Главная » Книги

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Сказки, Страница 5

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Сказки


1 2 3 4 5 6 7

олько надо - непременно съедят. Статистические таблицы, при министерстве внутренних дел издаваемые...
   На этом заяц обыкновенно засыпал, потому что статистика имела свойство приводить его в беспамятство. Но выспится и опять примется здраво рассуждать.
   - Едят нас, едят, а мы, зайцы, что год, то больше плодимся. Стало быть, и нам пальца в рот не клади. И летом, и зимой, посмотри на поляну - то и дело, что зайцы вдоль и поперек сигают. Заберемся мы в капустники или в овсы, или около молодых яблонь пристроимся, - пожалуй, и от нашего брата солоно мужичку придется. Да, и за нами, за зайцами, глаз да глаз нужен. Недаром статистические таблицы, при министерстве внутренних дел издаваемые...
   Новый сон, новые пробуждения, новые здравые мысли. Без конца заяц умную свою канитель разводил; и так прикинет, и этак смекнет - и все у него хорошо выходило. И что всего дороже - ни карьеры он при этом в виду не имел, ни перед начальством оригинальностью взглядов блеснуть не рассчитывал (он знал, что начальство, не выслушавши его, съест), а просто-напросто сам для себя любил солидно, по-заячьи, обо всем рассудить. Дескать,
  
   Неправо о вещах те думают, Шувалов,
   Которые стекло чтут ниже минералов...
  
   Вот, мол, у нас как!
   Сидел он однажды таким манером под кустиком, да и вздумал перед зайчихой своей здравыми мыслями щегольнуть. Встал на задние ножки, ушки на макушку взбодрил, передними лапками штуки-фигуры выделывает, а языком, слово за словом, точно горох, так и сыплет.
   - Нет, говорит, мы, зайцы, даже очень хорошо прожить можем. Мы и свадьбы справляем, и хороводы водим, и пиво в престольные праздники варим. Расставим верст на десять сторожей, да и горланим. А волк услышит, да и прибежит: "Кто песни пел?.." Ну, тут, натурально, кто куда поспел! Успел улепетнуть - в другом месте пиво вари; не успел - съест тебя волк, как пить даст! И ничего ты с этим не поделаешь. Зайчиха! правду ли я говорю?
   - Коли не врешь, так правду говоришь, - ответила зайчиха, которая уже за десятым мужем за этим зайцем была, и все прежние девятеро у нее на глазах напрасною смертью погибли.
   - Подлый народ эти волки - это правду надо сказать. Все у них только разбой на уме! - продолжал заяц. - Сколько раз я и говорил, и в газетах писал: "Господа волки! вместо того, чтоб зайца сразу резать, вы бы только шкурку с него содрали - он бы, спустя время, другую вам предоставил! Заяц, хошь он и плодущ, однако, ежели сегодня целый косяк вырезать, да завтра другой косяк - глядь, ан на базаре-то, вместо двугривенного, заяц уж в полтину вскочил! А кабы вы чередом пришли: "Господа, мол, зайцы! не угодно ли на сегодняшнюю волчью трапезу столько-то десятков штук предоставить?" - "С удовольствием, господа волки! Эй, староста! гони очередных!" И шло бы у нас все по закону, как следует. И волки, и зайцы - все бы в надежде были. И мы бы, и вы бы, и с одной стороны, и с другой стороны... ах, господа, господа!"
   Говорил-говорил заяц и чуть было совсем не зарапортовался, как вдруг услышал, что неподалёчку, в траве, что-то шуршит. Смотрит, ан зайчиха-то его давно стречка дала, а лиса-кляузница легла на брюхо, да и ползет на него, словно поиграть с заинькой собралась.
   - Вон ты какой, заяц, умный! - первая заговорила лиса, - так ты сладко растабарываешь, что век бы я тебя слушала, и все бы слушать хотелось!
   Умен был заяц, а спервоначалу и он обомлел. Стоит на задних лапках, как вкопанный, не то в сторону глазами косит, куда бы стречка дать, не то обдумывает: "Вот оно, когда пришлось с здравой точки зрения на свое положение взглянуть..."
   - Голодна, тетенька? - спросил он, стараясь как можно меньше робеть.
   - И! что ты! господь с тобой! да я пресытехонька! разве потом что будет, а теперь - и боже меня сохрани! Здравствуй, заинька, будь здоров!
   Села лиса по-собачьему и заиньку присесть пригласила; и он ножки под себя поджал. Поджал, сердечный, и все сам с собой рассуждает: "Как, мол, я ожидал, так, по-моему, и вышло. Всякому зверю свое житье: льву - львиное, лисе - лисье, зайцу - заячье. Ну-тка, вывози теперь, заячье житье!"
   А лисица точно читает в его сокровенных мыслях, сидит, да знай, заиньку похваливает.
   И откуда ты к нам, такой филозоф, пожаловал?
   - Недавно я, тетенька, из-за тридевять земель, как угорелый, сюда прикатил. Жил я в своем месте, можно сказать, даже очень хорошо. И семейство у меня было, и обзаведеньице, и все такое. Целую зиму мы у помещика на скотном дворе в омете припеваючи прожили: днем спим, а ночью кленков да яблонек погрызем. Уж дело к весне шло, в лес бы собираться на дачу пора, ан к нам в омет волк пожаловал. "Какие такие звери? по какому виду? с чьего разрешения?.." Я-то, признаться, убег, а зайчиха с зайчатами...
   - Слышала я об этом. Волк-то мне кумом приходится, так сказывал. "Намеднись, говорит, я целое заячье гнездо разорил, а заяц убег, так как бы нам, кума, его разыскать?" Ан ты вот он - он. Смотри, жену-то, чай, жалко было?
   - Уж и не помню. Вижу, что надо бежать, - и побежал. Прибежал, смотрю - зайчиха-вдова сидит: "Давай, мол, вместе жить!" И стали жить. Жили мы с ней, нельзя похаять, исправно, а теперь вот она убежала, а я остался.
   - Ах ты, горюн, горюн! Ну, дай срок, мы ее изымем!
   Лисица зевнула, легонько куснула зайца за ляжку (он, однако, сделал вид, что не заметил), повалилась на бок, откинула голову и зажмурилась.
   - Ишь ведь солнце-то жарит, - лениво пробормотала она, - словно дело делает! Сем, я вздремну, а ты тем временем сядь поближе да покалякай.
   Так и сделали. Лиса задремала, а заяц с таким расчетом сел, чтобы лисе его во всякое время мордой достать было можно, и начал сказки сказывать.
   - Я, тетенька, не привередлив, - говорил он, - я всячески жить согласен. И трех лет еще нет, как я на свете живу, а уж чуть не половину России обегал. Только что в одном месте оснуёшься - глядь, либо волк, либо сова, либо охотнички с облавой на тебя собрались. Беги, сломя голову, устраивайся по-новому за тридевять земель. Но я на это не ропщу, потому понимаю, что такова есть заячья жизнь. А ежели иной раз и не понимаю, то и не понимаючи все-таки бегу. Все одно как мужики в наших местах. Он спать собрался, а под окном у него - тук-тук! "Ступай, дядя Михей, с подводой!" На дворе метель, стыть, лошаденка у него чуть дышит, а он навалит на подводу солдат, да и прет двадцать верст около саней пешком. Через сутки, гляди, опять домой вернулся, ребятам пряника привез, жене - платок на голову, всем вообще - слезы. Спроси его: "Что сие означает?" - он тебе ответит: "Означает сие мужицкую жизнь". Так-то и мы, зайцы. Жить - живем, а рук на себя не накладываем. Всегда мы готовы... Так ли я, тетенька, говорю?
   Лиса, вместо ответа, тихо лайнула, точно во сне; заяц искоса взглянул на нее: "Не спит ли, мол, тетенька?" Не было ли у него при этом на уме, в случае чего, стречка дать? - Наверное сказать не могу, но очень возможно, что и такого рода политика в программу заячьей жизни входит. Однако хотя лиса не только глаза зажмурила, но легла на спину и даже ноги, подлая, распялила, но заяц чутьем догадался, что она это комедии перед ним разыгрывает.
   - Расскажу я тебе, - продолжал он, - как у меня дядя у одного солдата в услужении жил. Поймал его солдат еще махонького и всему солдатскому обиходу выучил. Из ружья ли выпалить, артикул ли выкинуть, смаршировать ли, в барабан ли зорю отбить - на все дядя за первый сорт был. Ездят, бывало, вдвоем по базарам, представленья показывают, а им - кто яйцо, кто копеечку, кто хлеба кусок, Христа ради, подаст. Так вот этот самый солдат житие свое дяде рассказывал. - "Жил я, говорит, в дому у родителей, и послал меня однажды батюшка сани на зиму изладить. Излаживаю я, песенки попеваю, трубочку покуриваю - вдруг десятский на двор: "Ступай, Семен, в волостную, тебя в солдаты требуют". Я, в чем был, в том и ушел; хорошо, что трубку-то в штаны спрятать успел. Ушел, да двадцать лет после того и пропонтировал [Заяц, очевидно, говорит про очень старинные времена, когда солдатская служба продолжалась не меньше 20 лет и когда рекрутов, из опасения, чтобы они не бежали, по дороге забивали в колодки. (Прим. М. Е. Салтыкова-Щедрина.)]. А через двадцать лет воротился в свое место - ни кола, ни двора, чисто!.." Так вот оно, - прибавил рассудительно заяц, - мужичья-то жизнь как оборачивается! Сейчас он - мужик, а сейчас - солдат, и то и другое житьем называется. Так-то вот и с нами, зайцами...
   - Неужто ж и вас в солдаты отдают? - спросила лиса, точно сейчас проснулась.
   - Нет, нас едят, - ответил заяц как можно веселее.
   - И я тоже думаю, потому что какие же вы солдаты! хуже старинной гарнизы, которую славный генерал Бибиков "негодницей" звал. И дядю-то твоего, поди, солдат под конец съел?
   - Нет, солдат-то умер, а дядя в ту пору бежал. Пришел домой, а заячьей работы работать не может - отвык. И тетка задаром кормить его не согласна. Вот он однажды и надумал: "Пойду в село на базар, буду комедии представлять". Да только что зачал "кавалерийскую рысь" на барабане отхватывать - его собаки и разорвали!
   - И поделом: зачем публику беспокоил. Впрочем, ведь дядя-то твой, чай, и зараньше знал, что когда-нибудь да съедят его. Не собаки, так волк, не волк, так лисица. Резолюция-то вам всем одна. Ну, а покуда что, скажи мне: лисицы-то каковы в вашей стороне? Лихи, чай?
   - В нашей стороне лисицы, нужно правду сказать, даже очень лихи. Я-то ни с одной близко не встречался, а видел, как однажды лисицу, у меня в глазах, охотничек заполевал. И, признаться...
   Заяц хотел сказать: "обрадовался", но спохватился и обробел; однако лиса отгадала его мысль.
   - Вот ведь ты кровопивец какой! - укорила она его и так больно укусила ему бок, что из раны полилась кровь.
   - Ах! - взвизгнул заяц от боли, но в одну минуту сдержал себя и молодецки поправился, - это я, ваше высокое степенство, о тамошних лисах говорю, а здешние лисицы, сказывают, добрые.
   - Ой ли?
   - Верно говорю. В прошлом году у нас в лесу зайчик-сирота остался, так одна лисица его с своими детьми, слышь, воспитала.
   - Вырастила, значит, и выпустила? Где ж он теперь, сиротка-то ваш?
   - Кто его знает, где он теперь... Пропал будто. Поворовывать, говорят, начал, скружился, а наконец, и лисицу молоденькую соблазнил. За это будто бы его старуха-лисица и съела.
   - Я его съела, я - та самая лисица и есть, о которой ты слышал. Только не за то я его съела, что он скружился и в разврат впал, а за то, что пора его приспела.
   Лисица на минуту задумалась и щелкнула зубами, поймав блоху. Потом, не торопясь, встала, встряхнулась и совершенно добродушно спросила зайца:
   - А теперь, как ты полагаешь, кого я есть буду?
   Умен был заяц, а не угадал. Или, лучше сказать, у него тогда же в уме мелькнуло: "Вот оно, заячье-то житье... начинается!" - но ему смерть не хотелось даже самому себе признаться в этом.
   - Не знаю, - ответил он.
   Однако и по лицу, и по голосу его так было явно, что он лжет, что лиса не на шутку рассердилась.
   - Вот ты какой лгун! - сказала она. - Мне про тебя и невесть чего наговорили: и филозоф-то ты, и сердцеведец-то, а выходит, что ты самый обыкновенный, плохой зайчонко! Тебя буду есть! тебя, сударь, тебя!
   Лиса отпрянула назад и сделала вид, что вот-вот сейчас бросится на зайца и съест. Но вслед за тем она села и, как ни в чем не бывало, начала задней ногой за ухом чесать.
   - А может быть, ты и помилуешь? - вполголоса сделал робкое предположение заяц.
   - Час от часу не легче! - еще пуще рассердилась лиса, - где ты это слыхал, чтобы лисицы миловали, а зайцы помилование получали? Разве для того мы с тобой, фофан ты этакой, под одним небом живем, чтобы в помилованья играть... а?
   - Ну, тетенька, примеры-то эти бывали! - настаивал заяц, все еще хорохорясь. Но тут же, впрочем, упал духом и затосковал.
   Вспомнилось ему, как он из конца в конец бегал, словно мужик-раскольщик, "вышнего града взыскуя"; как он по целым суткам в дупле, не евши, дрожал; как однажды, от лихого зверя спасаясь, он в подполицу к мужику расскакался, да благо в ту пору великий пост был, мужик-от его и выпустил. Вспомнил про своих зайчих-любушек, как он вместе с ними зайчат зоблил, и как ни с одной порядком даже надышаться не успел. И, вспоминая, то и дело втихомолку твердил:
   - Ах, кабы пожить! Ах, кабы хоть чуточку еще пожить!
   А лиса, тем временем, и взаправду приятный сюрприз зайцу приготовила.
   - Слушай, подлый зайчишко, - сказала она, - я ведь думала, что ты в самом деле филозоф, а тебя между тем, вишь, как от одной мысли о смерти коробит. Так вот я какую для тебя вольготу придумала. Отойду я на четыре сажени вперед, сяду к тебе задом и не буду на тебя, на гаденка этакого, целых пять минут смотреть. А ты в это время старайся мимо меня так пробежать, чтобы я тебя не поймала. Успеешь улизнуть - твоя взяла; не успеешь - сейчас тебе резолюция готова.
   - Ах, тетенька, где уже мне!
   - Глупый! ежели и не улизнешь, так все-таки время проведешь. Делом займешься, потрафлять будешь - ан тоски-то и убавится. Все равно, как солдат на войне: потрафляет да потрафляет - смотришь, ан и пропал!
   Заяц подумал-подумал и должен был согласиться, что лиса хорошо придумала. Между делом быть съеденным все-таки вольготнее, нежели в томительно-праздном ожидании. Настоящая-то заячья смерть именно такова и есть, чтобы на всем скаку: бежишь во весь опор, ан тут тебе и капут.
   "Ничего ты не понимаешь, что с тобой делается, а тебя вдруг пополам разорвали! - соображал заяц и машинально прибавил, - а может быть..."
   - Ну, эти фантазии-то ты оставь! - предупредила его лиса, угадав неясную надежду, мелькнувшую у него в голове. - Ты лучше уж без фантазий... раз, два, три! господи благослови, начинай!
   Сказавши это, лиса отошла на четыре сажени вперед, предварительно посадивши зайца задом к частому-частому кустарнику, чтобы никак он не мог назад убежать, а бежал бы не иначе, как мимо нее.
   Села лисица и занялась своим делом, словно и не видит зайца. Но заяц нимало не сомневался, что если б она и еще на четыре сажени вперед отошла, то и тогда ни одно самомалейшее его движение не ускользнуло бы от нее. Несколько раз он вскакивал на ноги и уши на спину складывал; несколько раз он весь собирался в комок, намереваясь сделать какой-то диковинный скачок, благодаря которому он сразу очутился бы вне преследования; но уверенность, что лиса, и не видя, все видит, приводила его в оцепенение. Тем не менее лиса все-таки была, по-своему, права; у зайца, действительно, нашлось заячье дело, которое в значительной мере агонию его смягчило.
   Наконец урочные пять минут истекли, застав зайца неподвижным на прежнем месте и всецело погруженным в созерцание своего заячьего дела.
   - Ну, теперь давай, заяц, играть! - предложила лисица.
   Начали они играть. С четверть часа лисица прыгала вокруг зайца: то укусит его и совсем уж сберется горло перервать, то прыгнет в сторону и задумается: "Не простить ли, мол?" Но даже и это было для зайца своего рода дело, потому что ежели он и не оборонялся взаправду, то все-таки лапками закрывался, верезжал...
   Но через четверть часа все было кончено. Вместо зайца остались только клочки шкуры да здравомысленные его слова: "Всякому зверю свое житье: льву - львиное, лисе - лисье, зайцу - заячье".

БАРАН-НЕПОМНЯЩИЙ

Домашние бараны с незапамятных времен живут в порабощении у человека; их настоящие родоначальники неизвестны.

Брэм

  
   Были ли когда-нибудь домашние бараны "вольными" - история об этом умалчивает. В самой глубокой древности патриархи уже обладали стадами прирученных баранов, и затем, через все века, баран проходит распространенным по всему лицу земли в качестве животного, как бы нарочито на потребу человека созданного. Человек, в свою очередь, создает целые особые породы баранов, почти не имеющие между собою ничего общего. Одних воспитывают для мяса, других - для сала, третьих - ради теплых овчин, четвертых - ради обильной и мягкой волны.
   Сами домашние бараны, конечно, всего меньше о вольном прародителе своем помнят, а просто знают себя принадлежащими к той породе, в которой застал их момент рождения. Этот момент составляет исходную точку личной бараньей истории, но даже и он постепенно тускнеет, по мере вступления барана в зрелый возраст. Так что истинно мудрым называется только тот баран, который ничего не помнит и не сознает, кроме травы, сена и месятки, предлагаемых ему в пищу.
   Однако грех да беда на кого не живет. Спал однажды некоторый баран и увидел сон. Должно быть, не одну месятку во сне видел, потому что проснулся тревожный и долго глазами чего-то искал.
   Стал он припоминать, что такое случилось; но, хоть убей, ничего вспомнить не мог. Даль какая-то, серебряным светом подернутая, и больше ничего. Только смутное ощущение этой бесформенной серебряной дали и осталось в нем, но никакого определенного очертания, ни одного живого образа...
   - Овца! а, овца! что я такое во сне видел? - спросил он лежащую рядом овцу, которая, яко воистину овца, отроду снов не видала.
   - Спи, выдумщик! - сердито отвечала овца, - не для того тебя из-за моря привезли, чтоб сны видеть да модника из себя представлять!
   Баран был породистый английский меринос. Помещик Иван Созонтыч Растаковский шальные деньги за него заплатил и великие на него надежды возлагал. Но, конечно, не для того он его из-за моря вывез, чтоб от него поколение умных баранов пошло, а для того, чтоб он создал для своего хозяина стадо тонкорунных овец.
   И в первое время по приезде его на место баран действительно зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Ни о чем он не рассуждал, ничем не интересовался, даже не понимал, куда и зачем его привезли, а просто-напросто жил да поживал. Что же касается до вопроса о том, что такое баран и какие его права и обязанности, то баран не только никаких пропаганд по этому предмету не распространял, но едва ли даже подозревал, что подобные вопросы могут бараньи головы волновать. Но это-то именно и помогало ему выполнять баранье дело настолько пунктуально и добросовестно, что Иван Созонтыч и сам нарадоваться на него не мог, и соседей любоваться водил: "Смотрите!"
   И вдруг этот сон... Что это был за сон, баран решительно не мог сообразить. Он чувствовал только, что в существование его вторглось нечто необычное, какая-то тревога, тоска. И хлев у него, по-видимому, тот же, и корм тот же, и то же стадо овец, предоставленное ему для усовершенствования, а ему ни до чего как будто бы дела нет. Бродит он по хлеву, как потерянный, и только и дела блеет:
   - Что такое я во сне видел? растолкуйте мне, что такое я видел?
   Но овцы не выказывали ни малейшего сочувствия к его тревогам и даже не без ядовитости называли его умником и филозофом, что, как известно, на овечьем языке имеет значение худшее, нежели "моветон".
   С тех пор, как он начал сны видеть, овцы с горечью вспоминали о простом, шлёнской породы, баране, который перед тем четыре года сряду ими помыкал, но под конец, за выслугу лет, был определен на кухню и там без вести пропал (видели только, как его из кухни на блюде, с триумфом, в господский дом пронесли). То-то был настоящий служилый баран! Никогда никаких снов он не видел, никаких тревог не ощущал, а делал свое дело по точному разуму бараньего устава - и больше ничего знать не хотел. И что же! его, старого и испытанного слугу, уволили, а на его место определили какого-то празднолюбца, мечтателя, который с утра до вечера неведомо о чем блеет, а они, овцы, между тем ходят яловы!
   - Совсем нас этот аглецкой олух не совершенствует! - жаловались овцы овчару Никите, - как бы нам за него, за фофана, перед Иваном Созонтычем в ответе не быть?
   - Успокойтесь, милые! - обнадежил их Никита, - завтра мы его выстрижем, а потом крапивой высечем - шелковый будет!
   Однако расчеты Никиты не оправдались. Барана выстригли, высекли, а он в ту же ночь опять сон увидел.
   С этих пор сны не покидали его. Не успеет он ноги под себя подогнуть, как дрема уже сторожит его, не разбирая, день или ночь на дворе.
   И как только он закроет глаза, то весь словно преобразится, и лицо у него словно не баранье сделается, а серьезное, строгое, как у старого, благомысленного мужичка из тех, что в старинные годы "министрами" называли. Так что всякий, кто ни пройдет мимо, непременно скажет: "Не на скотном дворе этому барану место - ему бы бурмистром следовало быть!"
   Тем не менее, сколько он ни подстерегал себя, чтобы восстановить в памяти только что виденный сон, усилия его по-прежнему оставались напрасными.
   Он помнил, что во сне перед ним проходили живые образы и, даже целые картины, созерцание которых приводило его в восторженное состояние; но как только бодрственное состояние возвращалось, и образы и картины исчезали неведомо куда, и он опять становился заурядным бараном. Вся разница заключалась лишь в том, что прежде он бодро шел навстречу своему бараньему делу, а теперь ходил ошеломленный, чего-то сдуру искал, а чего именно - сам себе объяснить не мог... Баран, да еще меланхолик - что, кроме ножа, может ожидать его в будущем?!
   Но, кроме перспективы ножа, положение барана и само по себе было мучительно. Нет боли горшей, нежели та, которую приносят за собой бессильные порывания от тьмы к свету встревоженной бессознательности. Пристигнутое внезапной жаждой бесформенных чаяний, бедное, подавленное существо мечется и изнемогает, не умея определить ни характера этих чаяний, ни источника их. Оно чувствует, что сердце его объято пламенем, и не знает, ради чего это пламя зажглось; оно смутно чует, что мир не оканчивается стенами хлева, что за этими стенами открываются светлые, радужные перспективы, и не умеет наметить даже признаки этих перспектив; оно предчувствует свет, простор, свободу - и не может дать ответа на вопрос, что такое свет, простор, свобода...
   По мере учащения снов, волнение барана все больше и больше росло. Ниоткуда не видел он ни сочувствия, ни ответа. Овцы с испугу жались друг к другу при его приближении; овчар Никита хотя, по-видимому, и знал нечто, но упорно молчал. Это был умный мужик, который до тонкости проник баранье дело и признавал для баранов только одну обязательную аксиому:
   - Коли ты в бараньем сословии уродился, - говорил он солидно, - в ём, значит, и живи!
   Но именно этого-то баран и не мог выполнить. Именно "сословие"-то его и мучило, не потому, что ему худо было жить, а потому, что с тех пор, как он стал сны видеть, ему постоянно чуялось какое-то совсем другое "сословие".
   Он не был в состоянии воспроизвести свои сны, но инстинкты его были настолько возбуждены, что, несмотря на неясность внутренней тревоги, поднявшейся в его существе, он уже не мог справиться с нею.
   Тем не менее, с течением времени, тревоги его начали утихать, и он как будто даже остепенел. Но успокоение это не было последствием трезвого решения вступить на прежнюю баранью колею, а, напротив, скорее свидетельствовало об общем обессилении бараньего организма. Поэтому и пользы от него не вышло никакой.
   Баран, - очевидно, с предвзятым намерением, - с утра до вечера спал, как будто искал обрести во сне те сладостные ощущения, в восстановлении которых отказывала ему бодрственная действительность...
   В то же время он с каждым днем все больше и больше чах и хирел, и наконец сделался до того поразительно худ, что глупые овцы, завидев его, начинали чихать и насмешливо между собой перешептываться. И по мере того, как неразгаданный недуг овладевал им, лицо его становилось осмысленнее и осмысленнее. Овчары все до единого жалели о нем. Все знали, что он честный и добрый баран, и что ежели он не оправдал хозяйских надежд, то не по своей вине, а единственно потому, что его постигло какое-то глубокое несчастье, вовсе баранам не свойственное, но в то же время, - как многие инстинктивно догадывались, - делающее ему лично великую честь.
   Сам Иван Созонтыч сочувственно относился к страданиям барана. Не раз овчар Никита намекал, что самая лучшая развязка в таком загадочном деле - нож, но Растаковский упорно отклонял это предложение.
   - Плакали мои денежки, - говорил он, - но не затем я их платил, чтобы шкурой его воспользоваться. Пускай своей смертью умрет!
   И вот вожделенный момент просияния наступил. Над полями мерцала теплая, облитая лунным светом, июньская ночь; тишина стояла кругом непробудная; не только люди притаились, но и вся природа как бы застыла в волшебном оцепенении.
   В бараньем загоне все спало. Овцы, понурив головы, дремали около изгороди. Баран лежал одиноко, посередке загона. Вдруг он быстро и тревожно вскочил. Выпрямил ноги, вытянул шею, поднял голову кверху и всем телом дрогнул. В этом выжидающем положении, как бы прислушиваясь и всматриваясь, простоял он несколько минут, и затем сильное, потрясающее блеянье вырвалось из его груди...
   Заслышав эти торжественно-агонизирующие звуки, овцы в испуге повскакали с своих мест и шарахнулись в сторону. Сторожевой пес тоже проснулся и с лаем бросился приводить в порядок всполошившееся стадо. Но баран уже не обращал внимания на происшедший переполох: он весь ушел в созерцание.
   Перед тускнеющим его взором воочию развернулась сладостная тайна его снов...
   Еще минута - и он дрогнул в последний раз. Засим ноги сами собой подогнулись под ним, и он мертвый рухнул на землю.
   Иван Созонтыч был очень смертью его огорчен.
   - И что за причина такая? - сетовал он вслух, - все был баран как баран, и вдруг словно его осетило... Никита! ты пятьдесят лет в овчарах состоишь, стало быть, должен дурью эту породу знать: скажи, отчего над ним такая беда стряслась?
   - Стало быть, "вольного барана" во сне увидел, - ответил Никита, - увидать-то во сне увидал, а сообразить настоящим манером не мог... Вот он сначала затосковал, а со временем и издох. Все равно, как из нашего брата бывает...
   Но Иван Созонтыч от дальнейшего объяснения уклонился.
   - Сие да послужит нам уроком! - похвалил он Никиту, - в другом месте из этого барана, может быть, козел бы вышел, а по нашему месту такое правило: ежели ты баран, так и оставайся бараном без дальних затей. И хозяину будет хорошо, и тебе хорошо, и государству приятно. И всего у тебя будет довольно: и травы, и сена, и месятки. И овцы к тебе будут ласковы... Так ли, Никита?
   - Это так точно, Иван Созонтыч! - отозвался Никита.

КИСЕЛЬ

   Сварила кухарка кисель и на стол поставила. Скушали кисель господа, сказали спасибо, а детушки пальчики облизали. На славу вышел кисель; всем по нраву пришелся, всем угодил. "Ах, какой сладкой кисель!", "ах какой мягкой кисель!", "вот так кисель!" - только и слов про него. - "Смотри, кухарка, чтобы каждый день на столе кисель был!" И сами наелись, и гостей употчевали, а под конец и прохожим на улицу чашку выставили. "Поешьте, честные господа, киселя! вон он у нас какой: сам в рот лезет! Ешьте больше, он это любит!" И всякий подходил, совал в кисель ложкой, ел и утирался.
   Кисель был до того разымчив и мягок, что никакого неудобства не чувствовал оттого, что его ели. Напротив того, слыша общие похвалы, он даже возмечтал. Стоит на столе да знай себе пузырится. "Стало быть, я хорош, коли господа меня любят! Не зевай, кухарка! подливай!"
   Долго ли, коротко ли так шло, только стал постепенно кисель господам прискучивать. Господа против прежнего сделались образованнее; даже из подлого звания которые мало-мальски в чины произошли - и те начали желеи да бламанжеи предпочитать.
   - Помилуйте! - говорит один, - что хорошего в этом киселе? разве это еда? попробуйте, какой он мягкой, да слизкой, да сладкой!
   - Отдадимте, господа, кисель свиньям! - подхватил другой, - а сами уедем на теплые воды гулять! Нагуляемся вдосталь, а там, если уж это непременно нужно, и опять домой воротимся кисель есть.
   Что же! свиньи так свиньи - право, киселю все равно, в каком ранге особа его ест. Лишь бы ели. Засунула свинья рыло в кисель по самые уши и на весь скотный двор чавкотню подняла. Чавкает да похрюкивает: "Покатаюся, поваляюся, господского киселя наевшись!" Сытости, подлая, не знает: чуть замешкается кухарка, она уж хрюкает: "Подливай!" А ежели скажут: "Был кисель, да весь вышел", - она и по углам, и по закоулкам, и под навозом мордой вышарит и уж где-нибудь да отыщет.
   Ела да ела свинья и наконец все до капли съела. А господа между тем гуляли-гуляли, да и догулялись. Догулялись и говорят друг другу: "Теперь нам гулять больше не на что; айда домой кисель есть!"
   Приехали домой, взялись за ложки - смотрят, ан от киселя остались только засохшие поскребушки.
   И теперь все - и господа, и свиньи - все в один голос вопиют:
   - Ели мы кисель, а про запас не оставили! Чем-то на будущее время сыты будем! Где ты, кисель? ау!

ПРАЗДНЫЙ РАЗГОВОР

   Нынче этого нет, а было такое время, когда и между сановниками вольтерьянцы попадались. Само высшее начальство этой моды держалось, а сановники подражали.
   Вот в это самое время жил-был губернатор, который многому не верил, во что другие, по простоте, верили. А главное, не понимал, для какой причины губернаторская должность учреждена.
   Напротив, предводитель дворянства в этой губернии во все верил, а значение губернаторской должности даже до тонкости понимал.
   И вот, однажды, уселись они вдвоем в губернаторском кабинете и заспорили.
   - Между нами будь сказано, решительно я этого не понимаю, - сказал губернатор. - По моему мнению, если бы нас всех, губернаторов, без шума упразднить, то никто бы и не заметил.
   - Ах, вашество, как вы так выражаетесь! - возразил ему удивленный и даже испуганный предводитель.
   - Разумеется, я это конфиденциально... но ежели говорить по совести, то опять-таки повторяю: положительно я этого не понимаю! Представьте себе: живут люди мирно, бога помнят, царицу чтут - и вдруг к ним... губернатор!! Откуда? как? что за причина?
   - А та и причина, что власть! - урезонивал его предводитель, - нельзя без оной. Вверху - губернатор, посередке - исправник, внизу - тысяцкий. А по бокам - предводители, председатели, воинство...
   - Знаю. Но зачем? Вы говорите: "тысяцкий", - хорошо. Тысяцкий - это который при мужике, - понимаю и это. Теперь представьте себе: живет мужик, поле работает, пашет, косит, плодится, множится, словом сказать, круг жизни своей производит. И вдруг, откуда-то из-под низу, тысяцкий... Зачем? что случилось?
   - Не случилось, но может случиться, вашество!
   - Не верю-с. Ежели люди живут в свое удовольствие - зачем для них тысяцкий? Ежели они тихим манером нужды свои справляют, бога помнят, царицу чтут - что тут случиться может, кроме хорошего? И что тысяцкий может в данном случае устранить или присовокупить? Даст бог урожай - будет урожай; не даст бог урожаю - и так как-нибудь проживут. При чем тут тысяцкий? разве он может хоть колос единый в снопе убавить или прибавить? - Нет, он налетит, намутит, нашумит, да, того гляди, в заключение, еще в острог кого-нибудь посадит. Только и всего.
   - Ну, не даром же посадит, а тоже за что-нибудь!
   - Однако, согласитесь, что если б его нелегкая не принесла, все шло бы без него своим чередом, и никакого бы "что-нибудь" не случилось. Во всяком случае, в остроге никто бы не сидел. А как только он появится, так тотчас же вслед за ним и "что-нибудь" явилось.
   - Ах, вашество, ведь и тысяцкие разные бывают! Вот у нас, например...
   - Нет, вы меня выслушайте. Я не об личностях веду речь и не парадоксами перед вами щегольнуть хочу. Я по опыту эту музыку знаю и даже на самом себе могу пример показать. Уезжаю я, например, из губернии - и что вдруг случилось? Не успел я за заставу отъехать, как вдруг во всей губернии наступило благорастворение воздухов. Полициймейстер - не скачет, квартальные - не бегут, городовые - не усердствуют. Даже и простецы, которые и о существовании моем досконально не знают, и те чувствуют, что из их жизни исчезла какая-то запятая, от которой им во всех местах больно было. Что сей сон означает? - спрашиваю я вас. А то, государь мой, что мой заступающий не все то может сделать, что я могу и что, следовательно, и служащим, и обывателям на всю эту разницу легче стало. Но вот я возвращаюсь опять к своему посту. Шум, треск, езда, беготня... Кто в фуражке ходил - бежит в треуголке; кто в полном удовольствии месяц прожил - снова приходит в унылость; все видят впереди бесконечную распостылую канитель... Да, впрочем, что же много об этом толковать! вы и на себе наверное хоть отчасти да испытали...
   Действительно, предводитель вспомнил, что и за ним в этом роде грешок водился. Как только, бывало, губернатор за ворота, так он сейчас: "Эй, тарантас!" - и марш в деревню. И ходит там без оных, покуда опять начальство к долгу не призовет. Только одну проформу и соблюдает, что, едучи мимо вице-губернаторской квартиры, зайдет на минуту к заступающему должность и условится:
   - Уж вы, Арефий Иваныч, коли что случится, гонца пришлите!
   - Чему случиться! с богом!
   - Ну, так прощайте; Капитолине Сергеевне кланяйтесь. Пошевеливай!
   Только его и видели.
   - Есть тот грех, - сказал он, - только все-таки не оттого... Просто отдохнуть хочется... вот и пользуешься.
   - То-то что "отдохнуть"! а кто отдохнуть помешал? разве в отдыхе грех какой? Никакого греха нет, а просто мешал, потому что он губернатор - только и всего. Теперь пойдем дальше. Замечали ли вы, как партикулярные люди о губернаторе отзываются, когда похвалить его хотят? "Это, говорят, хороший губернатор: он сидит смирно, никого не трогает". Вот-с. Стало быть, что всего более в губернаторе любезно - это ежели он благосклонно бездействует. И в самом деле, рассудите по совести, в чем его вмешательство в обывательских делах пользу принести может? Приехал он в губернию чуженин-чуженином - это раз; обучался он, может быть, чему-нибудь, да только не тому, чему следует, - это два. Затем: статистики он - не знает, этнографии - не разумеет; нравы и обычаи - не при нем писаны; где какая река, куда течет, почему и в каком смысле - это он разве тогда узнает, когда раз пять вдоль и поперек губернию исколесит; о железных дорогах знает только, когда и куда какой поезд отходит, чтобы в случае чего не опоздать; а зачем дорога построена, сколько в прошлом году доходов собрано, сколько в нынешнем, где и какую питательную ветвь надо провести, - все это для него - темна вода во облацех. И можно бы все это узнать, и сведения все под руками, да неинтересно и не для чего. Ничего из этих сведений не выйдет [Само собой разумеется, что это только в сказке возможно. (Прим. М. Е. Салтыкова-Щедрина)].
   - Или насчет торгов, ремесел, промыслов: сапожное там ремесло, огороднический промысел; в одном месте рогожки ткут, в другом - косы, серпы куют: зачем? почему? Где раки зимуют?
   - Вашество! - прервал предводитель расходившегося губернатора, - да ведь я - обыватель здешний, а и я этого ничего не знаю!
   - Вы - другое дело; вы - предводитель. Подают вам за столом говядину - вам и нужды нет, откуда она. Была бы съедобна - только и всего. А я - губернатор, я должен все знать. Меня - нет-нет, да и спросят: "В каком, мол, положении у вас огородничество?"
   - Да, по нынешнему времени, всего ожидать можно.
   - Нынче, батюшка, чтобы всякая копейка на счету стояла, чтобы все, из чего извлечь можно, - "где, бишь, оно? не полезно ли, мол, обложить?" Вот нынче как. Ну, и отвечаешь на всякий случай, чтобы без хлопот: "Оставляет, мол, желать многого".
   - Н-да, а между тем капуста у нас...
   - То-то "капуста". А я только недавно об этом узнал. Намеднись подают кочан; я думал, он из Алжира - ан он из Поздеевки.
   - Из Поздеевки - это верно; там и морковь, и репа - всякий овощ. Так-то всегда у нас. Мы по Эмсам да по Мариенбадам воду пить ездим, а у нас, в Поздеевке, своя вода есть, да еще лучше, потому что от мариенбадской-то воды желудок расстраивается.
   - А скажите-ка, кто поздеевскую-то капусту завел? Небось губернатор? как бы не так! Мужичок, сударь. Побывал во времена оны какой-нибудь поздеевский Семен Малявка в Ростове, посмотрел, как тамошние мужички капустную рассаду разводят, да и завел, воротясь домой, у себя огородец, а глядя на него, и другие принялись.
   - Это так точно, вашество, - вынужден был согласиться предводитель.
   - И все у нас промыслы как-то местом ведутся. Тут - благодать, а рядом - нет ничего. Представьте себе, около этой самой Поздеевки деревня Развалиха есть, - так там об огородах и слыхом не слыхать, а все мужички до одного шерстобиты. Летом землю общим крестьянским обычаем работают, а зимой разбредутся кто куда и шерстобитничают. И тоже не губернатор завел, а побывал простой мужик Абрамко в Калязинском уезде и привез оттуда.
   -Вот и понимайте теперь. Капуста, огурцы, шерстобитничество, сапоги, рогожи... все они, все обыватели! Вы думаете, у вас, в Растеряевке, колокольню кто построил? губернатор? Ан нет, купец Поликарп Агеев Параличев ее построил, а губернатор только на освящении был да пирог с визигой ел.
   - Это верно.
   - А переславских сельдей кто первый коптить начал?
   - Тоже верно. Не губернатор.
   - А семгу-порог? а Кольскую морошку? а ржевскую и коломенскую пастилу? Губернатор? а?
   - Позвольте, вашество! но ведь, кроме огородничества и бакалеи, есть и других предметов достаточно...
   - Например?
   - Подати, например... Собирать их, взыскивать...
   - А что такое подати? слыхали?
   - Подати... это, так сказать, свидетельство принадлежности... - начал было предводитель, но запутался и умолк.
   - То-то "свидельство"... А как вы думаете, приятное это "свидетельство"? Смотрите-ка! за податьми приехал! Ах, как приятно! Диво бы секрет разведения муромских огурцов или копченья тамбовской ветчины привез... а то подати выбивать! Да и как, позвольте спросить, я это "свидетельство принадлежности" осуществлю, ежели, например, у поздеевских мужиков капуста не родится? Какая моя в этом разе роль? Разошлю по исправникам циркуляр - только и всего; а исправники наполнят губернию криком - тоже только всего. Во всяком случае, я понуждаю - не знаю, на какой предмет; исправник кричит - тоже на какой предмет, не знает. Что такое случилось? Куда скрылись казенные подати? Неурожай ли мужика обездолил, пьянство ли одолело, мироед ли к нему присосался, или мужик сам капризничать начал, кубышку вздумал копить? Вот ведь сколько разных случаев может быть, да и все ли еще тут! А мы суетимся, гамим, знать ничего не хотим: чтоб были подати - только и всего!
   - Да, это так точно. И нагамят, и нашумят, и даже под рубашку заглянут; а какой в том результат - сами не знают! - грустно подтвердил предводитель.
   Оба собеседника на минуту задумались.
   Первый очнулся предводитель. Он, по-видимому, еще не отчаивался, и у него уже назрел было вопрос: "А народная нравственность? а просвещение? науки? искусства?" - как губернатор словно угадал его мысли и так строго взглянул на своего собеседника, что тот мог вымолвить только:
   - А народное продовольствие?
   - И вам не совестно? - вместо ответа спросил его в упор губернатор.
   Предводитель покраснел. Он вспомнил, как в начале года он, в качестве председателя земской управы, разъезжал по волостям и т. д. Вспомнил и застыдился.
   - Так неужто же наконец... - воскликнул он и вдруг нечто вспомнил, - позвольте! вот вам предмет: содействие к соединению общества!
   - Какого такого общества?
   - Здешнего-с.
   - Гм... так вы думаете, что я соединяю здешнее общество?
   - И вы, вашество, и супруга ваша... Лукерья Ивановна.
   - Лукерья Ивановна - может быть, но я... нет! меня... увольте! Да и кому наконец этот предмет нужен... "соединение общества"... да еще здешнего?!
   Собеседники окончательно умолкли. И, может быть, им пришлось бы очень неловко, если б на выручку не явился из губернского правления казначей.
   Это было 30-е число месяца. В этот день, как известно, производилась некогда получка жалованья, и казначеи всех ведомств являлись к начальникам с денежными книгами, которые очищались расписками в получении.
   Губернатор принял от казначея пачку, не торопясь, пересчитал деньги, положил

Другие авторы
  • Бенитцкий Александр Петрович
  • Загоскин Михаил Николаевич
  • Бахтин Николай Николаевич
  • Скворцов Иван Васильевич
  • Бутурлин Петр Дмитриевич
  • Кутлубицкий Николай Осипович
  • Богатырёва Н.
  • Грот Николай Яковлевич
  • Шрейтерфельд Николай Николаевич
  • Чешихин Всеволод Евграфович
  • Другие произведения
  • О.Генри - Оперетка и квартальный
  • Энгельгардт Егор Антонович - Письма к А. Б. Куракину
  • Кондратьев Иван Кузьмич - Седая старина Москвы
  • Венгеров Семен Афанасьевич - Кривенко С. Н.
  • Полевой Петр Николаевич - История русской литературы в очерках и биографиях. Часть 1. Древний период
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич - Записки театральной крысы
  • Кизеветтер Александр Александрович - Император Николай I как конституционный монарх
  • Соколова Александра Ивановна - Тайна царскосельского дворца
  • Ауслендер Сергей Абрамович - Петербургские театры
  • Рубан Василий Григорьевич - Рубан В. Г.: Биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 282 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа