Главная » Книги

Новицкая Вера Сергеевна - Первые грезы, Страница 6

Новицкая Вера Сергеевна - Первые грезы


1 2 3 4 5 6 7

-то мне и прописал то средство, о котором я тебе говорю. Видишь, теперь нос совсем приличный стал? - проводит Ира пальцем по своему тоненькому, беленькому носику. - И, веришь ли, от одного раза, через минут пятнадцать-двадцать краснота исчезла.
   У Тани сразу делается заискивающий вид: "Правда, ведь Пыльнева дочь доктора, значит, в данном случае можно попользоваться", очевидно, соображает сия бескорыстная девица.
   - Пыльнева! Голубушка! Миленькая! Будь такая добренькая, достань мне рецепт, a я тебе, что хочешь за это сделаю.
   - С удовольствием, и даже не рецепт, a мазь принесу, я же говорю, что всего один раз помазалась, так что баночка полненькая.
   - Милая, золотая, так поскорей, чтобы до вечера... Ты понимаешь?..
   - Хорошо, хорошо, непременно.
   Но прошло целых четыре дня, a Пыльнева все забывала, забыла и накануне вечера.
   - Прости, Танечка, прямо из головы вон... Ну, уж завтра не забуду, видишь, даже узелок завязала.
   Вот и юбилей. Днем был молебен, говорили речи, потом всех начальствующих и прочих, власть имущих, пригласили на обед, шикарно сервированный в одной из зал, a нам, грешным, простым смертным, предложили с этой же целью отправиться домой и, напитавшись, возвратиться, чтобы затем "прельщать своим искусством свет". Распорядительницы и участницы явились заблаговременно. Ученицам сказано быть в форменных, то есть коричневых, платьях, но сделать их декольтированными и нацепить всяких украшений не возбраняется. Как большинству наших, выпускных, сшили и мне к этому торжеству новое платье, с чуть-чуть открытой шеей и большим кружевным воротником, заканчивающимся спереди желтым бантом; такую же желтую ленту пристроила мне мамочка в волосы.
   - Ах, ты, моя милая канареечка! - восторженно приветствует мое появление Шурка Тишалова. - То есть какая ты душка сегодня, и до чего тебе идет эта желтая бабочка в волосах, я и сказать не умею. Всегда ты прелестна, a сегодня!... - Красноречие покидает ее, она от слова переходит к делу, крепко обнимает и душит меня в объятиях.
   Грачева, украшенная голубой распорядительской кокардой и таким же бантом в волосах, поджав губы, окидывает меня презрительным взглядом.
   - Правда, как Старобельской желтое к лицу? - нарочно обращается к ней Шура.
   - Я вообще желтого не люблю, это так кричит, я предпочитаю более нежные и благородные цвета, - с достоинством роняет она.
   Но остальные не согласны с ее утонченным вкусом, и мои яркие банты производят фурор.
   - Ах, как красиво!
   - Вот красиво!
   - И как оригинально!
   - Да желтых бантов больше и нет! - несутся одобрительные возгласы.
   Наши распорядительницы: Зернова, Штоф, Леонова и Грачева тем временем раскладывают сласти и фрукты.
   - Батюшки, точно в рай попала! - вкатываясь, возглашает Ермолаева, с наслаждением поводя носом и полной грудью вдыхая запах шоколада и яблок, пересиливающий все остальные. - Вот где, поистине, благорастворение воздухов! Аромат! Ах! Деточки, миленькие, дайте бомбошечку пососать! - молит она. - Бомбу, бомбу шоколадную с ликерцем. Полцарства дала б за нее, если бы имела. - Она просительно выставляет свою широкую пухлую ладонь перед Грачевой, как раз в ту минуту раскладывающей на поднос шоколадные конфеты.
   - Как не совестно, в самом деле! Что за ребячество ! - негодует та. - Ведь это ж для гостей, бомб этих и без того очень немного... Что там такое? Кажется, Пыльнева пришла? - Таня стремительно делает несколько шагов к двери; этим пользуется Лизавета, и одна круглая бомба исчезает за ее вместительной, не менее круглой, щекой.
   Но приход Иры, с таким нетерпением ожидаемый Грачевой, лишь померещился ей. Возвращается она раздраженная больше прежнего в то время, как Лиза еще дожевывает бомбу.
   - Как красиво! И как не стыдно? A еще взрослая девушка!
   Покончив с шоколадом, она переходит к вазе с фруктами, торопливо забирая с собой свою пухлую, белую шелковую сумочку с вышитым на ней букетом незабудок.
   - Посмотри-ка, посмотри, чего она там напаковала в свою сумку? Ей Богу, конфет насовала, вот побожусь, a сама обличительные речи говорит, - негодует Шурка.
   - Погоди, сейчас ревизию произведем.
   - А, что? Смотри-ка, смотри! - через минуту снова шепчет она. - Сейчас туда же поехала ветка Изабеллы. А-а?.. Как тебе нравится? Вот противная святоша!
   - Грачева, Грачева, иди скорей! - торопливо зовет ее только что пришедшая Пыльнева. - Только живо!
   Позабыв все на свете, Татьяна торопливо и радостно мчится к обещанному источнику красоты.
   В ту же минуту Шура направляется к забытой сумочке и открывает ее.
   - Так и есть! Чего хочу - того прошу; не мудрено, что бомб мало стало, зато здесь их предовольно. И тянушечки, и виноградик, и пастилка барбарисовая.
   Вдруг, прежде, чем мы успели оглянуться, Шура положила сумочку на стул и грузно опустилась на нее.
   - Так! Теперь кушай на здоровье, милейшая проповедница!
   В первый момент с мешочком будто ничего не произошло, но уже через несколько секунд обнаружились произведенные в ней химические и механические соединения: шоколадные бомбы с ликером, виноградом и пастилой дали такое "тюки-фрюки", что от прежней белизны ее атласа осталось одно смутное воспоминание.
   Едва успела Шура закончить производство всех своих операций, как спохватившаяся Грачева уже бежит за забытым сокровищем. Не видя его на столе, где она оставила его, она растерянно оглядывается.
   - Ты, что, сумочку свою ищешь? - осведомляется Тишалова.
   - Да.
   - A что в ней было?
   - Странный вопрос! - вся вспыхнув, огрызается та. - Что в сумочке обыкновенно бывает? Носовой платок!
   - А, тем лучше для тебя, потому что я, видишь ли нечаянно села на нее, - спокойно и хладнокровно заявляет Шура.
   - Как села?
   - Да так, как обыкновенно люди садятся. Вот она и лежит на том самом стуле.
   Увидав свою злополучную пошетку, поняв, что в ней произошло, a также, что и мы все поняли, Грачева сперва становится совершенно зеленая, потом густо, мучительно краснеет, поспешно выходит из комнаты и идет к ожидающей ее в соседнем, неосвещенном, классе Пыльневой. Там, как оказалось, происходило следующее:
   - Иди же скорей, Грачева, где ты запропастилась? Некогда ведь, скоро начнут, a я тебе говорю, минут пятнадцать пройдет, пока подействует. На, вот, только возьми совсем, совсем немножко на палец и сильно разотри.
   - A блестеть от нее нос не будет? Ведь это жир?
   - Вот глупости, конечно, нет! Наконец, водой потом сполосни. Ну, что, намазала?
   - Да, только ужасно щиплет.
   - Отлично, так и надо, это начинается действие, через некоторое время всю красноту выщиплет.
   - И горит как!.. Ай!.. Нос стал совсем горячий! Вдруг весь вечер гореть будет?
   - Вздор! Вот нетерпеливая! Говорю, надо обождать минут двадцать-тридцать, самое большое сорок. Посиди тут впотьмах, никто, ничего не увидит.
   - Ты раньше говорила, минут пятнадцать-двадцать, теперь уже говоришь тридцать-сорок, - жалобно вопит Таня.
   - У меня в пятнадцать прошло, но y всякого носа, как и y всякого барона, своя фантазия, своя натура. Посиди тут, я скоро опять приду.
   Публика, между тем, начинает постепенно съезжаться. На сцене все приводится в порядок: в буфете идут приготовления к чаю, чтобы потом, когда занавес поднимется, быть свободным и иметь возможность посмотреть происходящее на эстраде.
   - Что это Грачевой нет? - недоумевает Клеопатра Михайловна. - Где же она, наконец? Позовите ее. Раз взяла на себя известные обязанности, так должна добросовестно и выполнить их.
   - Грачева, Грачева, ради Бога иди! Тебя требуют туда сию минуту, что-то, видно, важное случилось, ты необходима! Там и Андрей Карлович, и Клеопатра Михайловна. Скорей! - припугивает ее Пыльнева.
   - Да как же я пойду с таким носом?
   - Да что же с ним?
   - Да все горит.
   - Разве? Не может быть!
   - Право, как огнем горит.
   - A что, мыла?
   - Нет.
   - Так пойди же, помой.
   - Да как же через коридор идти?
   - Ерунда, ничего уже не может быть заметно, это только ощущение осталось, ты на него не обращай внимания. Идем, мойся скорей да и бежим к "Клепке", a то еще неприятности будут.
   Вдруг глазам нашим представляется очаровательное зрелище: робкая, несколько сконфуженная, появляется Грачева; на бледном лице ее огненно-красным пылающим маяком горит нос. Взоры всех невольно сосредоточиваются на этом ярком, блестящем предмете; соответствующие возгласы слышатся кругом; малыши бесцеремонно ей прямо фыркают в лицо.
   - Клюква ягода, клюква! - раздается голосок нашей первой шалуньи, седьмушки Карцевой. Окружающая ее свита малышей заливается звонким смехом.
   Таня делает поползновение достать носовой платок, но, очевидно, рука ее въезжает в клейкое "тюки-фрюки", облепившее его кругом; она выдергивает ее и, прикрыв свой пламенный лик злополучной сумочкой, бегом бежит в умывальную.
   - Господа участвующие, на сцену! - несется голос Елены Петровны, распоряжающейся действующими лицами.
   Я поспешно лечу, хотя не мне начинать, наоборот, мой номер последний в первом отделении.
   Публика почти вся на местах. Вот сидят генералы на синей подкладке - это все наши, учебные. Но есть и на красной - те, кажется, опекуны, почетные попечители и тому подобные. Вот рядом с Сашей Снежиным Николай Александрович, приглашенный мной. В дверях стоят учителя. Вот и Дмитрий Николаевич! Господи, какой он сегодня красивый, в новом, элегантно сидящем на нем, темно-синем с золотыми пуговицами сюртуке! То и дело во всех углах залы мелькает босенькая головка Андрея Карловича, он, по обыкновению, всегда торопится и, действительно, всюду успевает.
   Первое отделение - декламация и пение, второе - сценка из Островского и шествие гномов. Занавес взвивается. Поют, конечно, "Боже Царя храни". Затем в русских костюмах трое малышей изображают "Демьянову уху". У Демьяна и Фоки подвязаны окладистые, рыжеватые бороды, на головах парики в скобку; бабенка в сарафане и повойнике; все они уморительны и читают бесподобно. Публика в восторге, просит повторить. Дмитрию Николаевичу тоже, видимо, нравится: я вижу, он смеется, и лицо y него веселое. Следующий номер - Люба, которая тепло и просто читает "Стрелочника" и заслуживает громкие рукоплескания. Потом поют. Затем опять два очаровательных малыша - "Стрекоза и Муравей"; особенно хороша стрекоза, тоненькая, грациозная, с вьющимися, золотыми волосиками и прозрачными, блестящими крылышками. Их тоже заставляют повторить. Опять поют и, наконец, - о ужас! - я...
   Выхожу, кланяюсь. В первую минуту вся зала, все присутствующие сливаются y меня в глазах; я никого не различаю и боюсь даже увидеть отдельные, знакомые лица; сердце быстро-быстро бьется и, кажется, не хватает воздуху. Я глубоко вздыхаю, перевожу дух и начинаю:

Мечта

Вечер тихий баюкал природу,

Утомленную жизнью дневной,

Лишь по темному, синему своду

Плыли звезды блестящей толпой.

Словно легкой фатой белоснежной

Разубравшись, притихли сады,

И забылося дремою нежной

Серебристое лоно воды.

В этот вечер весенний, душистый,

Беспорочна, светла и чиста,

Красотою сияя лучистой,

Родилася малютка-Мечта.

Родилась от Пучины безбрежной

И от Месяца мягких лучей,

С выраженьем любви безмятежной,

С идеальной красою очей.

И от самой ее колыбели

Про людей ей отец говорил,

О страданьях их звездочки пели,

Ветер жалобы ввысь доносил.

Для того, чтобы скорби, печали

И страдания их утешать,

Из манящей, таинственной дали

Благотворные сны навевать,

Пробуждать задремавшие чувства,

Научить постигать красоту,

Идеалом возвысить искусства,

Месяц ясный послал к нам Мечту.

*

Словно горе людское стыдится

Солнца ярких веселых лучей,

Чтоб тоской иль слезами излиться,

Ждет безмолвия лунных ночей.

Вот тогда, средь уснувшей природы,

Дум никто и ничто не спугнет,

Человек рад забыть все невзгоды,

И Мечта к нему тихо впорхнет.

И улыбкой своей, как зарницей,

Душу, сердце и ум озарит,

Тусклый взор заблестит под ресницей, -

Путь светлей, снова счастье манит!

В уголочек любимый поэта

И в счастливый семейный очаг

Занесет луч надежды и света,

Озарит и холодный чердак.

К музыканту, походкой воздушной,

Незаметно она проскользнет:

Под рукою усталой послушно

Вдохновенный смычок запоет.

Сквозь решетку тюрьмы, как зарница,

Ярко вспыхнув, она промелькнет

И осветит унылые лица,

Пламень веры в сердцах их зажжет.

От улыбки ее светозарной

Много горьких забыто минут,

И за призрак ее лучезарный

Жизнь иные порой отдадут.

*

Грезой чистой великий мыслитель

Искру правды в сердцах зарождал,

A суровый, жестокий гонитель

Их на муки и смерть посылал.

За идею любви и смиренья

И за веру в Страдальца-Христа,

За святые слова всепрощенья

Злые пытки смыкали уста.

И в такие минуты малютка

Ужасалася роли своей,

Становилось ей жалко и жутко

Погибающей массы людей.

Опускались лучистые крылья,

И слезинки текли по лицу

От сознанья вины и бессилья,

И малютка спешила к отцу.

Говорила ему про мученья,

Где невольной причиной она,

Про тревогу свою и сомненья,

Состраданьем горячим полна,

Но старик с убежденьем ответил:

"Не грусти! Ради цели святой

Умирать - им покажется светел

Миг последний прощанья с землей.

Людям в мире туманном и мглистом

Хоть минуты забвенья давай,

На пути их тяжелом, тернистом,

Яркой молнией мрак освещай.

Если ж люди порой погибают

Жертвой светлой и чудной мечты,

Верь, над миром зато засияет

Солнце Правды, Любви, Красоты".

Заискрились вновь скорбные глазки,

Прояснились малютки черты,

И опять свои песни и сказки

Она шлет в мир тревог, суеты,

И опять будет души скорбящих

Теплой лаской своей согревать,

Рядом ярких фантазий блестящих

Мрачный жизненный путь освещать.

   Вначале голос y меня дрожал, в груди сдавливало дыхание, я боялась, что совсем остановлюсь, но это продолжалось лишь на первых строках. Мало-помалу, сердце перестало бить тревогу, голос зазвучал сильно, я сама почувствовала, что говорю хорошо. В зале так тихо-тихо, все сосредоточенно слушают; это сознание еще больше приподнимает меня. Набравшись храбрости, я дерзаю даже разглядывать ближайшие лица. Вот милый Андрей Карлович; он доволен, это сразу видно. Синие, красные и черные (штатские) - генералы и не генералы тоже одобрительно смотрят. Но меня больше всего интересует происходящее y ближайшей правой двери. Дмитрий Николаевич по-прежнему стоит на своем месте и внимательно, не отводя глаз, смотрит на меня. Лицо y него такое хорошее-хорошее. На одну секунду глаза наши встретились, и от его светлого, ласкового взгляда вдруг так радостно сделалось y меня на сердце. Я чувствовала, как голос мой становился глубже, звонче; я вкладывала всю свою душу в это стихотворение, хотелось как можно лучше прочитать, чтобы понравилось ему, Дмитрию Николаевичу, чтобы услышать похвалу от него, увидеть его улыбку.
   Я кончаю. Громко, дружно, как один человек, хлопает вся зала. Мне страшно хорошо, весело так, все сияет во мне. Я кланяюсь еще, еще и еще. Но вот Андрей Карлович делает мне призывный жест; я поспешно спускаюсь к нему с эстрады. Он не один, рядом с ним высокий, красивый, синий - наш учебный - генерал, как оказалось, попечитель; около них еще несколько превосходительств, разных цветов.
   - FrДulein Starobelsky! его превосходительство желает познакомиться с вами.
   Я, удивленная, вероятно, с очень глупым видом, делаю глубокий реверанс. Но тут совершается нечто, пожалуй еще невнесенное в летописи гимназии: с приветливой улыбкой попечитель протягивает мне руку:
   - Прелестно, очень мило, с большим удовольствием прослушал. Не зарывайте же данного Богом таланта. Вам еще много учиться? Вы в котором классе?
   - В этом году кончает, кандидатка на золотую медаль, - радостно, весь сияющий, вворачивает словечко и Андрей Карлович.
   - Уже? Вот как! Очень рад слышать это. Ну, желаю всего хорошего и в будущем. - Снова, протянув руку и приветливо поклонившись, попечитель обращается к своему соседу слева. Разговаривая, он все время чуть-чуть откидывал вверх свою красивую голову, хотя, собственно, принимая во внимание его и мой рост, существенной надобности в этом не ощущалось, но, говорят, он астроном и, вероятно, по привычке иметь дело с небесными светилами, тем же взглядом взирает и на нас, земную мелюзгу. Я страшно польщена; более чем когда-либо в жизни y меня от радости спирает в зобу дыхание. Милый Андрей Карлович доволен не меньше меня.
   - Поздравляю, поздравляю от души! - Он тоже протягивает мне свой пухлый, толстый "карасик".
   Какой-то военный генерал говорит мне любезности, другой, штатский, старичок со звездой тоже. Я кланяюсь, благодарю и сияю, сияю, кланяюсь и благодарю. От высших мира сего перехожу к обыкновенным смертным. Но я уже начинаю быть рассеянной, мне чего-то не хватает. Боже мой, неужели же не подойдет, ничего не скажет мне он, Дмитрий Николаевич? Я обвожу глазами всю залу, его нигде нет. "Что же это?" - уже тоскливым щемящим чувством проносится в моем сердце. Я поворачиваюсь, хочу пройти обратно на эстраду, чтобы присоединиться к остальным участвующим, и вдруг вижу его, стоящего в двух шагах за моей спиной.
   - Позвольте и мне поздравить вас с успехом. - Он крепко жмет мою руку. - Смотрите, не гасите же светлую, горячую, яркую искру Божию, вложенную в вас. Сколько вам же самой доставит она радостных, чудных минут, a в тяжелые грустные годины, от которых, к сожалению, никто в мире не застрахован, если, не дай Бог, и y вас когда-нибудь наступят они, сколько отрады, утешения можете вы почерпнуть в заветном тайничке своего собственного "я". Когда y человека есть в душе такое неприкосновенное святое святых, он никогда не обнищает, никогда не протянет руку за нравственной милостыней, - y него свое вечное, неисчерпаемое богатство; еще и другого наделит он, и в другого заронит хоть отблеск своей собственной яркой искорки.
   Голос его звучал все глубже, все горячей, глаза светились, теплые, влажные, лучистые. Я стояла перед ним такая счастливая, такая радостная, какою, кажется, не чувствовала себя еще никогда в жизни. Зато никогда, никогда не забуду я этого голоса, этого взгляда, этой минуты!.. Я молчала и только слушала. Слезы наворачивались мне на глаза, такие блаженные, такие легкие, теплые слезы.
   Точно завороженная, все еще слыша его голос, еще видя лицо его, присоединилась я к остальным. И тут похвалы, поцелуи, восторги. Я слушаю их, улыбаюсь, a слышу другой голос, другие слова...
   Раздается звонок. Начинается второе действие. На сцене фигурирует Ермолаша, сперва одна, потом с маменькой своей, Тишаловой. В ярко-розовом платье, шуршащем и торчащем во все стороны, в допотопной прическе, с сеткой и бархоткой, в громадных аляповатых, старинных серьгах, она уморительна; белая, розовая, пухлая коротышка по природе, в этих накрахмаленных юбках она превратилась в совершеннейшую кубышку; верная себе, она посапывает даже и здесь, - впрочем, это ничуть не мешает, даже, наоборот, лишь дополняет и совершенствует "Липочку". Когда же она, провальсировав нелепо и неуклюже, наконец, пыхтя и отдуваясь, в изнеможении шлепается на стул с возгласом: "Вот упаточилась!" - публика от души смеется.
   Бесподобна была и Шурка в роли ворчливой мамаши-купчихи, журящей свою дочь. "Ах ты, бесстыжий твой нос!" - укоряет она ее, и нет возможности не хохотать.
   Но самое сильное впечатление произвело шествие гномов, это, действительно, было прелестно.
   Среди лесной декорации выделяются гроты, образованные из громадных мухоморов; посредине сцены трон для короля гномов, тоже под мухоморным навесом; наковальни, расставленные в разных местах, - мухоморы; эффектно среди зелени выделяются их ярко-красные в белую крапинку головки. Сцена сперва пуста. Под звуки Эйленберговского марша: "Шествие гномов" и пения хора, где-то далеко раздается едва слышное топанье ног; вот голоса и шаги приближаются, отчетливее, ясней... С красными фонарями в руках появляются маленькие человечки. Одеты все, как один, в темно-серые, коротенькие штанишки, бордо курточки, цвета светлой кожи, оканчивающиеся углом, передники, подпоясанные ремнем, за которым торчат топорики. Громадные, длинные бороды, волосатые парики и поверх них остроконечные колпаки такого же цвета, как передники. Только король выделяется между всеми: во-первых, он самый крошечный, невероятно махонький даже для приготовишки, во-вторых, поверх такого же, как y прочих гномов, костюма на нем пурпурная, расклеенная золотом мантия и золотая зубчатая корона. Его окруженного почетной стражей, усаживают на трон, остальные с пением проходят попарно несколько раз пред его царскими очами через все гроты; получается впечатление громадной, непрерывной вереницы карликов; затем, тоже под музыку, они подходят к наковальням и, чередуясь, бьют своими молоточками в такт; наконец, в строгом порядке, прихватив с должными почестями короля, все уходят; голоса удаляются, слабеют и совершенно замирают. Это было очаровательно, точно в балете; правда постановка этой картины и была поручена нашему танцмейстеру, балетному солисту. Публика четыре раза заставила повторить.
   Все кончено. Нас, участниц, благодарят и ведут поить, кормить, затем мы свободные, вольные гражданки, нас отпускают в публику к друзьям и знакомым болтать и танцевать. Ко мне, конечно, подходит Николай Александрович, говорит всякие приятные вещи, приглашает танцевать, то же делают и другие знакомые.
   Зайдя в буфет, где распорядительницы наши рассыпаются во внимании и любезности перед угощаемой ими публикой, я с удивлением замечаю Пыльневу, тоже разукрашенную администраторской кокардой. Что сей сон означает? A где же Грачева? ее не видно.
   - Ты как сюда попала? - осведомляюсь я.
   - Надо ж было кому-нибудь действовать, "Клепка" за меня и ухватилась, потому Грачева тю-тю.
   - Почему?
   - Да все потому же, из-за носа.
   - Скажи ты мне, пожалуйста, что ты за штуку устроила с ее носом?
   - Ничего особенного. Ты ведь знаешь, как я ее вообще люблю, a тут очень уж я на нее рассердилась, - гадости она стала про тебя говорить...
   - Что именно? - любопытствую я.
   - Бог с ней, не хочется повторять. Ну, a тут как раз нос y нее расцветать начал, мне и припомнилась одна штука. Моя кузина, институтка, рассказывала мне, что y них воспитанницы перед приемом и вечерами всегда мажут щеки какой-то зеленой мазью, это не румяна, вовсе нет, она просто щиплет, от чего щеки на несколько часов становятся необыкновенно розовыми, особенно, если, натеревшись, да еще помыться. Ну, я выпросила y двоюродной сестры этого самого зелья и подрумянила Татьяну. Ничего с ней ровно не случится, за ночь все пройдет, но, по крайней мере, хоть раз в жизни эта милейшая особа получила должное возмездие и позорно бежала с поля брани. Пусть, пусть дома отдохнет, не соскучится, пока опустошит все содержимое своей пошетки.
   Против обыкновения, мне немного жаль Грачеву: y меня самой так радостно, так тепло на сердце, сегодняшний вечер такой чудный, такой необыкновенный; может быть, и Таня ждала чего-нибудь особенно хорошего. Чувство жалости усиливается во мне еще потому, что, как сказала Ира, невольной причиной ее злополучий, до некоторой степени, являюсь я. Но думать не дают, играют вальс, и мы с Николаем Александровичем несемся по нашей громадной зале. Вот Дмитрий Николаевич; ученицы обступают его, упрашивают, очевидно, уговаривая танцевать. Он улыбается, но протестует.
   - Мне крайне неприятно, что я должен совершить акт полнейшей невежливости, отказав даме, но y меня серьезный мотив - я еще в трауре, - поясняет он, соблазняющей его на тур вальса, Пыльневой.
   По ком же он "еще" в трауре? Умер разве кто-нибудь? Но в прошлом году ничего такого слышно не было. Или это все еще по ней, по жене, продолжает он носить его? Значит, все еще болит, все не зажила эта рана? Но вид y него радостный, он все время, разговаривая, улыбается. Мне бы тоже хотелось примкнуть к окружающей его группе, a вместе с тем что-то протестует во мне. Нет, не подойду, может, это ему неприятно, надоедает и он только из вежливости поддерживает разговор. Я не иду; впрочем, и некогда: опять и опять приглашают и кружат меня по зале. Но, танцуя, я все время не спускаю глаз с того места, где стоит Светлов, а, мелькая мимо него, я каждый раз встречаюсь с его ласковыми глазами. Опять громадная радость охватывает меня, сладко щемит и замирает сердце. И кажется, что от этой стоящей y правой стены высокой, стройной фигуры от золотистой бородки, от этого продолговатого, тонкого лица, с высоким белым лбом, с большими, синими лучистыми глазами, - только от них так необыкновенно светла, приветлива и уютна зала, так празднично-ярко сияют электрические рожки, оживлены и привлекательны все лица, озарен светлой радостью и весельем каждый уголок, так переполнено им сердце; кажется, только уйди, исчезни эта фигура, и сразу все потускнеет, потемнеет кругом, станет скучным, вялым, безжизненным. Но фигура не исчезала, весь вечер виднелась она то в. одном, то в другом месте; лишь на минуту теряла я ее из виду, чтобы, как с неожиданной, дорогой находкой, снова встретиться взором с этими ясными, чудными глазами. Даже сквозь сон все казалось мне, что я вижу их, что глубоко-глубоко в сердце глядят они мне, и так радостно, блаженно, так сладко замирало оно...
  

Глава XV

Последние дни. - Прощальный "бенефис". - Заутреня.

   Время мчится с невероятной, ужасающей быстротой; в недалеком будущем начнутся экзамены; повторяется курс, размечаются программы по билетам. В этом году, как, впрочем, всегда в выпускном классе, экзамены ранние. Это пугает и огорчает мёня, то есть, конечно, не сами испытания, не боязнь их, a сознание, что они так страшно близки и что они последние. Как буду потом существовать я без моей дорогой гимназии, к которой я приросла душой, без всей ее милой обстановки, без тех, кто так дорог и близок, кто составляет суть и интерес моей жизни? Я прямо-таки представить себе этого даже не могу. Что буду делать я? То есть, фактическое дело, конечно, найдется: стану учиться дальше, поступлю на педагогические курсы. Это вопросы решенные, я много и долго размышляла над ними. Впервые заставила меня крепко призадуматься в этом направлении она, моя умная, чудная Вера. Какое счастье, что мы встретились, сошлись с ней! Сколько мыслей, сколько работы голове и сердцу задала она мне. Глубокую правду высказала она: слишком ровно и безмятежно текла моя жизнь, слишком счастлива была я, a потому и слишком поверхностна, не достаточно вдумчива. Я любила, жалела людей, всей душой готова была помочь при виде их скорби, но много ли, не вглядываясь, не ища, можно заметить? Разве люди так легко и свободно делятся своим горем, особенно не внешним, - каковы бедность, неудачи, болезни, - a затаенными, душевными горестями? Разве раскрывают они перед каждым свое сердце? А, между тем, действительно, - и тут глубоко права Вера: "без слез нам горе непонятно, без смеха радость не видна". Разве задумывалась я, внимательно вглядывалась, хотя бы в своих подруг по классу?.. Разве задавалась вопросом, какова их жизнь там, дома? Одни беднее, другие богаче, одни лучше одеты, другие хуже. Жаль бедных, что они не могут иметь того или сего - и только.
   Впрочем, y нас даже и нет почти таких. Да, y нас, в нашей гимназии, но ведь это не весь мир. A в других?.. Да везде, всюду, в каждом доме, в любой квартире! Какой, быть может, дорогой ценой покупают многие, как и Вера, возможность учиться? Ценою скольких жертв, скольких лишений. A мало есть таких, которым и вовсе недоступна их мечта, которые тщетно и горько плачут от сознания недостижимости своего заветного желания, такого хорошего, такого благородного желания. Какие это должны быть серьезные, сильные, любознательные, глубокие натуры! Как много, в свою очередь, могли бы они принести пользы окружающим! Конечно, Ломоносов, Никитин, Кольцов, Кулигин, - все эти выдающиеся личности, я знала про них, читала, но читать и видеть не то же самое. Только когда я заглянула в самую жизнь Веры, только тогда призадумалась я душой. Кто знает, сколько еще таких жизней разбросано кругом нас, беспомощно забито в холодных темных углах. Что сделать? Чем помочь? Как дать возможность этим бедным детям дотянуться до того яркого огонька - ученья, который так маняще мерцает им вдали? Что могу сделать, например, я, лично я? Только один исход, одну возможность вижу я: окончить педагогические курсы и тогда своим уменьем, своими знаниями пойти навстречу всем этим благородным маленьким существам. Ведь найдутся же добрые люди, которые тоже откликнутся на мой призыв, подадут мне руку, тогда мы сообща устроим бесплатную гимназию, будем давать и частные уроки, делиться своим научным запасом со всеми ищущими и нуждающимися в нем. Господи, какое это было бы счастье поставить на дорогу, на широкую, светлую дорогу всех этих несчастных, стоящих на распутье!! Вообще, заниматься с детьми, с этими милыми малышами, - это такое громадное удовольствие. Да, дело, конечно, будет, много его найдется, если же я говорю: "что будет со мной на следующий год?" - то задаю этот вопрос в чисто эгоистическом смысле: больно и жутко при мысли оторваться от тех, к кому привязался всей душой, всем существом. Ну, как не видеть больше Дмитрия Николаевича? Теперь только и живешь мыслью: "Да, ведь сегодня его урок!.." затем готовишься к нему, потом опять урок, a тогда?.. Все чаще и чаще с грустью возвращалась я к этой мысли за последнее время, и вдруг, на днях, блеснула радостная надежда, что-то замерцало вдали. Я сейчас упомянула о Вере. Вот что еще глубоко огорчает меня: выздоровление ее не движется вперед, наоборот, последнее время силы опять ослабели, вес убавился. Но какое счастье, что сама она бодро смотрит вперед и по-прежнему верит в крымского чародея-целителя. Дал бы Бог!
   Однажды Дмитрий Николаевич не пришел на урок во второй класс, и по гимназии разнеслась молва, будто он в этот день защищает при университете диссертацию. За проверкой пущенного слуха мы обратились сперва к Клеопатре Михайловне, затем к самому Андрею Карловичу, который подтвердил его. В классе поднялась суматоха.
   - Ура! Светлов профессор! Ура! Светлов Brodfresser! - в исступленном восторге поет Тишалова, сопровождая сей очаровательный мотив грациозной пляской, очевидно, позаимствованной ею каким-нибудь счастливым случаем от жителей горячей Индии.
   - Господа, надо поздравить Светлова!
   - Пошлем ему букет цветов, - советует Ермолаева.
   - Вот идея?! Что он барышня, что ли? - протестуют голоса.
   - Ну, так венок, - предлагает Ира.
   - Еще лучше, точно покойнику! - негодует Сахарова.
   - Почему же непременно покойнику? Венки подносят и артистам, и героям, и победителям. Раз Дмитрий Николаевич убедил, то есть красноречием покорил, одержал верх над своими противниками, значит, он и есть победитель; следовательно, венок будет вполне уместен, - защищает Пыльнева свой проект.
   - Что же, пожалуй, правда!
   - В самом деле!
   - Так решено - венок!
   Затем наступают длиннейшие диспуты относительно цвета ленты и, наконец, еще более пространные, касательно надписи. Многие непременно настаивают на слове "дорогому", другие требуют "любящих учениц"; решено, наконец, остановиться на розовой ленте, как наиболее удачном сочетании этого цвета с зеленью лавровых листьев, a надпись изобразить следующую: "Глубокоуважаемому Дмитрию Николаевичу от искренно преданных, счастливых его успехом, учениц".
   Немедленно после уроков депутация из четырех человек, в число которых попала и я, была отправлена в цветочный магазин и за покупкой ленты. Таким образом в тот же вечер лавры были доставлены на квартиру герою дня.
   Как страстно хотелось мне еще и от себя одной послать ему хоть малюсенький цветочек, написать несколько простых, искренних, теплых слов... Но, конечно, желанье только желаньем и осталось, - подобной вещи я никогда не позволила бы себе, да и ничего, кроме вполне справедливого осуждения, это не могло бы вызвать со стороны Дмитрия Николаевича. Итак, пришлось удовольствоваться слабым утешением, что в общем нашем презенте "и моего хоть капля меда есть".
   Радостный, приветливый, растроганный нашим вниманием, пришел на следующий день Светлов, тепло и задушевно благодарил нас.
   - Значит, на будущий год вы уже здесь преподавать не будете? - спрашивает кто-то.
   - Вероятно, нет.
   - Ай, как жаль! - раздаются с Ермолашей во главе возгласы некоторых, не освоившихся еще с мыслью, что на будущий год их самих не будет больше в гимназии.
   Светлов улыбается.
   - Но ведь лично вам это должно быть все равно, я же, наоборот, надеюсь встретиться со многими из этого выпуска еще и в высшем учебном заведении, так как возможно, даже весьма вероятно, что меня назначат читать лекции именно на одни из женских курсов.
   - Я поступлю!
   - Я непременно пойду!
   - У меня это давно решено! - несется со всех сторон класса.
   Боже, сколько ученых женщин прибавится в России, благодаря профессорству Светлова!
   Вот тот светлый огонек, который озарил мне, казавшийся прежде таким неприветливым, будущий год.
   - Хорошо, все-таки, что Дмитрий Николаевич только что сам сдавал экзамен: небось, тоже потрухивал, по крайней мере к нам добрее и снисходительнее относиться будет, a то до этого верно успел забыть, каково дрожать в ученической шкурке, - делает глубокомысленный финальный вывод всегда практичная Ермолаша.
   - Господа, Господа! Открытие! - увы! Запоздалое, - с обычной зычностью трубит наша иерихонская труба, Шурка. - Вот, поистине, век живи, век учись, и дураком умрешь. Так и мы: целехонький год просидели в этом классе, и ни одной-единой душе в голову не пришло, какими скрытыми сокровищами он снабжен. И по сие время не знали бы, не закатись мое кольцо под шкаф. Достать - никак, отодвинули эту желтую громаду, a за ней-то, голубушкой, дверь, и ключ торчит. Открыли, освидетельствовали - выход прямехонько на лестницу. Эх, кабы вовремя знать! Не пришлось бы Лизавете пыхтеть и дрожать за доской на двух стульях, не было бы крайности и нам, бедняжкам, трястись пред хладными взорами Антоши: нырнул между шкафом и дверью и как y Бога за пазухой. Вот обида! Надо хоть грядущим поколениям сообщить, когда-нибудь в страдную минуту добром нас, грешных, помянут. A все-таки обидно...
   - Нет, не могу, - через несколько времени возвращается она к прежней теме. - Дети мои милые, послушайтесь вы меня, старухи, грех счастье упускать. Мы-таки используем дверцу эту, провались я, Шурка Тишалова, на всех экзаменах, если не используем. Душечки, миленькие, устроим Клеопатре последний бенефис на прощанье: исчезнем из класса, как одна душа! Вот потеха будет!
   Долго уговаривать не приходится; проект принят большинством голосов, как выражаются в Государственной Думе; при продолжительных и сильных прениях обсуждаются только детали. Исполнение отложено до первого удобного случая. A он недолго заставил ожидать себя. На очереди урок физики.
   - Mesdames! (Дамы!) Приготовляйте книги, тетради и стройтесь в пары; как только я приду, сейчас и спустимся в физический кабинет, - распоряжается Клеопатра Михайловна, стоя на пороге класса, после чего возвращается в коридор продолжать недоконченный разговор с Ольгой Петровной.
   - Господа, действуем! Теперь, пока Клеопатры Михайловны нет, - подзадоривает Шурка. - Вот эффект будет! Сама тут же в двух шагах, a мы тю-тю!..
   Поднимается шум и возня. - Mesdames (Дамы!), тише, ведь в других классах уже уроки идут, - снова на одно мгновение появляется классная дама и, закрыв - о прелесть! - двери, остается все с той же гигиеншей по ту их сторону. Класс чуть не умирает от смеха, но тишина строго соблюдается, так как шум погубит всю затею. Без особых усилий отодвигают пустой шкаф и, как мыши, одна за другой, бесшумно ныряют на лестницу; двое остаются в углублении стены; на их обязанности лежит, во-первых, сзади за ножки притянуть обратно шкаф, во-вторых, донести обо всем, что будет происходить; остальные бесшумно спускаются парами по черной лестнице до самого низа, подгоняемые страхом и свежим воздухом, бегом летят через двор, благополучно проникают в парадный подъезд, в идеальнейшем порядке и безмолвии поднимаются в первый этаж, так же чинно и благонравно занимают места в физическом кабинете.
   В пустующем классе в то же время разыгрывается следующее: Клеопатра Михайловна приоткрывает дверь:
   - Ну, господа... - вдруг, пораженная, она останавливается. - Господи! Что же это? Где они? - от избытка чувств громко выражает она свое изумление. - Что же я, с ума, что ли, схожу? - Она возвращается в коридор.
   - Андрей, вы не видели, первый Б не проходил тут? - обращается она к метущему залу швейцару.
   - Никак нет, не видать было, разве, может, пока я тот конец прибирал.
   Клеопатра опять входит в класс, - учениц не прибавилось: кроме трех невидимок соглядатаев, укрытых в дверной нише, - ни души.
   - Но ведь не сквозь землю ж они, все-таки, провалились? - продолжает она свой монолог.
   - Елена Васильевна, вы не видали моего класса, - атакует она проходящую мимо классную даму первого А.
   - Да, видала. Сидят в физическом кабинете. A что?
   - Неужели там?
   - Ну, да.
   - Непостижимо! Понимаете, стояла в двух шагах от закрытой двери, разговаривала с Ольгой Петровной, вот на этом самом месте, никто не открывал дверей, никто не выходил, a учениц в классе - ни одной. Прямо даже неприятно, точно наваждение какое-то.
   - Полно, какое там наваждение, просто заболтались и не заметили.
   Но "Клепка", все же смущенная странностью явления, вся в красных пятнах, точно муаровая, спускается вниз в физический кабинет.
   - Скажите, пожалуйста, каким образом вы прошли? - допытывается она после урока.
   - Как всегда, Клеопатра Михайловна.
   - Как же я могла вас не заметить?
   - Разве вы нас не видели? Вот странно! - удивляются все. - Еще мы на сей раз, против обыкновения, так шумели, я все шикала, - поясняет Ира.
   Но душа Клеопатры Михайловны продолжает пребывать в полном смятении: прощальный бенефис произвел свое действие.
   Вот настал и последний учебный день. Последний!.. Мне грустно произносить это слово... Было так хорошо!.. Может быть, и дальше жизнь потечет светло и ясно, но эта, здешняя, больше не возвратится; умерл

Другие авторы
  • Аникин Степан Васильевич
  • Гливенко Иван Иванович
  • Кречетов Федор Васильевич
  • Чапыгин Алексей Павлович
  • Ростиславов Александр Александрович
  • Анненков Павел Васильевич
  • Зайцевский Ефим Петрович
  • Омулевский Иннокентий Васильевич
  • Щепкина-Куперник Татьяна Львовна
  • Кони Анатолий Федорович
  • Другие произведения
  • Суворин Алексей Сергеевич - Переписка А. П. Чехова и А. С. Суворина
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - О завтрашней поэзии
  • Мопассан Ги Де - Сын
  • Жуковский Василий Андреевич - Наль и Дамаянти
  • Сологуб Федор - О врожденных и приобретенных свойствах детей как зачатков преступности взрослых. Ив. Гвоздева
  • Барро Михаил Владиславович - Фердинанд Лессепс. Его жизнь и деятельность
  • Татищев Василий Никитич - История Российская. Часть I. Глава 2
  • Дьяконова Елизавета Александровна - Дневник русской женщины
  • Мольер Жан-Батист - Мизантроп
  • Голлербах Эрих Федорович - Максимилиану Волошину
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 313 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа