Главная » Книги

Киплинг Джозеф Редьярд - Самая удивительная повесть в мире и другие рассказы

Киплинг Джозеф Редьярд - Самая удивительная повесть в мире и другие рассказы


1 2 3 4 5 6 7

   Киплинг Редьярд.

Самая удивительная повесть в мире и другие рассказы

  
   **********************************
   Киплинг Р. Собрание сочинений в 6 т.
   М., ТЕРРА, 1996. Том 5 - 464 с.
   с. 329-462.
   Перевод В. И. Погодиной.
   OCR: sad369 (27.02.2006).
   **********************************
  
  
  Содержание
  
  
  
  
  
  
  
  
  

САМАЯ УДИВИТЕЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ В МИРЕ

  
  
  Его звали Чарли Мирс; он был единственный сын у матери-вдовы, жил в северной части Лондона и ходил ежедневно в Сити, где он служил в банке. Ему было двадцать лет, и он был полон надежд на будущее. Я встретился с ним в бильярдной, где маркер называл его просто по имени, а он называл маркера Бельсей. Чарли объяснил мне с некоторой нервностью, что он пришел сюда только посмотреть на игроков, а так как мне казалось, что смотреть на игру, где требуется ловкость, не так уж занимательно для молодого человека, то я посоветовал Чарли вернуться домой к матери.
  
  Это было первой ступенькой к дальнейшему нашему знакомству. Он стал заходить ко мне иногда по вечерам вместо того, чтобы бегать по Лондону вместе со своими товарищами-клерками; и вскоре, рассказывая мне о себе, как обыкновенно делают молодые люди, он поделился своими мечтами и надеждами, которые вращались исключительно в области литературы. Он желал заслужить себе бессмертную славу, главным образом стихами, хотя он был не прочь посылать свои рассказы о любви и смерти в дешевые журнальчики. Моя роль заключалась в том, чтобы спокойно сидеть и слушать, пока Чарли читал мне свои поэмы в сотни строк и громадные отрывки из драматических произведений, которые должны были перевернуть весь мир. А моей наградой за это было его неограниченное доверие и рассказы о его переживаниях и тревогах, которые так же священны для юноши, как и для девушки. Чарли никогда еще не попадал в сети любви, но очень боялся, что сделает это при первом удобном случае. Он верил во все прекрасное и во все честное, но самым забавным образом старался уверить меня, что он очень хорошо знал свет, как подобает его знать клерку, служащему в банке и получающему двадцать пять шиллингов в неделю. Он свято верил в то, что рифмы, которые он подбирал, были самыми удачными, какие когда-либо приходили в голову поэту. Длинные пропуски в драмах он заполнял торопливыми объяснениями и описаниями и стремился дальше, так хорошо представляя себе все, что он намеревался сказать, что оно уже казалось ему сказанным и всеми понятым. А затем он обращался ко мне и ждал одобрения.
  
  Мне представляется, что его мать не особенно поощряла его стремления, и я знаю, что дома край умывальника заменял ему стол. Он говорил мне об этом в самом начале нашего знакомства, когда он опустошал мои книжные полки, и незадолго до того, как он умолял меня сказать ему всю правду относительно его шансов "написать что-нибудь действительно великое, вы понимаете?" Должно быть, я сильно обнадежил его, потому что однажды ночью он явился ко мне с горящими от возбуждения глазами и сказал задыхающимся голосом:
  
  - Как вы думаете, нельзя ли мне остаться здесь и пописать весь вечер? Я не буду мешать вам, я, право, не буду мешать! Мне негде писать у моей матери.
  
  - Но в чем же дело? - спросил я, хорошо понимая, в чем было дело.
  
  - Видите ли, у меня есть в голове тема, из которой можно сделать великолепнейший рассказ, который когда-либо был написан. Позвольте мне написать его здесь. Это такая тема!..
  
  Невозможно было отказать ему в этой просьбе. Я поставил ему стол; он поблагодарил меня и тотчас же уселся писать. С полчаса перо его без отдыха царапало бумагу. Затем он вздохнул и начал теребить волосы. Перо двигалось все медленнее, все чаще приходилось зачеркивать написанное, и, наконец, он совсем перестал писать. Самая занимательная история на свете не желала появляться.
  
  - Теперь это кажется таким вздором, - жалобно сказал он, - раньше, когда я об этом думал, мне казалось, что это очень хорошо получится. В чем тут дело?
  
  Мне не хотелось огорчать его, сказав ему правду. Поэтому я ответил:
  
  - Вы, вероятно, были не в настроении перед тем, как начали писать?
  
  - Нет, ничего... Но вот теперь я не могу смотреть на эту ерунду! Ух!
  
  - Прочитайте мне, что вы написали, - сказал я.
  
  Он прочитал. Рассказ был из рук вон плох, а он еще подчеркивал особенно напыщенные сентенции, ожидая хотя бы легкого одобрения, потому что он гордился этими сентенциями, и я хорошо знал это.
  
  - Тут нужно бы кое-что сократить, - осторожно заметил я.
  
  - Я ненавижу обрезать свои вещи. Я думаю, что отсюда нельзя отнять ни одного слова без того, чтобы не исказить смысла. Когда читаешь вслух, выходит гораздо лучше, чем тогда, когда я писал.
  
  - Чарли, вы страдаете опасным недугом, которому подвержены очень многие люди. Отложите пока свою вещь и возьмитесь за нее снова не ранее чем через неделю.
  
  - Но я хочу окончить ее сейчас. Что вы о ней думаете?
  
  - Как могу я судить о вещи, которая готова только наполовину? Расскажите мне всю эту историю так, как она сложилась у вас в голове.
  
  Чарли рассказал, и в его рассказе обнаружилось нечто, чего он никак не мог выразить в литературной форме. Я взглянул на него, удивляясь, как он мог не понимать оригинальности и силы той идеи, которая пришла ему в голову. Решительно, это была идея среди идей. Многие люди возомнили о себе Бог знает что, натолкнувшись на идеи, которые не имели десятой доли ценности превосходной идеи Чарли.
  
  А Чарли продолжал невозмутимо болтать, загромождая поток чистой фантазии образчиками ужаснейших сентенций, которые он намеренно вставлял. Я дослушал его до конца. Было бы безумием оставить его идею в таких неопытных руках, тогда как я мог так много сделать из нее!
  
  - Ну, как вы думаете? - сказал он наконец. - Я думаю, что назову его "Историей одного корабля".
  
  - Мне кажется, что идея недурна, но вы не будете в состоянии обработать ее до конца. Между тем, как я...
  
  - Неужели она может пригодиться вам? Вы хотите взять ее? Я гордился бы этим, - торопливо сказал Чарли.
  
  Мало есть вещей на свете более приятных, чем искренность, горячность и неумеренное открытое восхищение юноши. Даже женщина в порыве слепого обожания не пойдет по следам любимого человека, не снимет своей шляпки с того гвоздя, на который он вешает свою шляпу, и не будет пересыпать свою речь его излюбленными словами.
  
  А Чарли проделал все это. Было необходимо спасти свою совесть прежде, чем я стану обладателем мыслей Чарли.
  
  - Давайте заключим договор. Я дам вам пять фунтов за вашу идею, - сказал я.
  
  Чарли сразу превратился в банковского клерка.
  
  - О, это невозможно. Между двумя коллегами, вы понимаете, если я смею так назвать вас, и как человек порядочный, я не могу. Возьмите эту идею, если она вам годится. У меня их целая куча.
  
  У него действительно было много идей - никто не знал этого лучше меня, но это были идеи других людей.
  
  - Взгляните на это с деловой точки зрения, как это делается между порядочными людьми, - возразил я. - На пять фунтов вы сможете купить достаточное количество поэтических произведений. - Дело делом, и вы можете быть уверены, что я не дал бы вам этой суммы, если бы...
  
  - О, если вы ставите это на такую почву!.. - сказал Чарли, видимо увлеченный мыслью о книгах. Договор был заключен с тем условием, что он будет заходить ко мне во всякое время, когда у него появятся новые идеи, будет пользоваться у меня отдельным столом, чтобы иметь возможность писать, и неограниченным правом изливать на меня все свои поэмы и все отрывки из драматических произведений. После этого я сказал:
  
  - Ну а теперь расскажите мне, как вы пришли к этой мысли?
  
  - Да она сама пришла ко мне.
  
  Глаза Чарли открылись широко.
  
  - Да, но вы мне рассказали очень много о герое, вы, вероятно, читали это где-нибудь раньше?
  
  - У меня нет другого времени для чтенья, как только у вас, когда вы позволяете мне сидеть здесь, а по воскресеньям я езжу на велосипеде или уезжаю на весь день на реку. Разве я там что-нибудь перепутал о герое?
  
  - Расскажите мне еще раз, и тогда я лучше пойму вас. Вы говорите, что ваш герой попал к пиратам. Как же он жил?
  
  - Он был на нижней палубе того судна, о котором я вам рассказывал.
  
  - Что это было за судно?
  
  - Это было нечто вроде корабля на веслах; море заливает водой отверстия для весел и человек сидит по колено в воде. Потом там еще есть продольная скамья, идущая посредине между двумя рядами гребцов, и надсмотрщик с плетью ходит взад и вперед, чтобы заставлять людей работать.
  
  - Откуда вы это знаете?
  
  - Так в моем рассказе. Там еще веревка, прикрепленная к верхнему деку, чтобы надсмотрщик мог ухватиться за нее, когда корабль накреняется. Когда однажды надсмотрщик промахнулся и, не успев ухватиться, упал на палубу между гребцами, вы помните, мой герой засмеялся и получил за это удары плетью. И разумеется, он, то есть мой герой, прикован цепью к своему веслу.
  
  - Как же он прикован?
  
  - Железной цепью, охватывающей его талию и прикрепленной к той скамье, на которой он сидит, а кроме того, на его левой руке тоже надето железное кольцо, соединенное цепью с веслом. Он находится на нижней палубе, куда посылают самых худших людей, и свет проникает туда только через отверстия для весел и слабо колеблется, освещая трюм, когда корабль движется. Можете ли вы себе представить солнечное сияние, проскальзывающее в отверстия люков?
  
  - Могу, но не могу представить, как вы это представляете себе.
  
  - Но как же может быть иначе? А теперь послушайте дальше. За длинными веслами на верхней палубе сидят по четыре человека на каждой скамье, на нижней - по три, на самой нижней - по два. Вы помните, что на нижней палубе - полная темнота, и от этого все люди понемногу сходят с ума. Когда человек умирает за своим веслом на этой палубе, его не выбрасывают за борт, а разрезают на части так, как он есть, в цепях, а затем проталкивают по кускам через отверстия для весел.
  
  - Это зачем же? - спросил я, удивленный не столько этой подробностью, сколько решительным тоном, которым она была передана.
  
  - А для того, чтобы избавить себя от хлопот и внушить страх людям. Нужно бы было иметь двух надсмотрщиков, чтобы стащить труп человека на верхнюю палубу, но если людей, сидевших за веслами на нижней палубе, оставить одних, они бы перестали грести и поломали бы скамьи, поднявшись все сразу в своих цепях.
  
  - Ваша фантазия удивительно предусмотрительна. Где вы читали о галльских галерах и галльских невольниках?
  
  - Насколько я помню, нигде. Я люблю грести, когда есть возможность. Но, если вы так говорите, может быть, я где-нибудь и читал что-либо подобное.
  
  Скоро после этого он ушел от меня к книгопродавцам, а я был поражен тем, как мог двадцатилетний банковский клерк передать мне с таким расточительным изобилием подробностей историю потрясающего кровавого эпизода, в котором был и мятеж рабов, и тираны, и смерть в неизвестных морях.
  
  Он заставил своего героя пройти через мятеж невольников против надзирателей, командовать собственным кораблем и затем основать королевство на каком-то острове где-то там на море, и, восхищенный моими жалкими пятью фунтами, он отправился покупать мысли других людей, которые могли бы научить его, как писать. А у меня осталось утешение, что его идея принадлежит мне по праву приобретения, и я думал, что смогу ее использовать.
  
  Когда он зашел ко мне в следующий раз, он был буквально опьянен - опьянен чтением поэтов, которые впервые открылись ему. Зрачки его были расширены, речь лилась бурным потоком, и он весь облекся в цитаты, как нищий облекся бы в пурпур императоров. Но сильнее всех он был упоен Лонгфелло.
  
  - Разве это не великолепно? Разве не восхитительно? - вскричал он мне после короткого приветствия. - Послушайте же:
  
  
  - Ты хочешь, - ответил кормчий, -
  
  Тайны постигнуть моря?
  
  Лишь тот, кто презирает его опасность,
  
  Постигнет его тайны.
  
  
  Он, по крайней мере, раз двадцать повторил эти строки, расхаживая по комнате и забыв обо мне.
  
  - Но я также могу это понять, - сказал он сам себе. - Я не знаю, как благодарить вас за эти пять фунтов. А это, послушайте-ка:
  
  
  Я помню черные гавани, узкие проходы
  
  И свободно плещущие волны прилива;
  
  Я помню испанских матросов с бородатыми лицами,
  
  И красоту, и тайну кораблей,
  
  И волшебные чары моря.
  
  
  Я хотя и не презирал никакой опасности, но чувствовал себя так, как будто испытал все это сам.
  
  - Вы положительно больны морем. Видели ли вы его когда-нибудь в жизни?
  
  - Когда я был маленьким мальчиком, я был однажды в Брайтоне; мы жили обыкновенно в Ковентри до переезда в Лондон. Я раньше никогда не видел его.
  
  Он процитировал мне еще несколько строк из Лонгфелло и затем хлопнул меня по плечу, чтобы заставить понять воодушевление, которое испытывал сам.
  
  - Когда приближается шторм, - сказал он, - мне представляется, что все весла на корабле, о котором я вам рассказывал, ломаются, и у гребцов вся грудь бывает разбита из-за трения о верхнюю часть весла. А кстати, пригодилась ли вам моя тема и что вы с нею сделали?
  
  - Нет, мне хотелось еще послушать вас. Скажите мне, ради Бога, откуда вы знаете о всех этих приспособлениях на корабле? Ведь вы не имеете понятия о кораблях?
  
  - Да, я ничего об этом не знаю. Для меня это совершенно ясно до тех пор, пока я не начинаю писать о них. Я думал об этом сегодня ночью, лежа в постели, после того, как вы дали мне "Остров сокровищ"; и тут я вставил целую кучу новых вещей для этой истории.
  
  - Какого рода вещей?
  
  - Вот, например, относительно пищи, которую ели эти люди: гнилые фиги, черные бобы и вино в кожаном мешке, который передавали от одной скамьи к другой.
  
  - Разве корабль был построен в такие давние времена?
  
  - В какие времена? Я сам не знаю, было ли это давно или нет. Ведь это только выдумка, но иногда она мне кажется такой реальной, как будто это было на самом деле. Не надоел ли я вам своими рассказами?
  
  - Ничуть. А может быть, вы еще что-нибудь придумали?
  
  - Да так, пустяки... - Чарли слегка покраснел.
  
  - Ну расскажите, что же именно?
  
  - Видите ли, я думал об этом рассказе, и после этого я встал с постели и написал на кусочке бумаги разные каракули, какие, по-моему, могли нацарапать эти люди на своих веслах острыми частями кандалов. Мне кажется, что это делает рассказ более правдоподобным. Для меня он совершенно реален.
  
  - А эта бумага с вами?
  
  - Да... Но к чему показывать ее? Это просто несколько каракулей. Но тем не менее мы могли бы изобразить их на заглавном листе нашей книги.
  
  - Я уж позабочусь обо всех этих мелочах. Покажите мне, как писали эти люди.
  
  Он вытащил из своего кармана большой лист бумаги, который был весь покрыт какими-то таинственными знаками. Я заботливо спрятал его.
  
  - Но что же это должно означать по-английски? - сказал я.
  
  - О, этого я не знаю. Я думаю, что это должно означать: "Я зверски устал". Это страшно глупо, - прибавил он, - но все эти люди на корабле кажутся мне такими реальными, как настоящие люди. Поскорее напишите что-нибудь на эту тему; мне бы очень хотелось, чтобы эта история была написана и напечатана.
  
  - Но из того, что вы мне рассказали, выйдет очень большая книга.
  
  - Ну что же. Вам стоит только сесть и написать.
  
  - Подождите немножко. Нет ли у вас еще тем?
  
  - Нет, теперь больше нет. Я теперь читаю все книги, которые я купил. Они все великолепны.
  
  Когда он вышел от меня, я взглянул на бумагу со значками на ней. Затем я бережно сжал голову обеими руками, чтобы ничто не выскользнуло из нее и чтобы она не закружилась.
  
  Потом... Но мне кажется, что не было никакого промежутка между тем, как я покинул свою комнату и очутился у дверей кабинета для занятий в коридоре Британского музея. Я спросил у стоявшего там полицейского, насколько мог вежливее, где "специалист по греческим древностям". Полицейский не знал ничего, кроме общих правил для посетителей музея, пришлось бродить по всем отделениям, начиная от входных дверей. Какой-то милейший джентльмен, которого ради меня заставили прервать завтрак, положил конец моим исканиям. Держа бумажку двумя пальцами, большим и указательным, и фыркнув при этом, он сказал:
  
  - Что же это такое? Насколько я понимаю, это какое-то покушение написать нечто на испорченном до чрезвычайности языке, со стороны, - он не без явного подозрения взглянул на меня, - со стороны кого-то... очевидно не обладающего ни малейшим литературным навыком.
  
  И он тихонько произносил хорошо мне знакомые имена: Поллок, Эркманн, Таухниц, Генникер...
  
  - Можете вы мне все-таки сказать, что же эта испорченная греческая грамота означает, в чем тут суть-то? - спросил я.
  
  - "Я был много раз донельзя утомлен за этим делом", - вот какой смысл.
  
  Он отдал мне бумагу, и я ушел, не сказав ни единого слова благодарности, не дав никаких объяснений. И вот мне выпала удача, мне - одному из всех людей, написать удивительнейший в мире рассказ - ни более ни менее как повесть грека, бывшего рабом на галере, повесть, переданную им самим. Нет ничего мудреного в том, что греза Чарли показалась ему действительностью. Судьба, обычно заботливо закрывающая двери позади нас за всеми минувшими эпохами жизни, на этот раз как бы зазевалась, и Чарли удалось, хотя он этого и сам не ведал, заглянуть туда, куда не дозволено смотреть человеку, хотя бы он был вооружен самым совершенным знанием. Сверх того, он ровно ничего не понимал в том, что он продал мне за пять фунтов, и ему было суждено остаться в этом неведении, ибо банковские писцы не знают, что такое переселение душ, и обычное коммерческое образование не включает в себя обучение греческому языку. Он снабдил меня материалом до такой степени достоверным, что именно из-за этой достоверности ему никто не поверит, и все возопят, что мой рассказ бесстыдная выдумка и подделка.
  
  - И я, я один буду знать, что это совершенная и абсолютная правда. Я, я один держал в своих руках этот драгоценный камень, чтобы придать ему форму и отшлифовать! И мне захотелось плясать среди египетских божеств музея, но как раз в это время меня заметил полицейский и направил свои шаги в мою сторону.
  
  Теперь мне оставалось только уговорить Чарли рассказывать, а это было не так уж трудно. Но я забыл про эти проклятые книги поэтов. Он приходил ко мне время от времени, настолько же бесполезный для меня, как перегруженный фонограф, - упоенный Байроном, Шелли и Китсом. Зная теперь, чем был юноша в своей прошлой жизни, и страшно боясь упустить хоть одно слово из его болтовни, я не умел скрыть своего уважения и интереса к нему. Но он истолковывал все это как дань уважения теперешней душе Чарли Мирса, для которого жизнь была так же нова, как для Адама, а весь ее интерес заключался в чтении поэтических произведений; он истощал мое терпение декламацией поэтических отрывков, но не своих, а чужих. И я от души желал, чтобы все английские поэмы были вычеркнуты из памяти всего человеческого рода. Я проклинал все эти славнейшие имена, потому что они столкнули Чарли с пути непосредственного повествования и должны были со временем навести его на подражание им; но я сдерживал свое нетерпение до тех пор, пока первый поток энтузиазма успокоится сам по себе, и юноша снова вернется к своим грезам.
  
  - К чему рассказывать вам, что я думаю, когда эти молодцы пишут такие вещи, что только ангелам впору их читать, - проворчал он однажды вечером. - Почему вы не напишите чего-нибудь в этом роде?
  
  - Я надеюсь, что вы мне в этом поможете, - сказал я, делая усилие над собой.
  
  - Я же дал вам историю, - сказал он коротко, погружаясь снова в свою "Лору".
  
  - Но мне нужны подробности.
  
  - Это то, что я выдумываю об этом проклятом корабле, который вы называете галерой? Да ведь это очень просто. Вы и сами можете выдумать что-нибудь в этом роде. Пустите-ка еще немножко газ, я буду опять читать.
  
  Я охотно сломал бы колпак от газа над его головой за его поразительную глупость. Конечно, я мог бы сам выдумывать такие вещи, если бы я знал то, о чем Чарли даже не подозревает, что он знает. Но так как двери-воспоминания о прошлой жизни были закрыты за мною, я мог только ждать, пока его молодость возьмет свое, и стараться поддерживать в нем хорошее настроение. Минутная неосторожность могла разрушить драгоценное откровение; когда-нибудь он выбросит свои книги - он их все держал у меня, потому что его мать была бы возмущена такой безрассудной тратой денег, если бы только видела эти книги, - и снова погрузится в свои грезы. А пока я проклинаю всех поэтов Англии. Податливый ум банковского клерка был перегружен и раскрашен ими, но в то же время то, что он читал, отняло у него прежнюю неиспорченную форму мышления, а в результате получался смешанный гул чужих голосов, похожий на шум и жужжанье в телефоне в Сити в самую деловую пору дня.
  
  Он говорил о галере - своей собственной галере, которую он так хорошо знал, и сопровождал свой рассказ иллюстрациями, заимствованными из "Абидосской невесты". Он обрисовывал переживания своего героя цитатами из "Корсара" и вдавался в глубокомысленные, доводившие до отчаяния моральные размышления на тему из "Каина" и "Манфреда", рассчитывая, что я все это сумею использовать. И только тогда, когда речь касалась Лонгфелло, в нем сталкивались какие-то противоречивые влияния, и я знал, что Чарли говорил правду, говорил о том, что осталось в его памяти.
  
  - А что вы думаете вот об этом? - сказал я ему однажды вечером, как только я понял, в какой среде его память легче работает, и прежде чем он успел надумать, я прочитал ему почти целиком "Сагу о короле Олафе".
  
  Он слушал с открытым ртом, с краской на лице, барабаня пальцами по спинке дивана, на котором он лежал, но когда я дошел до песни об Эйнаре Тамбершельвере, он испустил вздох глубокого удовлетворения.
  
  - Это получше Байрона, не правда ли? - спросил я.
  
  - Лучше! Потому что это правда! Но как он мог это знать?
  
  Я прочел ему еще раз:
  
  
  - Что это было? - Олаф спросил, стоя
  
   На шканцах корабля. -
  
  Мне послышалось что-то, как будто треск
  
   Разбивающегося судна.
  
  
  - Как мог он знать, как трещит судно, и весла делают з... з... зз... и ложатся вдоль борта? Но почему же в ту ночь... Пожалуйста, прочтите еще раз "Остров криков".
  
  - Нет, я устал. Поговорим немного. Ну, что же случилось в эту ночь?
  
  - Мне пригрезилась очень страшная вещь по поводу вашей галеры. Мне снилось, что я утонул во время сраженья. Видите ли, мы вошли в гавань рядом с другим кораблем. Вода была совершенно неподвижная, и только мы нарушили ее покой своими веслами. Вы знаете, где я сидел обычно на галере? - Он говорил нерешительно, под влиянием присущей англичанам боязни показаться смешным.
  
  - Нет, для меня это ново, - мягко сказал я, чувствуя, как мое сердце начинает учащенно биться.
  
  - За четвертым веслом в носовой части, в правой стороне, на верхней палубе. За этим веслом нас было четверо, все - в цепях. Я помню, что я смотрел на воду и старался освободиться от моих кандалов, пока мы еще не начали грести. Тут мы подошли вплотную к другому судну, и все их люди перескочили через наш борт и бросились на нас, так что моя доска сломалась, и меня столкнули вниз вместе с тремя другими, и всех нас прикрыло огромное весло.
  
  Глаза Чарли блестели.
  
  - Ну?..
  
  - Я не понимаю, как мы сражались. Все они навалились на меня, а я лежал в самом низу. Но тут наши гребцы с левой стороны, прикованные к своим веслам, начали громко вопить и заработали веслами назад. Я слышал, как зашипела вода, и мы завертелись вокруг, как майский жук, и я, лежа там, где я был, догадался, что это была галера, которая шла на нас носом вперед и таранила нас с левого борта. Мне как раз удалось высвободить голову, и я увидел парус над нашим бортом. Мы хотели встретиться с нею носом к носу. Мы могли только слегка свернуть вбок, потому что галера с нашей правой стороны сама стукнулась о нас и помешала нашему движению. Ах, что это был за треск! Наши левые весла начали ломаться в то время, когда другая галера, двигавшаяся на нас, уперлась в нас носом. Затем и нижние весла на нижней палубе, ударившись сначала о другую галеру, сломались, и обломки их упали на обшивку палубы, а одно из них поднялось вверх и упало как раз около моей головы.
  
  - Как же это произошло?
  
  - Галера втолкнула весла своим носом обратно в отверстия, и мне казалось, что не будет конца шуму и треску на нижних палубах. А потом ее нос пришелся как раз посередине нашего судна, мы накренились набок, а люди с галеры, подошедшей к нам с правого бока, сорвали свои крюки и веревки и стали бросать на нашу верхнюю палубу стрелы и кипящую смолу или что-то в этом роде, что обжигало, а наш левый борт поднимался все выше, выше и выше, а правый в это время опускался. Я высунул голову, оглянулся и увидел, что вода стояла уже на одном уровне с правым бортом и была совершенно неподвижна, но потом все забурлило и залило нас, лежавших вповалку с правой стороны. Я почувствовал, как меня что-то ударило в голову, и я проснулся.
  
  - Одну минуточку, Чарли! Когда море сравнялось с бортом галеры, какой это имело вид?
  
  Я имел свои причины предложить ему этот вопрос. Один из моих знакомых чуть не погиб вместе с кораблем, в котором оказалась течь. Это было в тихую погоду. И он видел полоску воды на уровне борта судна - задержавшуюся на одну секунду, прежде чем залить палубу. Чарли ответил:
  
  - Вода имела вид туго натянутой струны, и мне казалось, что она так и будет стоять многие годы.
  
  Тот, другой, сказал мне: "Оно имело вид серебряной проволоки, проведенной вдоль борта, и мне казалось, что оно никогда не двинется дальше". Он дорого заплатил за этот ничтожный клочок познанья, едва не лишившись жизни, и я проделал десять тысяч миль утомительного пути, чтобы встретиться с ним и из вторых рук получить от него этот обрывок знания. Но Чарли, двадцатилетний банковский клерк, получавший 25 шиллингов в неделю и никогда ничего не видевший, кроме обыкновенной проезжей дороги, Чарли знал все это. Однако для меня было мало утешения в том, что однажды в одной из своих жизней он был вынужден умереть к выгоде для себя. Я мог умереть несколько раз, но двери воспоминаний были закрыты за мной, чтобы не дать мне использовать свои познанья.
  
  - Ну, что же дальше? - сказал я, стараясь отогнать от себя дьявола зависти.
  
  - Самое забавное в этом то, что я нисколько не был ни удивлен, ни испуган. Как будто я уже побывал во многих битвах, так, по крайней мере, я говорил своему соседу по веслу, когда началось плавание. Но этот негодяй-надсмотрщик на моей палубе не позволял нам ослабить цепи и облегчить нашу участь; он всегда говорил нам, что мы получим свободу после битвы, но мы никогда не получили ее, никогда не были освобождены.
  
  Чарли печально покачал головой.
  
  - Что за разбойник!
  
  - Да, это правда, я должен это сказать. Он никогда не давал нам вдоволь пищи, а иногда мы испытывали такую жажду, что пили соленую воду. Я до сих пор не забыл вкус этой соленой воды.
  
  - А теперь опишите мне гавань, где произошла эта битва.
  
  - Я не видел ее в моем сне, но я хорошо знаю, что это была гавань. Мы были прикованы цепью к кольцу в белой стене, и вся лицевая сторона каменной кладки под водой была обшита деревом, чтобы предохранить наше судно от опасности быть разбитым вдребезги, когда прилив гнал его на камни пристани.
  
  - Это любопытно. Вы говорили, что ваш герой управлял галерой, не правда ли?
  
  - Да, именно так. Он стоял на носу и покрикивал на всех. Он-то и убил надсмотрщика.
  
  - Но ведь вы же утонули все вместе, припомните, Чарли!
  
  - Я не могу в этом хорошенько разобраться, - сказал он, глядя на меня растерянным взглядом. - Галера должна была погибнуть со всеми бывшими на ней гребцами, однако мне ясно представляется, что мой герой остался в живых. Может быть, ему удалось взобраться на корабль с нападающими. Но я этого, разумеется, не видел. Ведь вы знаете, что я умер.
  
  Он слегка содрогнулся и заявил, что не может больше ничего вспомнить.
  
  Я не принуждал его больше, но ради собственного удовлетворения и для того, чтобы убедиться в том, что он остается в полном неведении относительно работы собственного мозга, я умышленно познакомил его с "Переселением душ" Мортимера Коллинза и, прежде чем он открыл книгу, сделал небольшое введение, знакомя его с замыслом автора.
  
  - Что за ерунда? - сказал он после часового чтения. - Я совершенно не понимаю этих глупостей относительно красной планеты Марс, и Короля, и всего прочего. Передайте мне, пожалуйста, Лонгфелло.
  
  Я дал ему книгу и записал, насколько только мог запомнить, его описание морской битвы, призывая его иногда на помощь для подтверждения какого-нибудь факта или подробности. Он отвечал мне, не отрывая глаз от книги, так уверенно, как будто все, что он знал, он вычитал где-нибудь в книге.
  
  Я говорил с ним, не повышая голоса, в обычном тоне, чтобы не прервать потока грез, и я знаю, что он отвечал, не разбираясь в том, что говорит, потому что его мысль была далеко на море вместе с Лонгфелло.
  
  - Чарли, - спросил я его, - когда гребцы на галере взбунтовались, каким образом они убили своих надсмотрщиков?
  
  - Они вскочили на скамьи и размозжили им головы. Это случилось во время бури на море. Надсмотрщик на нижней палубе поскользнулся на средней скамейке и упал между гребцами. Они убили его, ударив о борт корабля своими скованными руками, и сделали это совершенно спокойно, а на палубе было слишком темно, чтобы другой надсмотрщик мог увидеть, что случилось. Когда же он спросил их, они сбросили его вниз и размозжили ему голову, и тогда гребцы на нижней палубе проложили себе дорогу с палубы на палубу на самый верх, таща за собой обломки скамеек, ударявшие их в спину. И как же они завывали от радости!
  
  - Ну, что же было потом?
  
  - Я не знаю. Герой куда-то уехал - красноволосый и краснобородый. Мне кажется, это было после того, как он захватил нашу галеру.
  
  Звук моего голоса раздражал его, и он сделал легкое движение левой рукой, как человек, который просит, чтобы его не прерывали.
  
  - Вы ни разу не говорили мне, что он был красноволосым и что он захватил вашу галеру, - сказал я после некоторого промежутка благоразумного молчания.
  
  Чарли не отрывал глаз от книги.
  
  - Он был красен, как красный медведь, - сказал он рассеянно. - Он пришел с севера; так говорили на галере, когда он искал гребцов - не рабов, но свободных людей. А потом - много-много лет спустя - пошли слухи о другом корабле, как будто он вернулся...
  
  Он снова погрузился в молчание. Он был в полном восхищении от поэмы, лежавшей перед ним.
  
  - Где же он был тогда? - Я был почти уверен, что какая бы мысль ни соблаговолила появиться в мозгу Чарли, каждая из них будет мне на пользу.
  
  - На отлогом берегу - на длинном и чудесном берегу, - последовал ответ после минутного молчания.
  
  - На Фурдурстранди? - спросил я, вздрогнув.
  
  - Да, на Фурдурстранди, - отвечал он, произнося это слово на особый манер. - И я тоже видел...
  
  Голос его прервался.
  
  - Знаете ли вы, что вы сказали? - неосторожно вскрикнул я.
  
  Он поднял на меня глаза, уже совершенно пробужденный от своих грез.
  
  - Нет! - резко отвечал он. - Я бы хотел, чтобы вы не мешали мне читать.
  
  
  Но Отер, старый морской капитан,
  
  Он никогда не останавливался и не волновался,
  
  Пока король слушал, а затем
  
  Он снова брал в руки перо
  
  И записывал каждое слово.
  
  ***
  
  И королю Саксонии
  
  В доказательство истины,
  
  Подняв свою благородную голову,
  
  Он протянул загорелую руку и сказал:
  
  "Взгляните на зубы моржа".
  
  
  Ах, что это были за молодцы! Вечно плавали и никогда не знали, где пристанут...
  
  - Чарли! - взмолился я. - Если вы хоть на минутку или на две будете рассудительны, я сделаю героя в вашей истории точь-в-точь таким, как капитан Отер.
  
  - Ну вот еще! Лонгфелло уж написал эту поэму. Мне

Другие авторы
  • Котляревский Нестор Александрович
  • Энгельмейер Александр Климентович
  • Писемский Алексей Феофилактович
  • Хемницер Иван Иванович
  • Федоров Борис Михайлович
  • Кологривова Елизавета Васильевна
  • Иваненко Дмитрий Алексеевич
  • Мандельштам Исай Бенедиктович
  • Чехов Антон Павлович
  • Некрасов Н. А.
  • Другие произведения
  • Марриет Фредерик - Королевская собственность
  • Тургенев Иван Сергеевич - Фауст
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Письма к Н. А. и К. А. Полевым
  • Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Ф. Гладков. Творчество Д. Н. Мамина-Сибиряка
  • Мерзляков Алексей Федорович - К Неере
  • Андерсен Ганс Христиан - Стихотворения
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Русалка в пруду
  • Венгерова Зинаида Афанасьевна - Жан Лафонтен
  • Шулятиков Владимир Михайлович - К оценке текущего момента
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - В нашем парижском углу
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 322 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа