Главная » Книги

Новицкая Вера Сергеевна - Первые грезы, Страница 7

Новицкая Вера Сергеевна - Первые грезы


1 2 3 4 5 6 7

а, безвозвратно исчезла и Муся-гимназистка. Ведь мы уже почти не ученицы, нас распустили на пасхальные каникулы, a на Фоминой в понедельник первый письменный экзамен...
   Торопятся сниматься, чтобы вовремя поспели фотографические карточки, обдумывают подарок Клеопатре Михайловне. Бедная! Она его вполне заслужила: сколько дергали, изводили мы ее, a ведь, в сущности, никогда ничего плохого не сделала нам эта добрая душа.
   Страстная неделя, светлая, ясная, невзирая на раннее время, сравнительно теплая, прошла в говенье, в предпраздничных приготовлениях, в том радостном, мирном, умиленном, совсем особенном настроении, которое охватывает душу в эти дни. Будто все лучше становятся, и сам всех больше любишь; кажется, что в каждой душе притаилось, присмирело что-то, словно прислушивается и вот-вот радостно вырвется и вспорхнет при первом звуке пасхального благовеста. Как люблю я этот в душу проникающий звон колоколов! Скорбные, смиренные, полные глубокой тоски плачут они в печальные, великие дни Страстной недели, a потом торжествующие, восторженные, словно перебивая друг друга, спешат оповестить миру великую, светлую радость.
   С особенным удовольствием и в необычайно хорошем настроении шла я в этом году к заутрене - прошлый раз я, к сожалению, прохворала ее. Этот залитой огнями величественный храм, эти светлые платья, светлые лица, - радостью и праздником, светлым праздником веет от всего этого. И голос батюшки звучит особенно, и серебристые ризы его блестящими искорками весело сверкают от падающих на них огненных язычков; нет ни одного темного уголка, - все горит и светится. В руках каждого зажигается свеча, и в душе тоже затепливается праздничный огонек; все светлее разгорается он под пение крестного хода и ярко вспыхивает при чудных звуках "Христос Воскресе!" Что-то сжимает горло, по спине проходит легкий холодок, блаженные слезы навертываются на глаза.
   В эту великую, торжественную минуту я вдруг чувствую, точно еще что-то извне, помимо воли, завладевает мной. Бессознательно, но быстро поворачиваюсь я. В нескольких шагах от меня стоит Дмитрий Николаевич. Взоры наши встречаются; он безмолвным наклонением головы здоровается со мной. Боже, что за лицо!.. Пламя горящей свечи, зажженной в его руке, снизу бросает свет на него, золотит бородку, розоватой зорькой ложится на продолговатые щеки, отражается в зрачках глаз и кажется, что сами эти большие, влажные глаза освещены изнутри горячим блеском, будто мягкое сияние разливается от этого чудного, одухотворенного лица.
   "Христос Воскресе!" - растроганно и ласково несется приветствие батюшки, и радостное "воистину!" звучит в ответ. Душу приподнимает, захлестывает светлым потоком, в ушах звучит дивное пение хора, мелодичные переливы колоколов, в глазах неотступно стоит фантастично освещенное милое лицо, это ясное, лучистое, совсем особенное, никогда еще невиданное лицо...
   Я уж давно улеглась; в комнате совсем темно, но уснуть я не могу. Впечатление пережитого так ярко, так сильно. Опять раздается пение хора, опять блестящей праздничной вереницей направляется к выходу крестный ход. Сколько людей! Все приливают новые и новые толпы их, блаженной улыбкой сияют их лица, ласково приветствуют они друг друга, маняще и призывно улыбаются и кивают они мне, точно приглашая меня следовать за ними. На этот раз и я иду, присоединяюсь к праздничной толпе, выхожу с ней из дверей храма. Теплый воздух касается моих щек. Со всех сторон несется тонкое благоухание; запах ладана смешивается с нежным ароматом цветов. Боже! Сколько их в том громаднейшем саду, по которому идем мы. Теплая весенняя ночь. Деревья в полном цвету; бледно розовые гигантские гвоздики и громадные белые колокольчики нежно выделяются на темной изумрудной листве.
   Ярко светятся зажженные на могучих ветках дерев восковые свечи; огоньки их бросают перламутровые отливы на розоватые гвоздички, серебрят матово-белые колокольчики, отражаются в искрящейся, словно парчовой, снежной пелене, разостланной y подножья цветущих, горящих тысячами огней великанов. Вдруг где-то далеко-далеко прозвучало "Христос Воскресе!" В то же мгновение заколыхались на своих стебельках матово-белые колокольчики; радостными переливами зазвенели они, сливаясь с хором удаляющихся людских голосов. Словно серебристая рябь всколыхнула, спокойно дремавший раньше, глубокий небесный океан; зароились в воздухе, как алмазные сверкающие пчелки, яркие звезды, то радостно кружась и собираясь в хороводы, то снова блестящими брызгами рассыпаясь по темной сапфирной выси. Пение хора все удалялось, только колокольчики, нежно звеня, продолжали напевать радостный пасхальный гимн. Я стояла, словно завороженная лучезарной, необычайной красотой окружающего. Вдруг опять, как сейчас там, в церкви, почувствовала я, что кто-то стоит за мной. С радостно бьющимся сердцем от предчувствия чего-то большого, хорошего, повернувшись, остановилась я. Он, конечно, он! Я знала, чувствовала, что он придет сказать мне "Христос Воскресе!" - без этого праздник не был бы праздником для меня. Он идет мне навстречу с тем же чудным, озаренным внутренним сиянием, лицом, с протянутыми руками. Я протягиваю свои, он берет их обе накрест, как делают на катке, и мы тихо, безмолвно бредем по волшебному саду, порой он нагибается и глубоко-глубоко заглядывает мне в глаза своим чудным, лучистым взором. Вдали все звучит и звучит великое "Христос Воскресе"; радостными переливами заливаются серебристые колокольчики; громко, восторженно вторит им душа моя, и вливается в нее теплота упоительной ночи, глубоко проникает в нее горячий, ласковый взор, и она растет, растет, кажется, тесно ей, хочется рвануться наружу из ставшей вдруг узкой груди...
   Я просыпаюсь... Как радостно бьется сердце! Что за чудный, дивный сон! Это именно сон в Светлую ночь...
   Все праздники хожу я под обаянием виденного, и не могу уговорить себя, что этого не было в действительности, - так сильно, глубоко прочувствовала, переживая его. Хочется верить, что это была правда, и минутами верится...
   Но ведь это был только сон!..
  

Глава XVI

Выпускные экзамены. - Бал. - Опять "Болыпой человек".

  
   Яркой, радостной вереницей промелькнули и уже стали там позади, в милом прошлом, эти полтора месяца, что длились экзамены. Бодрое, приподнятое настроение, способность головы легко и свободно поглощать громаднейшие, не поглотимые в нормальное время, количества страниц, постоянное ожидание чего-то; каждое новое 12, которое всякий раз является как бы неожиданным, будто никогда-никогда раньше не получаемым, чем-то совсем новым, полным особой прелести, особого значения. Вместе с тем, после каждого сданного экзамена что-то тихо щемит в сердце: "Сегодня последний раз отвечала по физике. Последний!.." И жалко-жалко этого еще лишнего звена, отпадающего от милой, легкой, блестящей цепи, связывающей нас с дорогой гимназией. Вот оборвалось и последнее звено... Только там, в душе никогда не замрут, не заглохнут светлые чувства и воспоминания, которые вынесены из этих радушных, ласковых стен.
   На следующий день после сдачи последнего экзамена был отслужен благодарственный молебен. Наш милый батюшка сказал несколько безыскусственных, добрых напутственных слов. Тепло и сердечно в своей маленькой речи простился с нами Андрей Карлович, сам, видимо, глубоко растроганный. Дмитрий Николаевич в красивой речи обрисовал современное положение женщины в обществе, указал на те благоприятные для нее условия, при которых вступаем мы в жизнь, когда женскому образованию широко открыты двери, женский труд может свободно найти доступ на всяком пути, есть где поработать и для себя, и для других.
   Все были сильно взволнованы, на глазах y многих блестели слезы, некоторые откровенно плакали. Клеопатра Михайловна обняла, перецеловала и перекрестила каждую из нас.
   - Дай Бог, дай Бог всего, всего хорошего! - И ее добрые синие глаза полны слез, волнение прерывает голос.
   Мы с горячей искренней лаской обнимаем ее нескладную фигуру, прижимаемся к этой впалой груди, в которой бьется такое доброе, незлобивое сердце.
   - Клеопатра Михайловна, голубушка, простите за все, простите меня! - шепчет растроганная Ира Пыльнева, еще и еще обнимая ее. - Я так вас мучила, так расстраивала, a вы такая добрая к нам... Если бы вы знали, как я люблю вас, какое хорошее, теплое воспоминание сохраню навсегда!
   - Клеопатра Михайловна, миленькая, родненькая, золотко мое! Неужели же вы и меня, Шурку Тишалову, хоть сколько-нибудь любите и жалеете? Господи, какая ж вы добрая! Какая вы славная! Ведь никто, никто так не виноват перед вами, как я! Даже вот недавно еще я напугала, смутила вас. Помните, как мы все исчезли и потом оказались в физическом кабинете. Это я придумала: через дверцу, что в классе за шкафом, прямо на черную лестницу, потом через двор, и готово дело, - откровенно исповедуется пылкая Шура. - И это не назло, не потому, что я не люблю вас, нет, очень-очень люблю! А просто оттого, что я отвратительная, необузданная, взбалмошная, грубая... Простите же, простите, милая, дорогая, золотая!
   И покаянные слезы Тишаловой обильной струей катятся на плечо нового, синего платья Клеопатры Михайловны.
   От всего этого к сердцу приливает такое умиленное, доброе, теплое чувство, ясней и глубже сознаешь, как хорошо, отрадно, уютно жилось здесь, среди всех этих добрых, незабвенных людей.
   В тот же день для нас, выпускных, устраивают вечер. Теперь между нами нет распорядительниц, нет действующих лиц, мы все гости, героини дня. Для нас, исключительно для нас, зажжены все эти яркие электрические рожки, накрыты нарядные, по-праздничному сервированные, большие столы, льются веселые, бодрые звуки оркестра. Нам пожимают руки все наши бывшие и в этом, и в прежние годы преподаватели, с нами говорят просто, дружески, как со взрослыми, равноправными. Так уютно, тепло, по-семейному чувствуем мы себя.
   Швейцар Андрей сияет, радостно приветствуя нас; вид y него такой, точно сам он сейчас получил золотую медаль и через пять дней, как и мы, поедет во дворец получать ее из рук самой Государыни.
   И среди всего этого мы в наших белых платьях, светлых и свежих, с такими же, как они, светлыми, свежими, ничем не омраченными в этот радостный вечер, чувствами в душе.
   - Слышала великую новость? - подходит ко мне Пыльнева. - Татьяна-то наша замуж выходит. А-а? Ну, и убил жё бобра ее женишок! Десятохму, думаю, закажет...
   - И зеленая мазь дела не испортила?
   - Как видишь, ничуть, еще, чего доброго, поспособствовала; уж коли он Грачихой вообще прельститься мог, то сего отважного юношу, очевидно, ничем не запугаешь. Юля Бек тоже невеста.
   - Ну-у? Так скоро? Что ж, по старой памяти, тоже студент? - осведомляюсь я.
   - Воин, прекрасный сын Марса, с вот этакими усищами, - лихим движением изображает Ира, яко бы закручивая несуществующий, беспредельно длинный ус. - Против такого украшения, голубушка моя, ни один студент конкуренции не выдержит. A про Светлова слышала?
   - Нет.
   - Тоже ведь женится. Неужели не слышала? Об этом все толкуют. Его в последнее время сколько раз встречали с невестой на улице. Говорят, хорошенькая, прелесть! Высокая, стройная, золотистая блондинка...
   Но я едва слышу, что дальше рассказывает Ира. Для меня сразу точно померкло все, потух свет, и ясное, радостное, безмятежное настроение исчезло бесследно. Что-то щемящее и тоскливое заползает в сердце. Кажется, будто рухнуло большое, волшебное, светлое здание, и громоздкие, темные обломки его всей своей тяжестью болезненно падают на душу.
   Играют вальс, кружатся белые платья, a я так далеко ушла от всего этого, что не соображаю даже, почему и зачем они вертятся. Я превратилась вся в одну мысль. Да, конечно, теперь ясно, почему такой просветленный был он последнее время, почему постоянно улыбалось его, прежде всегда печальное, почти суровое лицо, почему там, y Веры, так бодро, уверенно звучал его голос: "Счастье иногда неожиданно так ярко осветит все кругом". Вот и озарило и засияло оно ему...
   - Позвольте вас пригласить на тур вальса, - раздается около меня голос.
   Я так углубилась в свои размышления, что вздрагиваю от неожиданности и быстро, испуганно поднимаю глаза. Передо мной Светлов.
   - Как, вы?.. - удивленно спрашиваю. - Ведь вы же в трауре?
   - Сегодня я в первый раз снимаю его. Сегодня такой радостный, большой день. Мне хочется, чтобы наш семейный, гимназический праздник был праздником и для меня лично. Хочется надеяться, хочется верить в это.
   Лицо y него такое счастливое, даже голос слетка дрожит от радостного волнения. A мне плакать хочется. Я боюсь, что вот-вот не выдержу и слезы брызнут из глаз моих. Моя рука лежит на его плече, мы мерно плывем по зале, a в голове копошатся мысли: "Еще бы не снять старый траур в такую радостную для него минуту, на заре нового, яркого счастья".
   Он сажает меня на стул и, поблагодарив, остается стоять тут же. Несколько человек обступает его, очевидно, в надежде провальсировать тоже; но он, вероятно, устав с непривычки, не приглашает никого, сами же они, теперь уже не ученицы, a равноправные, на это не решаются.
   - Дмитрий Николаевич, правда, что вас можно поздравить? - не утерпев, допрашивает его Пыльнева.
   - То есть с чем собственно? С защитой второй диссертации? - улыбаясь, спрашивает он.
   - Нет, не с этим! - протестует она. - Говорят, вы женитесь?
   - Я? - удивленно спрашивает он. - Кажется, нет еще, поскольку я в курсе дел. Впрочем, чего на свете не бывает, все мы под Богом ходим. Во всяком случае, это может случиться не раньше, чем я защищу свою вторую диссертацию, - почему-то взглянув на меня серьезно, но со смеющимися глазами, говорит он.
   На один миг при искреннем удивлении, прозвучавшем в голосе Светлова в ответ на заданный ему вопрос о женитьбе, просветлевший, было, уголок в душе моей темнеет снова от его дальнейших слов. Он даже не отрицает... "Еще нет", сказал он, значит, это вопрос дней, самое большое недель...
   Иру увлекает в туре вальса ее прежний непримиримый враг, географ. Я не хочу, чтобы Светлов видел мое огорчение, ни за что! Сделав громадное усилие над собой и приняв беззаботный вид, я обращаюсь к нему:
   - Так вы, оказывается, еще и вторую диссертацию защищать собираетесь? Конечно, по другой специальности?
   - Да, совсем по другой, - садясь рядом со мной и глядя мне прямо в глаза, с веселой улыбкой отвечает он.
   - Тоже на звание профессора?
   - Нет, хуже, на звание... "большого человека".
   - Как? Вы еще не забыли его? - удивляюсь я.
   - Трудно забыть, когда он лежит в ящике моего письменного стола, и всякий раз, как я заглядываю туда, напоминает о себе. Помните, ведь я тогда же сказал вам, что кое-что относительно кое-чего можно возразить. В ту минуту обстановка была неподходящая, да и сам я не был в должной мере подготовлен к подобному диспуту. Теперь я основательно продумал этот вопрос и серьезно подготовился к защите этой второй, решающей мою судьбу, диссертации. Если позволите, мы начнем наш диспут сейчас же. Прежде всего я хочу по-своему, как я ее понимаю, рассказать вашу сказку, для этого я принужден прибегнуть к некоторой жестокости: развенчать вашего "большого человека". Начну так: "Жил-был на свете один человек, которого люди считали "большим человеком", но он был просто несчастен. В ранней молодости беспощадный жизненный шквал свирепо налетел на него и надломил его еще совсем юную душу. Чтоб осилить, совладать со своим горем, человек этот захотел остаться с ним с глазу на глаз, вдали от людского участия, внимания и любопытства - они были ему нестерпимы.
   Он ушел в самого себя, устроил свою жизнь вне интересов и волнений окружающих людей; все происходившее там не трогало, не задевало его, он не верил больше, что среди них может быть счастье, радость, свет.
   Не останавливаясь, лишь мимоходом скользил по всему этому его равнодушный взор. Опять люди повторяли, что он "большой человек".
   Но вот однажды, точно яркой зарницей, сверкнуло ему что-то среди этой серенькой, бесцветной толпы: он заметил там маленькую-премаленькую девочку. Как от соблазнительного, лживого миража поспешно отвел он взор. Но маленькое светлое виденье все настойчивее, все неотразимее приковывало его взор. Ему уже мало становилось случайно блестевших светлых лучей, он искал, ловил, стремился к ним. Скоро эта махонькая девочка со своей громадной светлой душой сделалась единственным интересом, смыслом, целью его существования. Но смел ли он, уже искалеченный, помятый жизненной бурей, человек, приблизиться к этому совсем юному, жизнерадостному, светлому существу?.. И он молчал, усилием воли заставляя себя отводить взор от манящего дорогого образа. A люди опять думали: "Он слишком велик!" Но мысль о недостижимости того, что теперь стало его заветной мечтой, не подломила его, как того героя сказки. Наоборот, под влиянием большого чувства, завладевшего душой его, человек этот ощутил громадный прилив новых, свежих сих. Старые раны затягивались, заживали, сердце не сосала прежняя безысходная тоска; перед новым, лучезарным обликом темные призраки былого горя стали бледнеть, расплываться. Душа воспрянула, словно возродилась; он почувствовал, что в недрах ее хранятся нетронутые до тех пор громаднейшие богатства, что он имеет чем заплатить за искорку горячей любви, если бы она запала для него в сердце той чудной маленькой девочки... И вот однажды, не в силах более бороться со своим могучим чувством, этот, так называемый, "большой человек" решился опуститься на свои снова бодрые, крепкие колени перед маленькой девочкой и молить ее позволить ему, высоко приподняв ее над толпой, так высоко, как того заслуживал ее светлый, глубокий ум, ее чуткая, перстом Божиим отмеченная, душа, пронести на своих сильных плечах через весь долгий путь жизни, охраняя ее от битв, пустоты и мелочности ее, не давая ничему темному прикоснуться, омрачить, осквернить это чистое, хрустальное сердечко. Вот он перед нею. Он смотрит в ее чудные, светящиеся глазки, такие ласковые, такие теплые, смотрит в них и боится сказать все то, чем переполнено его сердце. Боится услышать ее ответ".
   Дмитрий Николаевич на минуту примолк.
   - A вы, что бы вы сказали этому "большому человеку", дрожащему перед этим махоньким драгоценным существом, составляющим весь смысл, свет и тепло его жизни?..
   Лицо его озарялось горячим духовным светом, с каждым словом сильней и сильней, голос звучал глубже, вдохновеннее, глаза с безграничной нежностью смотрели на меня, его чудные, казалось, бездонные, глубокие глаза...
   A я?... Волна неизмеримо большого, лучезарного счастья охватила и, нежно баюкая, будто понесла меня по какой-то безбрежной лучезарной, светлой шири. Дыхание остановилось в груди, ни одно слово не слетало с языка моего. Сказкой, волшебным сном казалось все происходившее.
   - Не говорите, ничего не отвечайте мне сегодня, я не хочу торопить, не хочу застать вас врасплох. Если позволите, я через месяц приеду за ответом, Я привезу и сестру свою, которая жаждет познакомиться с вами. Она теперь гостит y меня. И тогда, тогда маленькая девочка движением своей крошечной ручки решит вопрос всей жизни, так называемого ею, "большого человека"...
   Боже мой, неужели же действительно на мою долю выпадает такое громадное, необъятно большое счастье. Мне!?. Мне!?. Да я о подобном мечтать не смела! И теперь ведь это не сон - это правда!..
   Как все совершилось просто и, вместе с тем, так совсем-совсем необыкновенно!..
   Думала ли я, что этой маленькой серой тетрадочке, моему всегдашнему другу-собеседнику, придется мне поведать такое громадное счастье? Но даже с ним не могу я быть так откровенна, как всегда, даже ему не могу решиться открыть всего, что творится в тайнике моего сердца: слишком все это дорого, чисто, свято и страшно собственным словом заглушить дивные звуки, которыми полна душа, развеять, спугнуть тот чудный, светлый мирок волшебных грез в котором живу я с того памятного, незабвенного вечера.
   Только одно грустное облачко омрачает мое громадное счастье: это мысль о том, что едва-едва теплится жизнь моей дорогой голубушки Веры. Бог знает, не потухнет ли этот чистый, ясный огонек, не угасит ли его преждевременно неумолимое холодное дуновение?
   Бедная, бедная! Как ужасно уходить отсюда, такой молодой, накануне жизни, не дождавшись от нее ни радостей, ни улыбки...
   Но мне так хочется верить, надеяться, что и она доживет до той минуты, когда перед ней, как передо мной сейчас, жизнь раскинется такой же необъятной, светозарной, манящей, приветливой, ясной далью.
  
   В.С. Новицкая. Безмятежные годы. - СПб.: А.Ф. Девриен, 1912 - 305 с.: цв. ил. Е.П. Самокиш-Судковской
   Содерж: Безмятежные годы; Первые грезы
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Другие авторы
  • Аникин Степан Васильевич
  • Гливенко Иван Иванович
  • Кречетов Федор Васильевич
  • Чапыгин Алексей Павлович
  • Ростиславов Александр Александрович
  • Анненков Павел Васильевич
  • Зайцевский Ефим Петрович
  • Омулевский Иннокентий Васильевич
  • Щепкина-Куперник Татьяна Львовна
  • Кони Анатолий Федорович
  • Другие произведения
  • Суворин Алексей Сергеевич - Переписка А. П. Чехова и А. С. Суворина
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - О завтрашней поэзии
  • Мопассан Ги Де - Сын
  • Жуковский Василий Андреевич - Наль и Дамаянти
  • Сологуб Федор - О врожденных и приобретенных свойствах детей как зачатков преступности взрослых. Ив. Гвоздева
  • Барро Михаил Владиславович - Фердинанд Лессепс. Его жизнь и деятельность
  • Татищев Василий Никитич - История Российская. Часть I. Глава 2
  • Дьяконова Елизавета Александровна - Дневник русской женщины
  • Мольер Жан-Батист - Мизантроп
  • Голлербах Эрих Федорович - Максимилиану Волошину
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 217 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа