Главная » Книги

Крашевский Иосиф Игнатий - Последний из Секиринских, Страница 5

Крашевский Иосиф Игнатий - Последний из Секиринских


1 2 3 4 5 6

, у пояса висела сабля, которую он называл ножиком, а под рукой он держал небольшой узелок, который положил у двери. Он отрекомендовал себя, что он оседлый обыватель земли Вышгород-ской; потом сел тихо в уголке, окинул взглядом двух атлетов и, сложа руки, принялся прилежно рассматривать потолок. Что касается до господ Урбана и Филоктета, то они приветствовали его учтиво и даже дружески.
   На столе явился мед, а с ним вместе вошла четвертая фигура, смеясь и кивая головой. Это было нечто очень живое, одетое кургузо, с претензией на щегольство и молодость. Рыжий хохол его торчал вверх, усики туда же, в ухе сережка по-немецки, сабелька на позолоченных ремешках; пестрый пояс был свернут затейливо, чтобы скрыть протертые места, сапожки были старые, но красного сафьяна. Маленький, проворный, веселый, егомосць пан Афанасий Байдуркевич был уже не трезв, потому что от него так и разило запахом водки, лука, пива, а нетвердый выговор обнаруживал, что в голове его слишком сильно играет воображение.
   - За особенную честь и сердечное удовольствие считаю, - начал он, - служить пану такого громкого имени. Меня прислал достойный Адам Панцеринский, и я пылаю нетерпением быть вам полезным, а если есть стаканчик, так я бы попросил меду.
   Стаканчик нашелся по необходимости, и учтивый пан Урбан вместе с размашистым Филоктетом и со смиренным Углем присоединились к нему, чтобы пить за здоровье Секиринского. Скоро все четверо единодушно согласились в мнении, что и закуска не была бы делом лишним. Подана была и закуска, но оказалась такою соленою, что надобно было возобновить возлияние. Наступила и ночь, а господа приятели все еще толковали, сидя за столом, и всего больше о Вихулах и себе самих. Один только пан Уголь молчал и сидел со сложенными руками и поникшей головой, но очередь наблюдал добросовестно и не допускал товарищей забывать себя. Собеслав мало принимал участия в разговоре, но многое узнал из разговоров своих приятелей о местных взаимных отношениях шляхты, которые были ему совершенно неизвестны.
   Утром после завтрака, о котором не нужно было напоминать честной компании, шляхта должна была ехать с Собеславом в Чер-чицы; не исключая Угля, который не сделал шага из квартиры, и учтивого Урбана, который также не оставлял Собеслава ни на минуту, остальные разошлись по своим надобностям. Филоктет, заняв талер, отправился на короткое время к какому-то приятелю, а Афанасий пошел любезничать с шинкаркою, которая жила напротив, и возвратился только к полудню. Двое первых сели на лошадей: Филоктет обещал догнать их, а Байдуркевич присоседился к Собеславу в бричке и привязал к ней свою клячу под предлогом, что вчера натер себе о седло ногу.
   Такою кавалькадою двинулись они с места после обеда и вечером достигли Кошачьей-Горки. Тут естественно надобно было отдохнуть, потому что конные приотстали, а Байдуркевич советовал обождать их, чтобы ночью было безопаснее ехать его патрону, которого он занимал между прочим разными рассказами и пугал могуществом Вихула, по-видимому для самого его довольно страшным.
   Они вошли в избу, в которой сидел еврей у печки, еврейка за столом и какой-то мужик у порога. Мужик очень пристально всматривался в приезжих, потом вышел из избы, осмотрел со всех сторон повозку и лошадей и бегом пустился в лес. Это не ускользнуло от внимания Собеслава. Он шепнул на ухо Байдуркевичу, чтобы он держал ухо востро, но сквозь сумерки не заметил, как тот побледнел и задрожал. На беду отставших по дороге все еще не было, а на Филоктета трудно было и рассчитывать, потому что по общему мнению он разве через полчаса должен был присоединиться к своим товарищам.
   Собеслав скоро заметил по некоторым маневрам Бандуркевича, что от него не следует ожидать большой помощи, и решился, по-ложась на волю Божию, обождать в корчме, пока, наконец, подъедут пан Урбан и смиренный Иосафат.
   Начинало уже быстро темнеть. Байдуркевич, жалуясь на зубную боль, лег в бричке и зарылся в сено на самое дно. Собеслав, посвистывая, прохаживался перед лошадьми и время от времени заглядывал в корчму.
   Вдруг на Секиринской дороге показалось два всадника. Они ехали быстрым галопом; прискакав на тяжело дышащих лошадях, огляделись вокруг и слезли на землю. Лица их были сердиты, взгляды задорны, голоса громки. Вошли они в избу, пошептались с евреем, вышли опять и, остановясь перед навесом, посматривали с нетерпением на дорогу, ведущую в Секиринок; изредка они посмеивались и потирали руки, как люди, готовящиеся к приятному занятию. Байдуркевич лежал в бричке и стонал.
   - Не отправиться ли нам далее? - проговорил он. - Они догонят нас.
   Собеслав ничего не отвечал.
   - Что, брат свистун, - сказал один из приезжих, - куда тебя Бог несет?
   - Куда глаза глядят! - отвечал Собеслав. - А вас, господа мародеры, куда?
   - Навстречу твоей милости.
   - Ну, так и ладно! - сказал Секиринский. - А что вам от меня надо?
   - Мы хотели узнать, долго ли твоя милость будет кормить лошадей у Кошачьей-Горки.
   - Сколько захочется.
   - А если бы нам захотелось, чтобы твоя милость не кормила здесь?
   - Что же делать? Не всем одно и то же нравится.
   Байдуркевич шепнул из брички:
   - Не задирайте их, пока наши не подъедут. Я слышу уже топот.
   - Этот топот на Секиринской дороге, - сказал ему потихоньку Собеслав, - приготовься.
   - О, если бы вы знали, как у меня болят зубы!
   Собеслав опять обратился к забиякам.
   - Панове братья, - сказал он серьезно и с важностью, - вы ищете предлога для ссоры?
   - Почему же нет, когда представится удобный, - отвечали они со смехом.
   - Что же вы называете удобством? Пятерым на одного, что ли? По-разбойничьи?
   Шляхтичи очевидно смешались, но один тотчас оправился.
   - Что ты нас считаешь буянами? Что ты за человек?
   - Ты знаешь, кто я, как и я знаю, кто вы.
   - Например?
   - Приятели Вихулы.
   - Сразу попал. Врасплох его не захватишь. Удалый парень. Так ты, мосци-пане, знаешь, что мы от тебя желаем?
   - Как нельзя лучше, только это ни к чему не приведет.
   - Не приведет? А как мы тебя хорошенько потреплем?
   - Попробуйте!
   Но шляхтичи, не пробуя, все поглядывали на дорогу в Секи-ринок, откуда с каждым шагом яснее и яснее слышался топот лошадей. Наконец, прискакали четыре всадника под предводительством Ксаверия, у которого была на лбу повязка.
   - Вставай и берись за саблю! - сказал Собеслав Байдурке-вичу.
   Нечего было делать. Пан Афанасий медленно вылез из брички, ощупал свою сабельку и неохотно поместился за спиною Секирин-ского, повторяя ему шепотом:
   - Не торопись, пока не подъедут наши.
   Но совет был напрасен, потому что приезжие окружили Собеслава, обнажив сабли с криком:
   - А ну, разбойник! А ну, Секира, а ну трутень!
   Собеслав, не теряя присутствия духа, прислонился к бричке и, обнажив свою саблю, стоял твердо, как стена.
   - Мосци-панове! - сказал он. - Если вы шляхтичи, а не разбойники, и имеет против меня что-нибудь, то я готов каждому из вас служить поочередно, но только как следует, по одиночке, а не отбиваться от вас, как от стаи волков.
   - А! Он еще бранится.
   И все подняли сабли, как будто хотели разрубить его на части, а между тем Вихула кричал:
   - Отхлестать его плашмя, отхлестать его!
   Байдуркевич, приняв во внимание зубную боль и неравенство сил, спрятался под бричку и уже думал как бы удрать незаметно в лес.
   Поднялся страшный крик с целью застращать Собеслава, но тот, несмотря на свою бледность, стоял непоколебимо.
   - Хочешь спастись от смерти? - закричал Ксаверий. - Подпиши отречение от Секиринка и убирайся к черту!
   Секиринский в ответ на это только засмеялся.
   - Что? Нет? Так мы тебя по кускам разнесем на саблях!..
   - Что будет, то будет, - сказал Собеслав.
   И едва произнес он эти слова, как на него посыпались сабельные удары. Один из нападающих сильно ранил его в плечо, рука его опустилась, глаза сомкнулись, и он упал без чувств. Но в ту же самую минуту прискакали Урбан и Иосафат. Увидя их, и Байдуркевич вылез из-под брички и начал кричать и размахивать саблей.
   Приятели Вихулы, застигнутые врасплох неприятелями и испугавшись своего подвига, потому что считали Собеслава мертвым, вскочили на коней и разъехались, кто куда попал.
   В это время прискакал и Уголь.
   - Ого, - крикнул он, - есть работа!
   - Была да ушла, - отвечали ему. - Наш принципал ранен. Положить его в бричку. Дайте сюда водки. Эх, народ, остались назади, а тут на него напали, пан же Байдуркевич спрятался под бричку.
   - Кто? Я под бричку!? - крикнул тот пронзительным голосом. - Я! Посмотрели бы вы, как я тут рубился. Но пятеро на двоих не шутка! Кажется, я где-то ранен.
   - В спину, - сказал Уголь, - который из смиренного и молчаливого превратился в забулдыгу.
   Байдуркевич хотел обидеться, но Филоктет закричал:
   - Циумпердо! Молчи, да помоги положить пана Секиринского в бричку. Давайте сюда перевязку.
   Байдуркевич хлопотал около раненого больше всех и уверял, что разбойники не ушли без ран; он даже хотел показать товарищам саблю, но тут же вспомнил, что в темноте они не заметят на ней следов крови.
   - Покажешь на кухне у пана Корниковского, - прибавил к общему удовольствию смиренный Уголь и опять жестоко обидел смиренного Байдуркевича.
   Осмотрели у Собеслава раны. Самая тяжелая была нанесена в плечо; прочие можно было считать царапинами. В тот век шляхта умела лечить раны. Обмыли и перевязали их не хуже военного лекаря, а потом двинулись к Черчицам. Но ехать быстро было невозможно, и едва на рассвете бричка достигла деревни пана стольника.
   Стольник, пробужденный от утреннего сна, вышел с палкою в руке на крылечко, навстречу Собеславу и, посмотрев на его товарищей, из которых каждый представился ему на свой манер, заключил, что если эти гости только подольше останутся в Черчицах, то кладовая и пивная опустеют.
   За лекарем посылать не было надобности, потому что Яков, старый слуга Корниковского, некогда воин, умел лечить раны, как нельзя лучше. Итак, Собеслава отнесли в его комнату и уложили на постель. Учтивый Урбан очень тонко намекнул, что не мешало бы перекусить: все подтвердили его мнение хором, и пан стольник повел гостей в столовую.
   Байдуркевич, окинув еще при въезде на двор глазами молоденькую дочь ключницы, уже подкрадывался за нею в погреб, напевая ей нежности, Урбан и Филотет храбро рассказывали хозяину все подробности печального происшествия, а Уголь сидел молча и, сложа руки, покачивал головою во время рассказа своих товарищей.
   Между тем Вихула с своими приятелями радовался, что отомстил врагу за свою полосу на лбу. Он не боялся судебного следствия, потому что в то время в Польше подобные ему люди имели много средств уйти от кары закона. Что-то, однако ж, его тревожило, и он до тех пор не успокоился, пока не залил своего волнения доброю мерою вина.
   На другой день утром о нападении Вихулы на Собеслава узнали везде, в том числе и в Черске. Этого только и нужно было Панцеринскому. Нападение на путешественников ночью, насилие, разбой - все эти слова запестрели на его бумагах, и следствие началось со всею торжественностью. Между тем иск об имении пошел своим порядком. Адвокат с большим искусством изложил права Секиринского и его убытки, между которыми важную роль играл жилой дом, разрушенный Вихулами, так что Секиринский, вступая во владение деревнею, должен был еще требовать от ее владельцев 30000 злотых, не считая судебных потерь и убытков.
   Вихулы только тогда узнали о быстрых действиях Панцеринского, когда уже приговор висел над ними и их вызывали к ответу. Захваченные врасплох, они совершенно растерялись и, не явясь сами к ответу, не успели никого уполномочить, так что в первой инстанции дело было решено в пользу истца. Испугавшись этого решения, они выбрали своим адвокатом старого немца Вахлера, давно уже поселившегося в Мазовии. Вахлер в свое время был действительно славным юристом, но теперь состарился, потерял зрение и больше проповедовал о своих давнишних успехах, нежели создавал новые. При всех его стараниях Секиринский выиграл тяжбу и во второй инстанции.
   Тогда Вихулы увидели, что им приходится плохо, тем более, что им угрожала ответственность за насилие и рану, и прислали к Собеславу переговорщиков, склоняя на мировую. Они уступали часть деревни, только бы не платить денег за владение ею, за протори и убытки и освободиться от ответственности за нападение на Секиринского.
   Собелав, уже выздоровевший, отвечал, что он заключит мировую только в том случае, когда они уступят ему весь Секиринок, зачислив его претензии в уплату их претензий и приняв от него за свою часть деревни известную сумму денег. В таком только случае он соглашался прекратить иск за нанесенные ему раны и оскорбления.
   - Лучше пойти по миру, чем согласиться на такую мировую! - отвечали Вихулы на это.
   - Так и пойдете, - хладнокровно отвечал Собеслав.
   Поданы были апелляции в высшую инстанцию суда. Панцеринский отправился в Люблин, а Собеславу наказал сидеть в Черчицах. Приятели не покидали его, кроме Байдуркевича, от которого стольник нашел средство как-то ловко отделаться. Вихулы поехали также в Люблин и повезли с собой Вахлера; но дела их шли плохо. Все говорили им, что они должны будут отступиться от Секиринка и, сверх того, отвечать за нападение.
   Вихулы увидели, наконец, что пришла беда и теперь уже невозможно будет увернуться от правосудия, как это они думали на первых порах, пока дело не выходило из околотка, и прислали в Черчицы своего родственника Валинского с последними условиями. Панцеринский, с своей стороны, отправил нарочного к пану Собеславу с письмом, в котором давал ему наставления, что можно и чего нельзя взять с противников. Стольник также был на стороне мировой, потому что боялся, чтоб кто-либо из врагов Собеслава не узнал тайны о его торговле, что оттолкнуло бы от него всех приверженцев, не исключая и самого адвоката.
   Побежденные на суде, Вихулы соглашались уступить Собеславу свою часть деревни за небольшую сумму, лишь бы он прекратил свой криминальный иск. Собеслав принял эти условия, и пан Валинский полетел в Люблин. Процесс был остановлен, и Ксаверий выехал на место для окончательного подписания мировой и отдачи имения.
   Скоро после этого события пан Собеслав, Секира-Секиринский вступил во владение отцовскою деревней и послал кибитку за Доротой. Через несколько дней Дорота была уже на родине. Как здесь все изменилось! Не было старого дома. Срублено было множество памятных ей столетних деревьев, проложены новые тропинки, перемешаны дороги, деревенские постройки покривились, постарели, а многие совсем обрушились. Доброй служанке казалось, что она найдет каждый предмет на своем месте, как будто она вчера только отсюда уехала; но тут почти ничего не осталось прежнего. Люди вымерли, деревья свалились, постройки обрушились, и немногие из жителей даже их помнили. Мало нашлось людей, с которыми она могла бы поговорить о прежних порядках и о старых господах своих. Но, несмотря на все это, она была счастлива и живо припомнила себе былое, бродя по заросшим уже травою возвышениям, обозначавшим место старого дома Секиринских.
   Дом, из которого выбрались Вихулы, совсем ей не нравился; она советовала пану Собеславу, выстроить новый; но ему и без того было довольно дела. Знакомые и незнакомые, узнав о Секиринском, которого уже провозгласили богачом, хотя он далеко не был им, приезжали один за другим засвидетельствовать свое почтение новому соседу. И стольник притащился также в своему питомцу. К счастью, он застал Собеслава одного, а то не выдержал бы старик и непременно разболтал бы свою тайну при взгляде на развешанные по стенам знакомые ему портреты и родословное дерево - предмет вечных рассказов покойного скарбниковича.
   - А, - сказал он, прослезившись, - все это прекрасно; но что, когда бы вы, мужи, воскресли и спросили бы пана Собеслава, чем ты купил все, что ты теперь имеешь?
   Секиринский покраснел.
   - Вечно у вас ваши давнишние подозрения, пан стольник!
   - Ах, если бы ты только знал, как это грызет мою душу, ты же обвинял бы меня, что я иногда скажу слово одно, другое. У меня это, как камень, лежит на совести: я был твоим опекуном и допустил тебя до этого.
   - До чего же, пан стольник?
   - Опять! Отпирайся, сколько хочешь, а я хорошо понимаю и твое странное поведение в Люблине и как ты приобрел эти деньги. Горькими слезами я их оплакиваю. Надо же мне на старости лет носить в сердце этого грызущего червя! Не может быть, чтобы это не обнаружилось. Опасная тайна, невозможно скрыть ее. Не раз ночью мне представлялось, что твои предки приходят и требуют от меня отчета в твоем поведении.
   - Но, ради Бога, пан стольник, что вы обо мне думаете? Неужели вы полагаете, что я не ценю, не почитаю памяти предков и моего дворянского герба?
   - Ценишь, только посыпаешь его перцем.
   - Кто же это мне докажет?
   - Эх, эх, не вызывай волка из лесу!
   - Кто бы ни сказал это обо мне - скажет ложь! Ни один Секиринский не запятнал себя низким поступком, а я последний в их фамилии.
   - Тере-фере-бука - стреляет баба из лука! Не мне бы ты это говорил, по крайней мере. О, если бы это была правда, я поцеловал бы тебя.
   - Верьте, что это правда. Что общего между каким-то Фальковичем и Секиринским?
   - Оставим это! Поговорим лучше о будущем. Вы теперь обладатель наследия предков, пора подумать о женитьбе.
   - Я уже об этом думал, - сказал со вздохом Собеслав.
   - А я так и приехал за тем, чтобы потолковать об этом. Тут не должно медлить, потому что с каждым годом жениться тебе будет труднее. Ты знаешь пословицу.
   - Согласен, пан стольник; но сперва хочу высказать вам свою мысль.
   - Почему бы и нет! Только бы хорошую.
   - Вы знаете, какого я происхождения.
   - Если бы только не этот перец.
   - Благодаря Бога, я не вижу никого лучше нас в околотке. Дворянство наше восходит почти до времен баснословных; предки мои занимали первейшие места в Речи Посполитой, именьице у меня порядочное, и я могу рассчитывать на самую блистательную партию...
   - Если бы только не этот перец, - упрямо повторял стольник...
   - Для восстановления прежнего значения моего рода мне должно искать не столько богатства, сколько знатного происхождения, хотя бы невеста моя была из беднейшего дома.
   - Мне кажется, что я слышу твоего отца, - сказал стольник, - соглашаюсь, лишь бы ты только сделал, как говоришь. Но чем дольше тебя слушаю, тем больше удивляюсь, что ты с таким почтением к древности твоего рода пустился в такую грязь! Ну, посоветуемся же, нет ли у тебя кого-либо на примете.
   - Покамест еще нет.
   - Я тоже не вижу в соседстве достойной для тебя партии. Надобно, видно, будет искать подальше, а пожалуй и возле Кракова, где живет родня твоей покойной матери. Подумаем, посмотрим, как это лучше сделать. Но постой, как же это мы забыли о панне каштелянке?
   - О какой?
   - Ба! Да ты, я вижу, ее не знаешь. Каштелянка, ее знают все. Сирота, живет у дяди, пана воеводы, милях в двух отсюда. Ничего лучшего придумать нельзя. Правда, у нее ничего нет, потому что отец до последнего гроша все спустил с рук.
   - Молода?
   - Не думаю. Потому что лет десять уже назад она была невестой, только никто не сватался. Ей лет тридцать с лишком, не более.
   - Хороша собою?
   - Сколько помню, красавицей не была; не знаю как теперь. Есть люди, которые с летами делаются красивее. Но тут дело идет не о красоте, а о знатности рода. Мала ростом, смугла, немножко кривобока, но приемы панские: едва мне кивнула головой, когда я был у воеводы.
   Собеслав сильно призадумался.
   - Тут размышлять нечего, - сказал стольник, - а надо запрягать лошадей и ехать к воеводе.
   - Как, без всякого предлога?
   - Предлог найдем! Надо поговорить о выборах; я тебя представлю, как кандидата в депутаты. Ты приглянешься панне, а я брошу словечко воеводе, чтобы узнать его мысли...
   Собеслав ничего не отвечал; видно было, однако, душа его стеснена тяжким чувством. Но он взглянул на родословное дерево, на портреты Секиринских и сказал:
   - Поедемте, пан стольник.
   Старик, несмотря на свою подагру, часто даже не позволявшую ему подняться с места, был человеком живого характера. Не собираясь долго, он на другой же день отправился с Собеславом к воеводе, который временно проживал в своем замке над Вислою. Пан воевода не происходил из тех магнатов, владения которых были похожи своею обширностью на небольшие области. Он возвысился посредством женитьбы; ему было очень трудно поддерживать свое значение в столице небольшими доходами с своего имения, и он часто приезжал в деревню подышать свежим воздухом и лечить карман от излишнего напряжения сил. Здесь он жил очень экономно в своем, так называемом, замке, отличавшемся от обыкновенных деревенских домов только огромными воротами с гербом. Несмотря на то, он и здесь сохранял необходимые принадлежности знатности, и его маршалек двора ввел гостей в пустую залу с такой важностью, как будто она была наполнена драгоценными мебелями, статуями и картинами.
   Пан воевода, заставив своих гостей обождать себя столько, сколько требовал его сан, явился, наконец, к ним с величественным видом и снисходительною любезностью, в которой он подражал современной знати. Попрося своих гостей садиться, он начал разговор жалобою на множество своих занятий, говорил, что король и сенат не дают ему покоя в деревне и вызывают в столицу, угрожал отказаться от своего места, и пр., и пр.
   Стольник умело отвечал на все это общепринятою лестью, которая, по-видимому, произвела приятное впечатление на воеводу; потом мало-помалу перешел к выборам и представил покровительству вельможного пана своего воспитанника, о происхождении которого говорил с такою уверенностью, как будто воевода уже давно знал славу и древность его рода.
   Но, увы! Насмешливая улыбка, мелькнувшая на губах магната, показала ясно, что он никогда и не слышал о Секиринских. Однако ж, вежливость заставила его потакать пану Корниковскому, и он обещал свое содействие Собеславу в достижении звания депутата в общих выражениях, которые у людей подобного рода всегда имеются в запасе.
   В это время маршалек двора объявил, что кушанье подано на стол. Воевода повел гостей в столовую, где уже нашли за столом хозяйку с сыном, француза-гувернера и племянницу, каштелянку, - особу чрезвычайно невзрачную, но глядящую гордо и свысока, так что Собеслав не осмелился и подумать заговорить с ней. Разговор разделился на две партии. Хозяйка беседовала с сыном, племянницей и французом на непонятном для наших шляхтичей языке; воевода с явной скукой толковал с стольником о хозяйстве и предстоящих выборах. Обед был очень скуден и приготовлен дурно. Воевода наливал вино себе и французу из одной бутылки, а другою потчевал гостей, - чем-то вроде уксуса. Наконец, обед кончился, встали... Хозяйка тотчас удалилась на свою половину, а воевода, зевая, повел гостей в залу. Посидев с минуту и заметя, что вельможный пан начинает дремать, гости встали, распрощались и уехали.
   - А что, пан Собеслав, - сказал пан стольник, - не правда ли, невеста хоть куда?
   - И приступу нет, - отвечал Собеслав, - пан стольник; высокие пороги не для моих ног.
   - Как нет приступу? Пустяки болтаешь, а почему не попытаться?
   - Чувствую, что это было бы напрасно.
   - А я ручаюсь, что удастся! Девушка немолода, нехороша собой, небогата, и выйти за Секиринского, богатого, молодого человека!.. Да ты ей делаешь благодеяние! Какого тут нет приступу?
   Собеслав пожал плечами.
   - Ну, вот я завтра отправлюсь опять в замок (Корниковскому непременно хотелось в деревенском доме воеводы видеть замок) и поговорю с воеводою.
   Стольник понять не мог, как может дело не удаться и на другой день утром, действительно, явился просить аудиенции у воеводы.
   Его ввели в кабинет, наполненный книгами, газетами и бумагами, свидетельствовавшими о великих и важных государственных занятиях человека. Воевода попросил его садиться и приготовился слушать, но не мало удивился, когда старик начал таким образом:
   - Извините, ясновельможный пане, ласковый добродзию, если я скажу что-нибудь неуместное и поражу ваш слух неожиданным предложением. Счастья искать можно всякому; я же, будучи старинным приятелем родителей пана Секиринского, который древностью своего рода и славою предков может равняться с первыми домами в Польше, и желая возобновить эту славу, возымел ревностное желание...
   - Но в чем дело, почтеннейший? В депутации что ли?
   - Нет, ясновельможный пан, депутация была, так сказать, только предлогом для ближайшего взгляда на предмет наших мыслей. Егомосць пан Секира-Секиринский, которого прапрадед, как вашей ясновельножности всеконечно и самим ведомо...
   Воевода пожал плечами.
   - Которого прапрадед носил сан Superemi belliducis, а деды, castellaneatus et palatmata magnatum laude gesserunt.
   - Что же из это следует?
   - Пан Секиринский намерен вступить в законный брак и дружество с особою столь же знаменитого рода...
   - Помоги ему Бог, - сказал воевода, - но что я могу тут для него сделать?
   - Как, разве ваша ясновельможность не видите, к чему направлена моя речь?
   - Право, я до сих пор ничего не понимаю.
   - Вашей ясновельможности каштелянка...
   - Как? - вскричал, вскочив с кресла, воевода. - Как?
   И он рассмеялся так искренно, так раскатисто, так громко, что из передней прибежал лакей, разбуженный от сна необыкновенным хохотом барина.
   Стольник остолбенел. Воевода опомнился, удержал бурный порыв своей веселости и сказал, отирая слезы:
   - Ай да пан стольник! Позволь рассказать об этом жене, потому что я не могу выдержать!..
   Корниковский, не понимая, чем он до такой степени рассмешил воеводу, не успел еще открыть рта, как тот побежал к жене, и через минуту по всему дому раздался неслыханный хохот. Хозяин возвратился, наконец, к гостю немного успокоенный.
   - Прости меня, - сказал он старику, - но такое неожиданное и странное предложение...
   - Чем же оно странно, ясновельможный пане? - спросил обиженный стольник.
   - Согласен, что Секурицкий или Секарницкий, как ты, пане, его называешь...
   - Секиринский, - сказал с досадою стольник.
   - Согласен, что он происходит от знаменитой фамилии, но его знаменитость слишком стара и как-то позабыта. У меня два эконома носят эту фамилию - как же ты хочешь, чтобы каштелянка...
   Стольник схватил шапку, поклонился и ушел, не сказав ни слова. Воевода показался ему, если не сумасшедшим, то по крайней мере глупым, как пробка.
   Возвратясь в Секиринок, он не хотел сообщать Собеславу всех подробностей своего сватовства и ограничился только общими выражениями; но тотчас принялся, надев очки, копировать на четырех склеенных крахмалом листах бумаги родословное дерево Секиринских и отправил с этой копией нарочного к воеводе.
   - Пускай увидит и убедится и кается вечно! - сказал он сам себе мысленно. - Я простил бы ему, когда бы он знал что-нибудь о торговле перцем, но заподозрить и уничтожить знатность Секиринских, не знать, что они значат - это глупость, это варварство! Не удивляюсь, что в Польше мало доброго, когда самые заслуженные роды пренебрегаются!..
   Сильно разгневанный на воеводу, старик воротился к себе в Черчицы и трое суток не вставал с постели. Он, однако же, не переставал думать о женитьбе Собеслава; только все невесты, которые были рекомендованы ему соседями для его питомца, были не по вкусу ни ему, ни Собеславу. Обоим нужна была очень громкая, очень громкая фамилия.
   Герой наш не спешил, впрочем, женитьбою, и всякий раз, как об этом напоминали, он глубоко вздыхал и, по-видимому, боролся с какою-то мыслью, с каким-то тайным чувством. Он был угрюм и задумчив; ничто его не радовало, и он смотрел на свою будущность как на тяжелый каменистый путь, не скрашенный никакими надеждами, никакими веселыми мечтами. При начале своей деревенской жизни, во время процесса с Вихулами, борьба с препятствиями, жажда торжества над врагами и беспрестанное волнение души так живо его занимали, что он совсем не походил на своего молчаливого, праздного и погруженного в себя отца, но теперь, когда прошли все его беспокойства, когда исчезли все препятствия и козни врагов, вызывавшие его энергию - никогда веселый смех не оживлял его лица, никогда не выходил он из своего холодного спокойствия. Неужели ему было жаль прошедшего? Но о чем было жалеть ему, неужели о тех тяжких заботах, о том постоянном напряжении воли, в каком он прожил десять лет? Да, мы часто грустим о минувших хлопотах, как бы они не были тягостны, чувствуя, что вместе с ними мы потеряли невозвратимую часть своей жизни.
   Стольник напрасно старался развлечь и развеселить его, наконец, он плевал с досады и ворчал про себя:
   - Погубила его эта несчастная торговля! Его грызет совесть, совесть, пятно неизгладимое. Я знал, что рано или поздно он это почувствует! Надобно ему скорее жениться...
   Но когда старик начинал говорить о женитьбе, Собеслав каждый раз молчал упорнее и делался угрюмее.
   - Что же из этого будет? - воскликнул стольник. - Думает, думает, да не старается, не ищет, а годы между тем уходят. Если теперь трудно найти невесту, то что же будет после?
   - Пан стольник, - сказал однажды, собравшись с духом, Со-беслав, - ведь если дворянин женится хоть на мещанке... (это слово он произнес очень робко), - то этим не теряет дворянства ни сам, ни его дети, а напротив передает его и жене.
   Стольник вскочил с места, несмотря на то, что его ноги были завернуты в фланель, посмотрел на него удивленными и блестящими глазами, упал в кресло и ударил рукой по столу.
   - Что это твоя милость снова задумала? А? Понимаю, чем это пахнет: у тебя что-то люблинское за душой?
   - Я спрашиваю...
   - А на кой черт спрашивать тебе, когда бы чего-нибудь не таилось?
   - Ну, а если бы и таилось?
   - Этого тебе только и недостает! - закричал грозно старик, ухватясь за голову, и продолжал с отчаянием: - Ступай и делай, что тебе любо, но отрекись от отцовского имени и от своего происхождения. Да, да! Ты потрясешь кости отца в могиле и прах твоих предков затрепещет при имени твоем. Последний, последний в роду, вместо того, чтобы возвести, возвысить блеск своего родословного дерева, вместо того, чтобы возвеличить его почтенное имя, ты хочешь закопать его навеки и покрыть новым бесславием! Не довольно для тебя денег, заработанных, которые должны бы жечь твою ладонь, ты еще хочешь дать своим детям мать мещанку... Если ты это сделаешь, знай наперед, что я прокляну тебя!..
   Окончив речь, стольник ударил кулаком по столу и, тяжело дыша, замолчал. Между тем, глаза его наблюдали какое он произвел впечатление на Секиринского.
   Тот стоял бледный, смущенный, как преступник.
   - Пан стольник, - сказал он, - я не думал об этом и не думаю. Напрасно горячитесь; я совсем с другим намерением спросил вас.
   - С каким же?
   - Видите ли, пан Замшицкий женился на дочери варшавского купца...
   - Пан Замшицкий, что это за дворянин? - сказал стольник. - Пан Замшицкий руками своего деда выделывал замшу.
   - А все-таки дворянин.
   - Скартабеллят (что значило в Польше - новый дворянин, не имеющий права ни получать чинов, ни занимать должностей до третьего колена), мосципане, не велика штука!.. Пускай женится на ком хочет, но Секиринский... Ты не знаешь, чем ты обязан своему имени, иначе, ты не так бы думал о своей женитьбе.
   - Но я ничего не думаю.
   - Зачем же спрашиваешь?
   - Чтобы узнать, что будет с Замшицким.
   - Что будет? Будет из него такой же ничтожный шляхтич, как и был!
   Стольник произнес это с такою уверенностью в справедливости своих слов, что только один Секиринский мог его слушать не рассмеявшись.
   Старик с недоверчивостью долго еще всматривался в Собеслава, и, несмотря на все его уверения, в сердце опекуна запало какое-то подозрение. Это заставило его еще горячее прежнего приняться за поиски для Собеслава невесты. Но, на беду стольника, в одном доме, куда он ввел Собеслава так же ловко, как и к воеводе, и в другом - как-то странно поморщились, выслушав его предложение, как будто стольник поднес к носу родителей невесты того перцу, который продавал Фалькович в Люблине. На эти два сватовства было убито более года - а сколько хлопот, розысков, поездок. Пан Корниковский выбился из сил и упал духом. Он снова безвыездно засел в своей деревушке и, казалось, обратил все свое внимание на подагру, оставя, наконец, в покое Собеслава. Но это только так казалось, а в самом деле, пан стольник боялся, как огня, чтобы Собеслав, увлекшись сердечной склонностью, не унизился до женитьбы на какой-нибудь шляхтянке ничтожного происхождения. Кутая в фланель свои больные ноги, старик беспрестанно думал о том, как бы женить достойным образом представителя знаменитого имени Секиринских.
   Зато Собеслав решительно не думал о женитьбе при всей пустоте, какую он чувствовал в своем доме, при всей скуке своей деревенской жизни. Поручив смотреть за домом Дороте, а хозяйничать по имению старосте, - Секиринский оставался целые дни и недели один в своей комнате и сам не понимал, для чего он существует. У него не было также так называемого резидента, какого-нибудь бедного шляхтича, служащего за кусок хлеба шутом, дворецким и чем угодно. Его холодный и молчаливый характер оттолкнул от него даже смиренного Иосафата Угля, который пробовал раза два поселиться у него в доме, но не мог долго выдержать этого вечного молчания, этого неподвижного лица, этого тяжелого взгляда, которыми отличался герой наш - и убирался из Секи-ринка. Гости тоже перестали к нему ездить, потому что он являлся к ним очень редко, или совсем забывал о них. Соседи объезжали его дом и морщились при его имени. Словом, пусто и грустно было в доме Секиринского; но ему в этом уединении казалось довольно сносно с его думами. Он не желал ничего больше, не искал ничего вне своей деревни и, подобно своему отцу, вечно ходил и думал.
   Только порывался бедняга несколько раз ехать в Люблин, но стольник всегда его останавливал.
   - За каким дьяволом тебе ехать? - говорил он. - Зачем? Выбрось это из головы! Лучше забудь, что ты был там когда-нибудь. Пускай и нога твоя не будет больше в этом проклятом месте.
   Секиринский, скрепя сердце, должен был поневоле слушать совета этого герольда фамилии Секиринских, сидел в деревне и быстро старился. Через несколько лет показалась на его висках преждевременная седина, и стольник, заметив ее, сильно опечалился.
   - Женись, мой милый, женись! - говорил он. - Женись на ком хочешь, лишь бы только на шляхтянке, потому что слишком рано ты начинаешь походить на скворца, и это ни от чего другого, как от скуки. Да и о том пора позаботиться, чтобы на тебе не кончилась твоя родословная.
   - Сами видите, пане стольник, - отвечал Собеслав, - что я старался об этом не меньше вас.
   - Но надобно за это взяться горячее.
   - Нет никого на примете.
   - Да говорю тебе, лишь бы только шляхтянка, лишь бы честной фамилии шляхтянка, больше ничего я от тебя не требую.
   Собеслав опустил голову, вдохнул, но не отвечал ни слова.
   Через несколько месяцев после этого разговора приехал в Се-киринок старый дворецкий пана стольника, Яков, на допотопной тележке, с письмом от своего пана, содержание которого было слово в слово следующее:
   - Periculum in mora, прошу завтра приезжать в Черск, куда и я притащусь. Дело очень нужное и славное. Пойдет, как по маслу. Ad videndam et comparendam, amicus. Р. К.
   Собеслав, не добившись от подателя этой грамоты, зачем вызывают его в Черск, поспешил выехать и нашел у Ильца Стекляра стольника, который ожидал его, глядя в окно.
   - Ну, теперь уж ты не уйдешь от меня, - сказал он, - уж теперь разве я не буду жив, если не женю тебя.
   - Так вот зачем вы меня вызвали, пан стольник!
   - А зачем бы еще? Сюда приехал по делу о наследстве старый мой школьный однокашник и искреннейший друг. Правда, я не видал его лет двадцать, но мы постоянно amicissimi. Пан Себастьян Маржицкий достойный человек, шляхтич чистокровный. Правда, Маржицкие не сидели в креслах, не были в сане старост, но лет четыреста фамилия их не прерывалась и доставляла обществу достойных и заслуженных людей. У пана Себастьяна есть сын и дочь, лет не более тридцати, славная, здоровая, приличная девица, и я уверен, что она тебе понравится; а он уж дал мне слово выдать ее за тебя. Теперь разве ты сам не захочешь жениться. Одевайся же почище, вели позвать цирюльника, выбрейся и отправимся вместе к твоему будущему тестю. Только предупреждаю, что напоит до пьяна, пока дойдешь от порога до скамьи.
   - Но я не могу пить.
   - Должен, мой милый! Меня страшно мучит подагра, но из дружбы к тебе я пью и буду пить.
   - Прекрасно же я себя отрекомендую.
   - Ничего, таков обычай; на это нет другого закона. Ты должен будешь пить и напиваться до пьяна. Пан Маржицкий говорит, что шляхтич ради компании должен пить, хоть бы пришлось тут же издохнуть.
   Собеслав поморщился и покачал головой.
   - Но зато невеста наша!
   - Любопытно увидеть. Она здесь?
   - Да, и сын, и дочь, все здесь, потому что они проживут в Черске может быть с год.
   - Так ехать, пане стольник?
   - Одевайся и двинемся, чего толковать тут? Пока еще я жив, надо тебя женить непременно.
   Пан Маржицкий квартировал на одном из постоялых еврейских дворов. Издали еще был слышен крик гостей, которых он созвал к себе из всего Черска на приятельский завтрак. Были там юристы, знакомые юристов, родные знакомых, соседи родных и так далее, потому что пану Маржицкому нужен был шум, говор, крик, и только это он называл удовольствием. Нужды ему не было, что гости теснились, как картофель в горшке, толкали и давили друг друга; мало ему также было и дела до того, что все угощение состояло из бигоса, каши, зраз, рубцов, да из водки, меду и пива. Главным, все покрывающим делом, у него было веселость и панибратство. И в самом деле, было довольно здесь и того, и другого, обнимались между собой и знакомые, и незнакомые, юристы говорили друг другу любезности; видевшиеся в первый раз уверяли друг друга в дружбе вечной и клялись в неизменности своих чувств до гроба, не зная даже с кем говорят. Пан Маржицкий подходил то к одному, то к другому гостю, предлагал тосты и весело хохотал при всяком удобном и неудобном случае. Он был целою головою выше всех своих гостей, и его румяное лицо светило как восходящий месяц над собранием. В одной руке у него был кубок, в другой бутылка, и в таком торжественном виде, смеясь от всего сердца, встретил он пана стольника и Секиринского. Он тотчас выпил за их здоровье, и это возбудило такой гром рукоплесканий, что из другой комнаты выглянула женская фигура и, догадавшись видно о прибытии новых гостей, с любопытством окинула Собеслава, которому стольник ловко подмигнул. То была дородная, румяная, чернобровая, роскошно сложенная дева, не первой уже молодости, но свежая и живая и, как это было видно с первого взгляда, смелая и решительная. В глазах ее было написано, когда она смотрела на Секиринского: "Еще один трутень. Мало ли их тут перебывало!" Она даже пожала плечами и в ту же минуту скрылась.
   Попойка была в самом разгаре, и новоприбывшие гости казались странными среди разрумяненных и оживленных

Другие авторы
  • Александровский Василий Дмитриевич
  • Большаков Константин Аристархович
  • Дурова Надежда Андреевна
  • Буланина Елена Алексеевна
  • Бешенцов А.
  • Перцов Петр Петрович
  • Сала Джордж Огастес Генри
  • Романов Олег Константинович
  • Купер Джеймс Фенимор
  • Верлен Поль
  • Другие произведения
  • Добролюбов Николай Александрович - Песни Гейне
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - О. В. Евдокимова. К восприятию романа М. Е. Салтыкова-Щедрина "Господа Головлевы"
  • Подкольский Вячеслав Викторович - Письмо до востребования
  • Крылов Иван Андреевич - Похвальная речь в память моему дедушке, говоренная его другом в присутствии его приятелей за чашею пуншу
  • Козачинский Александр Владимирович - Стрела и рыба
  • Байрон Джордж Гордон - Стансы
  • Радищев Николай Александрович - Стихотворения
  • Теплов В. А. - Македонская смута
  • Семенов Сергей Терентьевич - Алексей заводчик
  • Буланина Елена Алексеевна - В Рождественскую ночь
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 207 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа