что говорится в подобных случаях девушке, сердце которой хотят тронуть? Но она оставалась холодна, и, кроме удовлетворенного самолюбия, эти признания ничего не возбуждали в ней. Видно, давно уже предчувствовала она встречу с ним и берегла себя для него. Никогда ни один мужчина не прикасался губами к ее руке, а его она готова всю жизнь целовать, прижимать к сердцу, она готова умереть в его объятьях. О, как она любит его! Только с того мгновения и поняла она жизнь, как увидела его! Все в нем мило - и лицо его, непохожее на те лица, которые окружают ее, и походка, и взгляд, и голос, и смех, и все, по чему можно в нем сейчас узнать иностранца - все это ей нравится! Ни за что не хотела бы она, чтобы он был иным, ни за что! Она всю свою жизнь ждала его. Он ей являлся во сне. Когда она в первый раз увидела его, ей казалось, что она давным-давно его знает. Он ей ближе всех остальных людей на свете. Она отдалась ему раньше, чем он заметил ее.
   - Да, да, да, - страстно повторяла молодая девушка, зажимая Углову поцелуями рот. - Ты обо мне еще не думал, когда я уже любила тебя! Помнишь садик в Версале, Где ты видел меня с книгой в руке, ушедшую в думы? Я тогда про тебя думала, про то, что скоро увижу тебя... Я представляла себе не только тебя, но и твоих, твою мать, отца... Я тогда еще не знала, что их нет на свете, но, с тех пор как ты сказал мне это, они уже не покидают меня: я с ними постоянно, чаще, чем с тобою. Я иногда отрываюсь от тебя, чтобы быть с ними. Ведь это - хороший знак, не правда ли, когда родители того, кого любишь, не покидают тебя ни днем, ни ночью, когда постоянно чувствуешь присутствие их возле себя? Скажи, ты не испытал того же? Ты не призывал моей матери, чтобы она благословила наш союз, нашу любовь? Слушай, я должна сказать тебе то, что ты про меня еще знаешь, ты должен про меня все знать, все! Слушай...
   Владимир Борисович был, как в чаду, от счастья и об одном только молил Бога, чтобы блаженные минуты, которые он переживал, длились дольше. Если это - греза, дай Бог никогда от нее не проснуться! Но последние слова Клотильды отрезвили его: он вдруг понял, что все это происходит не во сне, а наяву, и его сердце сжалось непонятной, безотчетной тоской.
   Неужели он даст ей говорить дальше, узнает ее тайну, не открыв ей своей? Так низко злоупотребить доверием той, которая ему дороже жизни? Она ведь отдается ему, совершенно не зная его, не подозревая, в каких запутанных и опасных сетях он бьется.
   Он поднялся с колен и заявил что, прежде чем выслушать ее тайну, он должен открыть ей свою. Клотильда смолкла, устремив на него полный ужаса и мольбы взгляд. Неужели он скажет ей, что она ошиблась в нем, что он не любит ее? О, это было бы слишком ужасно!
   Углов понял ее опасения и стал ее успокаивать. Любит он ее так, как она того достойна, и все, что она говорила ему, есть не что иное, как отголосок его собственных чувств к ней. Он тоже никогда не любил так, как теперь; ему тоже жизнь невозможна без нее, и он тоже на все готов, чтобы не разлучаться с нею...
   - Так что же? Так что же? - пролепетала Клотильда чуть слышно и дрожащим голосом.
   - Я так же, как и ты, не жил, а томился все эти дни, я так же всю эту ночь терзался желанием остаться с тобою наедине, чтобы открыть тебе... не сердце мое, которое тебе уже давно открыто, а все, чего ты про меня не знаешь и в чем я невиноват...
   - Как и я невиновата в несчастье своей матери, - вымолвила она, не спуская с Углова пристального взгляда и тревожно спрашивая себя:
   "Почему он так бледен и почему его взгляд, полный такого счастья несколько мгновений перед тем, теперь так печален? Что хочет он сказать мне? И зачем? Мне так жутко! Лучше бы он молчал!" - мысленно повторяла она.
   Но Владимир Борисович уже приступил к своей исповеди, рассказал ей про свое детство и беспечную юность. В своем увлечении все открыть ей, все разъяснить, чтобы ничего непонятного между ними не оставалось, он даже коснулся мимоходом и своего невинного романа с Фаиной, Воспоминания пережитого воскресали одно за другим в памяти Углова, и он их все, без утайки, излагал пред Клотильдой, ни перед чем не останавливаясь, даже перед опасением огорчить и испугать ее. Она должна была все узнать про него, все понять и простить, потому что она любит его. Он рассказал ей про челобитную, поданную на него неизвестным врагом, про то, как незаслуженная напасть отразилась на отношениях к нему прежних друзей и знакомых, про свидание с цесаревной и про чувства, волновавшие его в то время, когда ему приходилось охранять доверенное ему письмо.
   Когда он дошел до эпизода на границе и до своего бегства в Германию, рука Клотильды, которую он продолжал держать в своей, похолодела от волнения. Все, все переживала она с ним! Ее лицо становилось все бледнее и бледнее, взгляд пристальнее, словно она усиливалась проникнуть дальше его слов, чтобы понять их тайный смысл.
   И Владимиру Борисовичу жутко становилось от предчувствия чего-то страшного и неизбежного, начинавшего закрадываться ему в сердце. Слова все медленнее и бессвязнее срывались с его губ, он сознавал, что говорить не стоит, что любимая им девушка и без слов все знает, до всего сама додумалась. Она уже давно не слушает его. И душа его постепенно наполнялась глубокой, безграничной печалью, а сердце, как птица, пойманная в западню, трепетало под надвигающимся ударом, который должен был разрушить навсегда все его надежды, все мечты. Он не искал утешения и поддержки в ее глазах; в них тоже, кроме смертельной тоски и отчаяния, ничего не было. Да Клотильда и не услышала бы его призыва: борьба с призраками, возникавшими один за другим пред ее духовными очами, поглощала все ее силы и способности. Под мучительным усилием все понять и сообразить брови ее сдвигались, а губы судорожно сжимались.
   И вдруг, обратив к нему искаженное ужасом лицо, она с усилием вымолвила:
   - Того человека, который служит причиной вашего несчастья, зовут Паулуччи? Да?
   Углов не в силах был отвечать. Страшное и неизбежное, висевшее над ним, опустилось на его голову еще ниже, последняя искра сомнения и надежды погасла, и он понял что все свершилось. Еще мгновение, и она потеряна для него навеки. С жадностью пользовался он этими мгновениями, умоляя небо взять его жизнь взамен еще нескольких секунд сомнения, но Клотильда уже не сомневалась: она поняла, что злая судьба столкнула ее с родным братом, и, закрыв лицо руками, с глухим воплем бросилась бежать от него.
  

XV

  
   Утро только что начиналось, но секретарь графа Бодуара уже давно напился шоколада и работал за большим столом хитрой итальянской работы, занимавшим почти треть комнаты, когда ему доложили о приезде Клотильды.
   - Хорошо, пусть подождет.
   Батист отошел от двери, чтобы передать ответ Клотильде, а аббат продолжал писать. Но работа уже не клеилась.
   С некоторых пор племянница точно задалась целью выводить его из терпения. Что ей нужно в такой ранний час? Она ведь знает, что он занят особенно важными делами. Ее легкомыслие положительно растет не по дням, а по часам. Ребячится с утра до вечера, ни о чем серьезном с нею невозможно говорить, скучает без общества, рвется в Париж и не хочет понимать, что в ее положении помышлять о светских развлечениях и знакомствах более чем глупо, опасно и бестактно. Совсем забыла, что у нее нет другого способа спастись от заключения в монастырь, кроме вступления на то поприще, к которому ее готовили с детства и от которого она теперь так упорно уклоняется. А прежде она это понимала. Давно ли скептически относилась она к попыткам вернуть ей имя и состояние, на которые она имеет право? А теперь совершенно не то: какой-то бес пустоты и светскости начал смущать ее. Увлекается нарядами, возобновила сношения с монастырскими подругами; недостает только, чтобы она задумала замуж выйти за какого-нибудь проходимца, который, в надежде на богатое приданое, удостоит облагодетельствовать племянницу аббата Паулуччи своим плебейским именем! А тут, как на зло, ее дело в России тормозится; из последнего письма де Бретейля видно, что ему не удалось поколебать решение царицы не давать хода челобитной на корнета Углова. Какая-то там, говорят, влюбленная в этого корнета девчонка возбудила участие монархини.
   Работа не клеилась. Аббат отложил в сторону перо, откинулся на спинку кресла и, возвысив голос, приказал сказать Клотильде, что он ждет ее.
   Почти тотчас же дверь растворилась, и она вошла.
   - Ну, что скажешь? Мы тебя ждали не раньше воскресенья, - начал аббат, не оборачиваясь к двери и отрывисто, недовольным тоном произнося слова. - Я не дальше, как вчера, заезжал к Потанто: он сказал мне, что ты занимаешься с этим русским, который живет у них. Хотя я, по правде сказать, не понимаю, для чего тебе русский язык, когда ты решилась у нас не служить, - ворчал он, продолжая отвертываться от племянницы, так как знал по опыту, что может сердиться на нее только до тех пор, пока не видит ее лица и что ей стоит только заговорить, чтобы смягчить его гнев. Но Клотильда молчала, и аббат воспользовался этим, чтобы излить всю желчь, накопившуюся у него против нее. - Да, ошиблись мы в тебе! Напрасно только тратили деньги и время. В эти три года мы подготовили бы себе другого деятеля, более способного, чем ты. Да что про это толковать! - прибавил он, безнадежно махнув рукой. - Будем довольствоваться хоть малым, и если ты приехала, то изволь сделать мне поскорее копии с этих трех черновиков.
   С этими словами он вынул из бюро несколько бумаг и стал просматривать их.
   А Клотильда все молчала и не трогалась с места. Только шелест ее платья да порывистое дыхание выдавали ее присутствие в комнате. Это продолжалось с минуту. Наконец, сделав над собою усилие, она заговорила глухим, изменившимся голосом:
   - Не беспокойтесь разбирать эти письма, дядя, я их переписывать не буду.
   Аббат с изумлением обернулся к ней. Никогда не позволяла она себе так говорить. С ума, что ли, сошла она? Но едва только успел он взглянуть на племянницу, как гнев его сменился испугом.
   - Что с тобой? Ты больна? Что случилось? - спросил он.
   - Ничего особенного со мной не случилось, - ответила она, сдержанно и холодно отстраняя руку, которую он протягивал к ней. - Я приехала сказать, что решила исполнить ваше желание. Если кавалер д'Эон едет в Лондон, то вы можете сказать ему, что я согласна сопровождать его, - прибавила она неестественно твердым голосом.
   Невольно отшатнулся аббат от нее, чтобы пристально всмотреться в ее бледное, осунувшееся лицо с сверкающими лихорадочным блеском глазами, а затем заявил, что желает знать причину такого внезапного решения.
   Молодая девушка с досадой пожала плечами и отрывисто возразила.
   - Зачем вам знать это? Обещаю вам исполнять в точности все ваши приказания, отказаться от собственной воли, сделаться в руках ваших живым трупом.
   - У тебя большое горе, - мягко заметил он.
   - Всю эту ночь я продумала: поступить ли в монастырь или посвятить жизнь служению вам, и решила, что являться перед вечным Судией, не уплативши своего долга перед вами, было бы нечестно, - сказала Клотильда, оставляя вопрос дяди без ответа.
   Он подошел к двери, запер ее, затем сел в кресло у камина с догорающими угольями и, указав ей на другое кресло против себя, сказал:
   - Ты судишь правильно. Садись и потолкуем. О, не бойся, тайн твоих я не коснусь и требовать твоего доверия не стану! Если ты не чувствуешь потребности открыть мне свою душу, это - твое дело; я должен только знать: можешь ли ты быть нам полезна при том нравственном состоянии, в котором ты теперь находишься?
   - Я совершенно здорова, мои силы и способности все те же.
   - Хорошо. Ты меня никогда не обманывала, и я не могу не верить тебе. Перейдем к делу. Почему ты непременно хочешь служить с кавалером д'Эоном?
   - Потому что он отправляется в Англию.
   - В Россию ты, значит, ехать не желаешь? - спросил аббат, не спуская с племянницы пристального и пытливого взгляда.
   Она вздрогнула, и по ее лицу пробежала судорога, точно от прикосновения горячего железа, но, тотчас же овладев собой, она решительно вымолвила:
   - Не желаю.
   - Жаль. Там у нас теперь завязываются интересные интриги. Царица Елизавета сделала манифестацию в пользу малолетнего сына великой княгини. Есть полное основание надеяться, что он будет объявлен наследником престола вместо отца, а его мать - регентшей. Нам нужна там особа, которая служила бы нам, как Каравакша в былое время, понимаешь?
   Клотильда молча кивнула.
   Тогда аббат продолжал:
   - Мне нечего говорить тебе, что обстоятельства, равно как и лица теперь уже не те, что двадцать лет тому назад, и что такая личность, как Каравакша, при такой умной и просвещенной принцессе, как великая княгиня, большой пользы нам теперь не принесла бы. Тут нужна такая девушка, как ты, которая подружилась бы с великой княгиней и, в качестве лектрисы или учительницы языков, вошла бы с нею в самую тесную духовную связь. Неужели тебя такая роль не соблазняет? Поразмысли о моем предложении, прежде чем отказаться от него; не пришлось бы каяться.
   - Я своего решения не изменю, дядя, никогда.
   - О, не произноси этого рокового слова, дитя мое! Не зарекайся ни в чем! Как жизнь наша, так и воля наша в руках Господа Бога! - воскликнул аббат.
   - Я пришла сказать вам, дядя, что готова ехать с кавалером д'Эоном хоть сейчас, и даже, чем скорее, тем лучше, но лишь в том случае, если вы исполните мою просьбу.
   - Какая просьба? Ты знаешь, что я ни в чем не могу отказать тебе.
   - Даю вам клятвенное обещание, - начала девушка, поднимаясь с места и торжественно возвышая голос, - что я исполню в точности все ваши приказания и буду служить вам и кому вы велите без рассуждений, без ропота и устали, как Христу, Спасителю моему. Обещаю вам беречь свое здоровье, чтобы оно в нужную минуту не изменило мне. Обещаю не поддаваться никаким искушениям, ни ласкам, ни страху, ни угрозам, ни любви; обещаю вам оставаться глухой к чужим мольбам и советам, слепой до всякой прелести. День и ночь буду я молить Бога, чтобы каждый мой вздох, каждая слеза, каждое слово и помышление принесли те плоды, которые нужны вашей цели. Но вы должны сейчас, не медля ни минуты, написать барону де Бретейлю в Петербург, что отказываетесь от вашей претензии на сына моего отца, корнета Владимира Углова, и почтительнейше просите царицу забыть про вашу челобитную. К этому вы прибавите, - продолжала она, не обращая внимания на изумление и негодование дяди, - что вследствие новых обстоятельств вы пришли к убеждению, что ваша просьба не имеет тех оснований, которые вы ей ошибочно приписывали.
   - Это уже слишком! Ты хочешь заставить меня лгать? - запальчиво воскликнул аббат.
   - Это будет не ложь, а чистая правда, и я вам сейчас докажу это, - спокойно возразила Клотильда. - Вы ведь хлопотали обо мне, чтобы вернуть мне состояние и имя, на которые я имела, по вашему мнению, право...
   - По закону! По закону!
   - Пусть будет по закону. Но какой закон может заставить меня принять это имя и состояние, когда я от того и другого отказываюсь? Я была до сих пор Клотильда Паулуччи и до последнего издыхания останусь ею. Клянусь памятью своей матери, что, если вы не согласитесь исполнить мое желание, мы никогда больше не увидимся. Я поступлю в монастырь без взноса, на самую низкую должность и никогда во всю свою жизнь не приму от вас никакой помощи... О, дядя! - воскликнула она вдруг, падая пред ним на колена и умоляюще протягивая к нему руки. - Неужели вы не видите, как я несчастна? Сердце мое разбито... личной жизни у меня больше нет и никогда не будет: на что же мне имя и состояние? Зачем делать человека несчастным из-за меня? Но я молода, красива, умна, талантлива; я выросла возле вас, училась в вашей школе, прониклась всеми вашими взглядами; могу быть полезна вам, а через вас и Франции. Я могу сделаться для вас тем, чем сделалась бы моя мать, если бы несчастье поразило ее не после, а перед вступлением ее на поприще, к которому готовил ее отец, точно так же, как вы готовили меня к нему. Дядя! Дядя! - продолжала она, с тоской схватывая руку, которую аббат протянул, чтобы поднять ее, и прижимаясь к ней губами. - Вы заменили мне и мать и отца, вы клялись моей матери, напутствуя ее на смерть, что никогда не покинете меня! Не покидайте же меня в самую тяжелую минуту жизни! Я знаю, что вам тяжело, что сердце ваше обливается кровью

Другие авторы
  • Дмитриев Михаил Александрович
  • Петрарка Франческо
  • Лазарев-Грузинский Александр Семенович
  • Лившиц Бенедикт Константинович
  • Хлебников Велимир
  • Анастасевич Василий Григорьевич
  • Погорельский Антоний
  • Никольский Юрий Александрович
  • Львова Надежда Григорьевна
  • Иогель Михаил Константинович
  • Другие произведения
  • Остолопов Николай Федорович - Стихотворения
  • Михайлов Михаил Ларионович - Ю. Д. Левин. М. Л. Михайлов
  • Брусянин Василий Васильевич - Певучая гитара
  • Жаколио Луи - Песчаный город
  • Литвинова Елизавета Федоровна - Аристотель. Его жизнь, научная и философская деятельность
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Два зверя
  • Бунин Иван Алексеевич - М. В. Михайлова. "Солнечный удар": беспамятство любви и память чувства
  • Толстой Алексей Николаевич - Егор Абозов
  • Кандинский Василий Васильевич - Звуки
  • Ратгауз Даниил Максимович - Стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 233 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа