Главная » Книги

Гайдар Аркадий Петрович - Дальние страны

Гайдар Аркадий Петрович - Дальние страны


1 2 3 4


Аркадий Гайдар

Дальние страны

  
  
   --------------------------------------
   Книга: А.Гайдар. Собрание сочинений в трех томах. Том 1
   Издательство "Правда", Москва, 1986
   Иллюстрации М.Пинкисевич
   OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 13 декабря 2001
   --------------------------------------
  
  

1

  
   Зимою очень скучно. Разъезд маленький. Кругом лес. Заметет зимою, завалит снегом - и высунуться некуда.
   Одно только развлечение - с горы кататься. Но опять, не весь же день с горы кататься? Ну прокатился раз, ну прокатился другой, ну двадцать раз прокатился, а потом все-таки надоест, да и устанешь. Кабы они, санки, и на гору сами вкатывались. А то с горы катятся, а на гору - никак.
   Ребят на разъезде мало: у сторожа на переезде - Васька, у машиниста - Петька, у телеграфиста - Сережка. Остальные ребята - вовсе мелкота: одному три года, другому четыре. Какие же это товарищи?
   Петька да Васька дружили. А Сережка вредный был. Драться любил.
   Позовет он Петьку:
   - Иди сюда, Петька. Я тебе американский фокус покажу.
   А Петька не идет. Опасается:
   - Ты в прошлый раз тоже говорил - фокус. А сам по шее два раза стукнул.
   - Ну, так то простой фокус, а это американский, без стуканья. Иди скорей, смотри, как оно у меня прыгает.
   Видит Петька, действительно что-то в руке у Сережки прыгает. Как не подойти!
   А Сережка - мастер. Накрутит на палочку нитку, резинку. Вот у него и скачет на ладони какая-то штуковина - не то свинья, не то рыба.
   - Хороший фокус?
   - Хороший.
   - Сейчас еще лучше покажу. Повернись спиной.
   Только повернется Петька, а Сережка его сзади как дернет коленом, так Петька сразу головой в сугроб.
   Вот тебе и американский.
   Попадало и Ваське тоже. Однако когда Васька и Петька играли вдвоем, то Сережка их не трогал. Ого! Тронь только. Вдвоем-то они и сами храбрые.
  
   Заболело однажды у Васьки горло, и не позволили ему на улицу выходить.
   Мать к соседке ушла, отец - на переезд, встречать скорый поезд. Тихо дома.
   Сидит Васька и думает: что бы это такое интересное сделать? Или фокус какой-нибудь? Или тоже какую-нибудь штуковину? Походил, походил из угла в угол - нет ничего интересного.
   Подставил стул к шкапу. Открыл дверцу. Заглянул на верхнюю полку, где стояла завязанная банка с медом, и потыкал ее пальцем. Конечно, хорошо бы развязать банку да зачерпнуть меду столовой ложкой...
   Однако он вздохнул и слез, потому что уже заранее знал, что такой фокус матери не понравится. Сел он к окну и стал поджидать, когда промчится скорый поезд.
   Жаль только, что никогда не успеешь рассмотреть, что там, внутри скорого, делается.
   Заревет, разбрасывая искры. Прогрохочет так, что вздрогнут стены и задребезжит посуда на полках. Сверкнет яркими огнями. Как тени, промелькнут в окнах чьи-то лица, цветы на белых столиках большого вагона-ресторана. Блеснут золотом тяжелые желтые ручки, разноцветные стекла. Пронесется белый колпак повара. Вот тебе и нет уже ничего. Только чуть виден сигнальный фонарь позади последнего вагона.
   И никогда, ни разу не останавливался скорый на их маленьком разъезде.
   Всегда торопится, мчится в какую-то очень далекую страну - Сибирь.
   И в Сибирь мчится и из Сибири мчится. Очень, очень неспокойная жизнь у этого скорого поезда.
   Сидит Васька у окна и вдруг видит, что идет по дороге Петька, как-то по-необыкновенному важно, а под мышкой какой-то сверток тащит. Ну, настоящий техник или дорожный мастер с портфелем.
   Очень удивился Васька. Хотел в форточку закричать: "Куда это ты, Петька, идешь? И что там у тебя в бумаге завернуто?"
   Но только он открыл форточку, как пришла мать и заругалась, зачем он с больным горлом ни морозный воздух лезет.
   Тут с ревом и грохотом промчался скорый. Потом сели обедать, и забыл Васька про странное Петькино хождение.
   Однако на другой день видит он, что опять, как вчера, идет Петька по дороге и несет что-то завернутое в газету. А лицо такое важное, ну прямо как дежурный на большой станции.
   Забарабанил Васька кулаком по раме, да мать прикрикнула.
   Так и прошел Петька мимо, своей дорогой.
   Любопытно стало Ваське: что это с Петькой сделалось? То, бывало, он целыми днями или собак гоняет, или над маленькими командует, или от Сережки улепетывает, а тут идет важный, и лицо что-то уж очень гордое.
   Вот Васька откашлялся потихоньку и говорит спокойным голосом:
   - А у меня, мама, горло перестало болеть.
   - Ну и хорошо, что перестало.
   - Совсем перестало. Ну даже нисколько не болит. Скоро и мне гулять можно будет.
   - Скоро можно, а сегодня сиди, - ответила мать, - ты ведь еще утром похрипывал.
   - Так то утром, а сейчас уже вечер, - возразил Васька, придумывая, как бы попасть на улицу.
   Он походил молча, выпил воды и тихонько запел песню. Он запел ту, которую слыхал летом от приезжих комсомольцев, о том, как под частыми разрывами гремучих гранат очень геройски сражался отряд коммунаров. Собственно, петь ему не хотелось, и пел он с тайной мыслью, что мать, услышав его пение, поверит в то, что горло у него уже не болит, и отпустит на улицу. Но так как занятая на кухне мать не обращала на него внимания, то он запел погромче о том, как коммунары попали в плен к злобному генералу и какие он готовил им мучения.
   Когда и это не помогло, он во весь голос запел о том, как коммунары, не испугавшись обещанных мучений, начали копать глубокую могилу.
   Пел он не то чтобы очень хорошо, но зато очень громко, и так как мать молчала, то Васька решил, что ей понравилось пение и, вероятно, она сейчас же отпустит его на улицу.
   Но едва только он подошел к самому торжественному моменту, когда окончившие свою работу коммунары дружно принялись обличать проклятого генерала, как мать перестала громыхать посудой и просунула в дверь рассерженное и удивленное лицо.
   - И что ты, идол, разорался? - закричала она. - Я слушаю, слушаю... Думаю, или он с ума спятил? Орет, как Марьин козел, когда заблудится.
   Обидно стало Ваське, и он замолчал. И не то обидно, что мать сравнила его с Марьиным козлом, а то, что понапрасну он только старался и на улицу его все равно сегодня не пустят.
   Насупившись, он забрался на теплую печку. Положил под голову овчинный полушубок и под ровное мурлыканье рыжего кота Ивана Ивановича задумался над своей печальной судьбой.
   Скучно! Школы нет. Пионеров нет. Скорый поезд не останавливается. Зима не проходит. Скучно! Хоть бы лето скорей наступило! Летом - рыба, малина, грибы, орехи.
   И Васька вспомнил о том, как однажды летом, всем на удивление, он поймал на удочку здоровенного окуня.
   Дело было к ночи, и он положил окуня в сени, чтобы утром подарить его матери. А за ночь в сени прокрался негодный Иван Иванович и сожрал окуня, оставив только голову да хвост.
   Вспомнив об этом, Васька с досадой ткнул Ивана Ивановича кулаком я сказал сердито:
   - В другой раз за такие дела голову сверну!
   Рыжий кот испуганно подпрыгнул, сердито мяукнул и лениво спрыгнул с печки. А Васька полежал, полежал, да и уснул.
   На другой день горло прошло, и Ваську отпустили на улицу.
   За ночь наступила оттепель. С крыш свесились толстые острые сосульки. Подул влажный, мягкий ветер. Весна была недалеко.
   Хотел Васька бежать разыскивать Петьку, а Петька и сам навстречу идет.
   - И куда ты, Петька, ходишь? - спросил Васька. - И почему ты, Петька, ко мне ни разу не зашел? Когда у тебя заболел живот, то я к тебе зашел, а когда у меня горло, то ты не зашел.
   - Я заходил, - ответил Петька. - Я подошел к дому, да вспомнил, что мы с тобой недавно ваше ведро в колодце утопили. Ну, думаю, сейчас Васькина мать меня ругать начнет. Постоял я, постоял, да и раздумал заходить.
   - Эх, ты! Да она уже давно отругалась и позабыла, а ведро батька из колодца еще позавчера достал. Ты вперед обязательно заходи... Что это за штуковина у тебя в газету завернута?
   - Это не штуковина. Это книги. Одна книга для чтения, другая книга - арифметика. Я уже третий день с ними хожу к Ивану Михайловичу. Читать-то я умею, а писать нет и арифметику нет. Вот он меня и учит. Хочешь, я тебе сейчас задам арифметику? Ну вот, ловили мы с тобой рыбу. Я поймал десять рыб, а ты три рыбы. Сколько мы вместе поймали?
   - Что же это я как мало поймал? - обиделся Васька. - Ты десять, а я три. А помнишь, какого окуня я в прошлое лето выудил? Тебе такого и не выудить.
   - Так ведь это же арифметика, Васька.
   - Ну и что ж, что арифметика? Все равно мало. Я три, а он десять. У меня на удилище поплавок настоящий, а у тебя пробка, да и удилище-то у тебя кривое...
   - Кривое? Вот так сказал! Отчего же это оно кривое? Просто скривилось немного, так я его уже давно выпрямил. Ну ладно, я поймал десять рыб, а ты семь.
   - Почему же это я семь?
   - Как почему? Ну, не клюет больше, вот и все.
   - У меня не клюет, а у тебя почему-то клюет? Очень какая-то дурацкая арифметика.
   - Экий ты, право! - вздохнул Петька. - Ну, пускай я десять рыб поймал и ты десять. Сколько всего будет?
   - А много, пожалуй, будет, - ответил, подумав, Васька.
   - "Много"! Разве так считают? Двадцать будет, вот сколько. Я теперь каждый день к Ивану Михайловичу ходить буду, он меня и арифметике научит и писать научит. А то что! Школы нет, так неученым дураком сидеть, что ли...
   Обиделся Васька:
   - Когда ты, Петька, за грушами лазил да упал и руку свихнул, то я тебе домой из лесу свежих орехов принес, да две железные гайки, да живого ежа. А когда у меня горло заболело, то ты без меня живо к Ивану Михайловичу пристроился. Ты, значит, будешь ученый, а я просто так? А еще товарищ...
   Почувствовал Петька, что Васька правду говорит и про орехи и про ежа. Покраснел он, отвернулся и замолчал. Так помолчали они, постояли. И хотели уже разойтись, поссорившись. Да только вечер был уж очень хороший, теплый.
   И весна была близко, и на улице маленькие ребятки дружно плясали возле рыхлой снежной бабы...
   - Давай ребятишкам из санок поезд сделаем, - неожиданно предложил Петька. - Я буду паровозом, ты - машинистом, а они - пассажирами. А завтра пойдем вместе к Ивану Михайловичу и попросим. Он добрый, он и тебя тоже научит. Хорошо, Васька?
   - Еще бы плохо!
   Так и не поссорились ребята, а еще крепче подружились. Весь вечер играли и катались с маленькими. А утром отправились вместе к доброму человеку, к Ивану Михайловичу.
  
  

2

  
   Васька с Петькой шли на урок. Вредный Сережка выскочил из-за калитки и заорал:
   - Эй, Васька! А ну-ка, сосчитай. Сначала я тебя три раза по шее стукну, а потом еще пять, сколько это всего будет?
   - Пойдем, Петька, поколотим его, - предложил обидевшийся Васька. - Ты один раз стукнешь да я один раз. Вдвоем мы справимся. Стукнем по разу да и пойдем.
   - А потом он нас поодиночке поймает да вздует, - ответил более осторожный Петька.
   - А мы не будем поодиночке, мы будем всегда вместе. Ты вместе, и я вместе. Давай, Петька, стукнем по разу да и пойдем.
   - Не надо, - отказался Петька. - А то во время драки книжки изорвать можно. Лето будет, тогда мы ему зададим. И чтоб не дразнился и чтоб из нашей нырётки рыбы не вытаскивал.
   - Все равно будет вытаскивать, - вздохнул Васька.
   - Не будет. Мы в такое место нырётку закинем, что он никак не найдет.
   - Найдет, - уныло возразил Васька. - Он хитрый, да и "кошка" у него хитрая, острая.
   - Что ж, что хитрый. Мы и сами теперь хитрые. Тебе уже восемь лет и мне восемь, значит, вдвоем нам сколько?
   - Шестнадцать, - сосчитал Васька.
   - Ну вот, нам шестнадцать, а ему девять. Значит, мы хитрее.
   - Почему же шестнадцать хитрей, чем девять? - удивился Васька.
   - Обязательно хитрей. Чем человек старей, тем он хитрей. Возьми-ка ты Павлика Припрыгина. Ему четыре года, - какая же у него хитрость? У него что хочешь выпросить или стянуть можно. А возьми-ка ты хуторского Данилу Егоровича. Ему пятьдесят лет, и хитрей его не найдешь. На него налогу двести пудов наложили, а он поставил мужикам водки, они ему спьяна-то какую-то бумагу и подписали. Пошел он с этой бумагой в район, ему полтораста пудов и скостили.
   - А люди не так говорят, - перебил Васька. - Люди говорят, что он хитрый не оттого, что старый, а оттого, что кулак. Как по-твоему, Петька, что это такое - кулак? Почему один человек - как человек, а другой человек - как кулак?
   - Богатый, вот и кулак. Ты вот бедный, так ты и не кулак. А Данила Егорович - кулак.
   - Почему же это я бедный? - удивился Васька. - У нас батька сто двенадцать рублей получает. У нас поросенок есть, да коза, да четыре курицы. Какие же мы бедные? У нас отец рабочий человек, а не какой-нибудь вроде пропащего Епифана, который Христа ради побирается.
   - Ну, пусть ты не бедный. Так у тебя отец сам работает, и у меня сам, и у всех сам. А у Данилы Егоровича на огороде летом четыре девки работали, да еще какой-то племянник приезжал, да еще какой-то будто бы свояк, да пьяный Ермолай сад сторожить нанимался. Помнишь, как тебя Ермолай крапивой отжучил, когда мы за яблоками лазили? Ух, ты и орал тогда! А я сижу в кустах и думаю: вот здорово Васька орет - не иначе как Ермолай его крапивой жучит.
   - Ты-то хорош, - нахмурился Васька. - Сам убежал, а меня оставил.
   - Неужели дожидаться? - хладнокровно ответил Петька. - Я, брат, через забор, как тигр, перескочил. Он, Ермолай, успел меня всего только два раза хворостиной по спине протянуть. А ты копался, как индюк, вот тебе и попало.
   ...Давно когда-то Иван Михайлович был машинистом. До революции он был машинистом на простом паровозе. А когда пришла революция и началась гражданская война, то с простого паровоза перешел Иван Михайлович на бронированный.
   Петька и Васька много разных паровозов видели. Знали они и паровоз системы "С" - высокий, легкий, быстрый, тот, что носится со скорым поездом в далекую страну - Сибирь. Видали они и огромные трехцилиндровые паровозы "М" - те, что могли тянуть тяжелые, длинные составы на крутые подъемы, и неуклюжие маневровые "О", у которых и весь путь-то только от входного семафора до выходного. Всякие паровозы видали ребята. Но вот такого паровоза, какой был на фотографии у Ивана Михайловича, они не видали еще никогда. И паровоза такого не видали и вагонов не видали тоже.
   Трубы нет. Колес не видно. Тяжелые стальные окна у паровоза закрыты наглухо. Вместо окон узкие продольные щели, из которых торчат пулеметы. Крыши нет. Вместо крыши низкие круглые башни, из тех башен выдвинулись тяжелые жерла артиллерийских орудий.
   И ничего у бронепоезда не блестит: нет ни начищенных желтых ручек, ни яркой окраски, ни светлых стекол. Весь бронепоезд, тяжелый, широкий, как будто бы прижавшийся к рельсам, выкрашен в серо-зеленый цвет.
   И никого не видно. Ни машиниста, ни кондуктора с фонарями, ни главного со свистком.
   Где-то там, внутри, за щитом, за стальной обшивкой, возле массивных рычагов, возле пулеметов, возле орудий, насторожившись, притаились красноармейцы, но все это закрыто, все спрятано, все молчит.
   Молчит до поры до времени. Но вот прокрадется без гудков, без свистков бронепоезд ночью туда, где близок враг, или вырвется на поле, туда, где идет тяжелый бой красных с белыми. Ах, как резанут тогда из темных щелей гибельные пулеметы! Ух, как грохнут тогда из поворачивающихся башен залпы могучих проснувшихся орудий!
   И вот однажды в бою ударил в упор очень тяжелый снаряд по бронированному поезду. Прорвал снаряд обшивку и осколками оторвал руку военному машинисту Ивану Михайловичу.
   С той поры Иван Михайлович уже не машинист. Получает он пенсию и живет в городе у старшего сына - токаря в паровозных мастерских. А на разъезд он приезжает в гости к своей сестре. Есть такие люди, которые поговаривают, что Ивану Михайловичу не только оторвало руку, но и зашибло снарядом голову, и что от этого он немного... ну, как бы сказать, не то что больной, а так, странный какой-то.
   Однако ни Петька, ни Васька таким зловредным людям нисколько не верили, потому что Иван Михайлович был очень хороший человек. Одно только: курил Иван Михайлович уж очень много да чуть-чуть вздрагивали у него густые брови, когда рассказывал он что-нибудь интересное про прежние года, про тяжелые войны, про то, как их белые начали да как их красные окончили.
  
   А весна прорвалась как-то сразу. Что ни ночь - то теплый дождик, что ни день - то яркое солнце. Снег таял быстро, как куски масла на сковороде.
   Хлынули ручьи, взломало на Тихой речке лед, распушилась верба, прилетели грачи и скворцы. И все как-то разом. Пошел всего десятый день, как нагрянула весна, а снегу уже нисколько, и грязь на дороге подсохла.
   Вот однажды после урока, когда хотели ребята бежать на речку, чтобы посмотреть, намного ли спала вода, Иван Михайлович попросил:
   - А что, ребята, не сбегаете ли в Алешино? Мне бы Егору Михайлову записку передать надо. Отнесите ему доверенность с запиской. Он за меня в городе пенсию получит и сюда привезет.
   - Мы сбегаем, - живо ответил Васька. - Мы очень даже быстро сбегаем, прямо как кавалерия.
   - Мы знаем Егора, - подтвердил Петька. - Это тот Егор, который председатель? У него ребята есть: Пашка да Машка. Мы в прошлом году с его ребятами в лесу малину собирали. Мы по целому лукошку набрали, а они чуть на донышке, потому что малы еще и никак вперед нас не поспеют...
   - Вот к нему и сбегайте, - сказал Иван Михайлович. - Мы с ним старые друзья. Когда я на броневике машинистом был, он, Егор, еще молодой тогда парнишка, кочегаром у меня работал. Когда прорвало снарядом обшивку и отхватило мне осколком руку, мы вместе были. После взрыва я еще минуту-другую в памяти оставался. Ну, думаю, пропало дело. Парнишка еще несмышленый, машину почти не знает. Один остался на паровозе. Разобьет он и погубит весь броневик. Двинулся я, чтобы задний ход дать и машину из боя вывести. А в это время от командира сигнал: "Полный вперед!" Оттолкнул меня Егор в угол на кучу обтирочной пакли, а сам как рванется к рычагу: "Есть полный ход вперед!" Тут закрыл я глаза и думаю: "Ну, пропал броневик".
   Очнулся, слышу - тихо. Бой окончился. Глянул - рука у меня рубахой перевязана. А сам Егорка полуголый... Весь мокрый, губы запеклись, на теле - ожоги. Стоит он и шатается - вот-вот упадет.
   Целых два часа один в бою машиной управлял. И за кочегара, и за машиниста, и со мной возился за лекаря...
   Брови Ивана Михайловича вздрогнули, он замолчал и покачал головой, то ли над чем задумавшись, то ли что-то припоминая. А ребятишки молча стояли, ожидая, не расскажет ли Иван Михайлович еще чего-нибудь, и удивлялись очень, что Пашкин и Машкин отец, Егор, оказался таким героем, потому что он вовсе не был похож на тех героев, которых видели ребята на картинках, висевших в красном уголке на разъезде. Те герои - рослые, и лица у них гордые, а в руках у них красные знамена или сверкающие сабли. А Пашкин да Машкин отец был невысокий, лицо у него было в веснушках, глаза узкие, прищуренные. Носил он простую черную рубаху и серую клетчатую кепку. Одно только, что упрямый был и если уж что заладит, то так и не отстанет, пока своего не добьется.
   Об этом ребята и в Алешине от мужиков слышали и на разъезде слышали тоже.
   Иван Михайлович написал записку, дал ребятам по лепешке, чтобы в дороге не проголодались. И Васька с Петькой, сломав по хлыстику из налившегося соком ракитника, подхлестывая себя по ногам, дружным галопом понеслись под горку.
  
  

3

  
   Проезжей дорогой в Алешино - девять километров, а прямой тропкой - всего пять.
   Возле Тихой речки начинается густой лес. Этот лес без конца-края тянется куда-то очень далеко. В том лесу - озера, в которых водятся крупные, блестящие, как начищенная медь, караси, но туда ребята не ходят: далеко, да и заблудиться в болоте нетрудно. В том лесу много малины, грибов, орешника. В крутых оврагах, по руслу которых бежит из болота Тихая речка, по прямым скатам из ярко-красной глины водятся в норах ласточки. В кустарниках прячутся ежи, зайцы и другие безобидные зверюшки. Но дальше, за озерами, в верховьях реки Синявки, куда зимой уезжают мужики рубить для сплава строевой лес, встречали лесорубы волков и однажды наткнулись на старого, облезлого медведя.
   Вот какой замечательный лес широко раскинулся в тех краях, где жили Петька и Васька!
   И по этому, то по веселому, то по угрюмому, лесу с пригорка на пригорок, через ложбинки, через жердочки поперек ручьев бодро бежали ближней тропкой посланные в Алешино ребята.
   Там, где тропка выходила на проезжую дорогу, в одном километре от Алешина, стоял хутор богатого мужика Данилы Егоровича.
   Здесь запыхавшиеся ребятишки остановились у колодца напиться.
   Данила Егорович, который тут же поил двух сытых коней, спросил у ребят, откуда они да зачем бегут в Алешино. И ребята охотно рассказали ему, кто они такие и какое у них в Алешине дело до председателя Егора Михайлова.
   Они поговорили бы с Данилой Егоровичем и подольше, потому что им было любопытно посмотреть на такого человека, про которого люди поговаривают, что он кулак, но тут они увидели, что со двора выходят к Даниле Егоровичу три алешинских крестьянина, а позади них идет хмурый и злой, вероятно с похмелья, Ермолай. Заметив Ермолая, того самого, который отжучил однажды Ваську крапивой, ребята двинулись от колодца рысью и вскоре очутились в Алешине, на площади, где собрался народ для какого-то митинга.
   Но ребята, не задерживаясь, побежали дальше, на окраину, решив на обратном пути от Егора Михайлова разузнать, почему народ и что это такое интересное затевается.
   Однако дома у Егора они застали только его ребятишек - Пашку да Машку. Это были шестилетние близнецы, очень дружные между собой и очень похожие друг на друга.
   Как и всегда, они играли вместе. Пашка строгал какие-то чурочки и планочки, а Машка мастерила из них на песке, как показалось ребятам, не то дом, не то колодец.
   Впрочем, Машка объяснила им, что это не дом и не колодец, а сначала был трактор, теперь же будет аэроплан.
   - Эх, вы! - сказал Васька, бесцеремонно тыкая в "аэроплан" ракитовым хлыстиком. - Эх вы, глупый народ! Разве аэропланы из щепок делают? Их делают совсем из другого. Где ваш отец?
   - Отец на собрание пошел, - добродушно улыбаясь, ответил нисколько не обидевшийся Пашка.
   - Он на собрание пошел, - поднимая на ребят голубые, чуть-чуть удивленные глаза, подтвердила Машка.
   - Он пошел, а дома только бабка лежит на печи и ругается, - добавил Пашка.
   - А бабка лежит и ругается, - пояснила Машка. - И когда папанька уходил, она тоже ругалась. Чтобы, говорит, ты сквозь землю провалился со своим колхозом.
   И Машка обеспокоенно посмотрела в ту сторону, где стояла изба и где лежала недобрая бабка, которая хотела, чтобы отец провалился сквозь землю.
   - Он не провалится, - успокоил ее Васька. - Куда же он провалится? Ну, топни сама ногами о землю, и ты, Пашка, тоже топни. Да сильней топайте! Ну вот, не провалились? А ну, еще покрепче топайте!
   И, заставив несмышленых Пашку и Машку усердно топать, пока те не запыхались, довольные своей озорной выдумкой ребятишки отправились на площадь, где уже давно началось неспокойное собрание.
  
   - Вот так дела! - сказал Петька, после того как потолкались они среди собравшегося народа.
   - Интересные дела, - согласился Васька, усаживаясь на край толстого, пахнувшего смолою бревна и доставая из-за пазухи кусок лепешки.
   - Ты куда было пропал, Васька?
   - Напиться бегал. И что это так разошлись мужики? Только и слышно: колхоз да колхоз. Одни ругают колхоз, другие говорят, что без колхоза никак нельзя. Мальчишки и то схватываются. Ты знаешь Федьку Галкина? Ну, рябой такой.
   - Знаю.
   - Так вот. Я пить бегал и видел, как он сейчас с каким-то рыжим подрался. Тот, рыжий, выскочил да и запел: "Федька-колхоз - поросячий нос". А Федька рассердился на такое пение, и началась у них драка. Я уж тебе крикнуть хотел, чтобы ты посмотрел, как они дерутся. Да тут какая-то горбатая бабка гусей гнала и обоих мальчишек хворостиной огрела - ну, они и разбежались.
   Васька посмотрел на солнце и забеспокоился.
   - Пойдем, Петька, отдадим записку. Пока добежим домой, уж вечер будет. Как бы не попало дома.
   Проталкиваясь через толпу, увертливые ребята добрались до груды бревен, возле которых за столом сидел Егор Михайлов.
   Пока приезжий человек, забравшись на бревна, объяснял крестьянам, какая выгода идти в колхоз, Егор негромко, но настойчиво убеждал в чем-то наклонившихся к нему двух членов сельсовета. Те покачивали головами, а Егор, по-видимому сердитый на их нерешительность, еще упорней доказывал им что-то вполголоса, их стыдил.
   Когда озабоченные члены сельсовета отошли от Егора, Петька молча сунул ему доверенность и записку.
   Егор развернул бумажку, но не успел прочитать, потому что на сваленные бревна влез новый человек, и в этом человеке ребята узнали одного из тех мужиков, с которыми они встретились у колодца на хуторе Данилы Егоровича. Этот мужик говорил, что колхоз - это, конечно, дело новое и что сразу всем в колхоз соваться нечего. Записались сейчас в колхоз десять хозяйств, ну и пусть работают. Ежели у них пойдет дело, то и другим вступить не поздно будет, а если дело не пойдет, тогда, значит, в колхоз идти нет расчета и нужно работать по-старому.
   Он говорил долго, и, пока он говорил, Егор Михайлов все еще держал развернутую записку не читая. Он щурил узкие рассерженные глаза и, насторожившись, внимательно вглядывался в лица слушающих крестьян.
   - Подкулачник! - с ненавистью сказал он, теребя пальцами сунутую ему записку.
   Тогда Васька, опасаясь, как бы Егор нечаянно не скомкал доверенность Ивана Михайловича, тихонько дернул председателя за рукав:
   - Дяденька Егор, прочти, пожалуйста. А то нам домой бежать надо.
   Егор быстро прочитал записку и сказал ребятам, что все сделает, что в город он поедет как раз через неделю, а до тех пор обязательно сам зайдет к Ивану Михайловичу. Он хотел еще что-то добавить, но тут мужик окончил свою речь, и Егор, сжимая в руке свою клетчатую кепку, вскочил на бревна и начал говорить быстро и резко.
   А ребята, выбравшись из толпы, помчались по дороге на разъезд.
   Пробегая мимо хутора, они не заметили ни Ермолая, ни свояка, ни племянника, ни хозяйки - должно быть, все были на собрании. Но сам Данила Егорович был дома. Он сидел на крыльце, курил старую, кривую трубку, на которой была вырезана чья-то смеющаяся рожа, и казалось, что он был единственным человеком в Алешине, которого не смущало, не радовало и не задевало новое слово - колхоз.
   Пробегая берегом Тихой речки через кусты, ребята услышали всплеск, как будто кто-то бросил в воду тяжелый камень.
   Осторожно подкравшись, они различили Сережку, который стоял на берегу и смотрел туда, откуда по воде расплывались ровные круги.
   - Нырётку забросил, - догадались ребята и, хитро переглянувшись, тихонько поползли назад, запоминая на ходу это место.
   Они выбрались на тропку и, обрадованные необыкновенной удачей, еще быстрее припустились к дому, тем более что слышно было, как загрохотало по лесу эхо от скорого поезда: значит, было уже пять часов. Значит, Васькин отец, свернув зеленый флаг, входил уже в дом, а Васькина мать уже доставала из печи горячий обеденный горшок.
   Дома тоже зашел разговор про колхоз. А разговор начался с того, что мать, уже целый год откладывавшая деньги на покупку коровы, еще с зимы присмотрела Данилы Егоровича годовалую телку и к лету надеялась выкупить ее и пустить в стадо. Теперь же, прослышав про то, что в колхоз будут принимать только тех, кто перед вступлением не будет резать или продавать на сторону скотину, мать забеспокоилась о том, что, вступая в колхоз, Данила Егорович отведет туда телку, и тогда ищи другую, а где ее такую найдешь?
   Но отец был человек толковый, он читал каждый день железнодорожную газету "Гудок" и понимал, что к чему идет.
   Он засмеялся над матерью и объяснил ей, что Данилу Егоровича ни с телкой, ни без телки к колхозу и на сто шагов подпускать не полагается, потому что он кулак. А колхозы, они на то и создаются, чтобы можно было жить без кулаков. И что когда в колхоз войдет все село, тогда и Даниле Егоровичу, и мельнику Петунину, и Семену Загребину придет крышка, то есть рушатся все их кулацкие хозяйства.
   Однако мать напомнила о том, как с Данилы Егоровича в прошлом году списали полтораста пудов налога, как его побаиваются мужики и как почему-то все выходит так, как ему нужно. И она сильно усомнилась в том, чтобы хозяйство у Данилы Егоровича рушилось, а даже, наоборот, высказала опасение, как бы не рушился сам колхоз, потому что Алешино - деревня глухая, кругом лес да болота. Научиться по-колхозному работать не у кого и помощи от соседей ждать нечего.
   Отец покраснел и сказал, что с налогом - это дело темное и не иначе как Данила Егорович кому-то очки втер да кого-то обжулил, а ему не каждый раз пройдет, и что за такие дела недолго попасть куда следует. Но заодно он обругал и тех дураков из сельсовета, которым Данила Егорович скрутил голову, и сказал, что если бы это случилось теперь, когда председателем Егор Михайлов, то при нем такого безобразия не получилось бы.
   Пока отец с матерью спорили, Васька съел два куска мяса, тарелку щей и будто бы нечаянно запихал в рот большой кусок сахару из сахарницы, которую мать поставила на стол, потому что отец сразу же после обеда любил выпить стакан-другой чаю.
   Однако мать, не поверив в то, что он это сделал нечаянно, турнула его из-за стола, и он, захныкав больше по обычаю, чем от обиды, полез на теплую печку к рыжему коту Ивану Ивановичу и, по обыкновению, очень скоро задремал. То ли ему это приснилось, то ли он правда слышал сквозь дрёму, а только ему показалось, что отец рассказывал про какой-то новый завод, про какие-то постройки, про каких-то людей, которые ходят и чего-то ищут по оврагам и по лесу, и будто бы мать все удивлялась, все не верила, все ахала да охала.
   Потом, когда мать стащила его с печки, раздела и положила спать на лежанку, ему приснился настоящий сон: будто бы в лесу горит очень много огней, будто бы по Тихой речке плывет большой, как в синих морях, пароход и еще будто бы на том пароходе уплывает он с товарищем Петькой в очень далекие и очень прекрасные страны...
  
  

4

  
   Дней через пять после того, как ребята бегали в Алешино, после обеда, они украдкой направились к Тихой речке, чтобы посмотреть, не попалась ли в их нырётку рыба.
   Добравшись до укромного места, они долго шарили по дну "кошкой", то есть маленьким якорем из выгнутых гвоздей. Чуть не оборвали бечеву, зацепивши крючьями за тяжелую корягу. Вытащили на берег целую кучу скользких, пахнувших тиной водорослей. Однако нырётки не было.
   - Ее Сережка утащил! - захныкал Васька. - Я тебе говорил, что он нас выследит. Вот он и выследил. Я тебе говорил: давай на другое место закинем, а ты не хотел.
   - Так ведь это и есть уже другое место, - рассердился Петька. - Ты же сам это место выбрал, а теперь все на меня сваливаешь. Да не хныкай ты, пожалуйста. Мне и самому жалко, а я не хныкаю.
   Васька притих, но ненадолго.
   А Петька предложил:
   - Помнишь, когда мы в Алешино бежали, то Сережку у речки возле обгорелого дуба видели? Пойдем туда да пошарим. Может быть, его нырётку вытащим. Он - нашу, а мы - его. Пойдем, Васька. Да не хныкай ты, пожалуйста, - такой здоровый и толстый, а хныкает. Почему я никогда не хныкаю? Помнишь, когда меня сразу три пчелы за босую ногу ухватили, и то я не хныкал.
   - Вот так не хныкал! - насупившись, ответил Васька. - Как заревел тогда, я даже лукошко с земляникой с перепугу выронил.
   - Ничего не заревел. Ревут - это когда слезы катятся, а я просто заорал, потому что испугался, да и больно. Поорал три секунды и перестал. А вовсе нисколько не ревел и не хныкал. Бежим, Васька!
   Добравшись до берега, что возле обгорелого дуба, они долго обшаривали дно.
   Возились-возились, устали, забрызгались, но ни своей, ни Сережкиной нырётки не нашли. Тогда, огорченные, они уселись на бугорок под кустом распускающейся вербы и, посоветовавшись, решили с завтрашнего же дня начать за Сережкой хитрую слежку, чтобы найти то место, куда он ходит перекидывать обе нырётки.
   Чьи-то шаги, правда еще далекие, заставили ребятишек насторожиться, и они проворно нырнули в гущу куста.
   Однако это был не Сережка. По тропке из Алешино неторопливо шли двое крестьян. Один - незнакомый и, кажется, нездешний. Другой - дядя Серафим, небогатый алешинский мужик, на которого часто валились всякие несчастья: то у него лошадь околела, то у него рожь кони вытоптали, то у него крыша сарая обвалилась и задавила поросенка да гусенка. И таи каждый год что-нибудь с дядей Серафимом случалось.
   Был он крепко трудящимся, но неудачливым и запуганным неудачами мужиком.
   Дядя Серафим нее на разъезд рыжие охотничьи сапоги, на которые он накладывал заплаты за два целковых, обещанных ему Васькиным отцом.
   Оба мужика шли и ругали Данилу Егоровича. Ругал его тот, который был незнакомый, не алешинский, а дядя Серафим слушал и уныло поддакивал.
   За что незнакомый ругал Данилу Егоровича, этого ребята толком не поняли. Выходило как-то так, что Данила Егорович что-то купил у мужика по дешевой цене и обещал мужику уступить в долг три мешка овса, а когда мужик приехал, то Данила Егорович заломил такую цену, какой и в городе-то на базаре нет, и говорил, что это еще божеская цена, потому что к севу овес поднимется еще вполовину.
   Когда оба хмурых крестьянина прошли мимо, ребятишки выбрались из кустов и опять уселись на теплый зеленеющий бугор. Вечерело. От речки потянуло сыростью и запахом прибрежного ракитника. Куковала кукушка, и в красных лучах солнца кружилась кучками мелкая, как пыль, бесшумная весенняя мошкара.
   Но вот среди тишины, сначала далекий и тихий, как жужжание пчелиного роя, послышался из-за розовых облаков странный гул.
   Потом, оторвавшись от круглого толстого облака, сверкнула в небе светлая, как будто серебряная, точка. Она все увеличивалась. Вот уже у нее обозначились две пары распластанных крыльев... Вот уже вспыхнули на крыльях две пятиконечные звездочки...
   И весь аэроплан, могучий и красивый, быстрее, чем самый быстрый паровоз, но легче, чем самый быстролетный степной орел, с веселым рокотом сильных моторов плавно пронесся над темным лесом, над пустынным разъездом и над Тихой речкой, у берега которой сидели ребятишки.
   - Далеко полетел! - тихо сказал Петька, не отрывая глаз от удаляющегося аэроплана.
   - В дальние страны! - сказал Васька и вспомнил недавний хороший сон. - Они, аэропланы, всегда летают только в дальние. В ближние что? В ближние и на лошади можно доехать. Аэропланы - в дальние. Мы, когда вырастем, Петька, то тоже - в дальние. Там есть и города, и огромнющие заводы, и большущие вокзалы. А у нас нет.
   - У нас нет, - согласился Петька. - У нас только один разъезд да Алешино, да больше ничего...
   Ребятишки замолчали и, удивленные и обеспокоенные, подняли головы. Гул опять усиливался. Сильная стальная птица возвращалась, опускаясь все ниже. Теперь уже были видны маленькие колеса и светлый блестящий диск сверкающего на солнце пропеллера. Точно играя, машина скользнула, накреняясь на левое крыло, завернула и сделала несколько широких кругов над лесом, над алешинскими лугами, над Тихой речкой, на берегу которой стояли изумленные и обрадованные мальчуганы.
   - А ты... а ты говорил: только в дальние, - волнуясь и запинаясь, сказал Петька. - Разве же у нас дальние?
   Машина опять взвилась кверху и вскоре исчезла, только изредка мелькая в просветах между толстыми розовыми тучами.
   "И зачем он над нами кружился?" - думали ребята, торопливо пробираясь к разъезду, чтобы поскорей рассказать, что они видели.
   Они были заняты догадками, зачем прилетал аэроплан и что он высматривал, и почти не обратили внимания на одинокий выстрел, глухо раздавшийся где-то далеко позади них.
   Вернувшись домой, Васька еще застал дядю Серафима, которого угощали чаем.
   Дядя Серафим рассказывал про алешинские дела. В колхоз пошло полдеревни. Вошло и его хозяйство. Остальная половина выжидала, что будет. Собрали паевые взносы и три тысячи на акции Трактороцентра. Но сеять будет в эту весну каждый на своей полосе, потому что земля колхозу к одному месту еще не выделена.
   Успели выделить только покос на левом берегу Тихой речки.
   Однако и тут случилось неладное. У мельника Петунина прорвало плотину, и вода вся ушла, не разлившись по протокам левого берега.
   От этого трава должна быть плохая, потому что луга заливные и хороший урожай на них бывает только после большой воды.
   - У Петунина прорвало? - недоверчиво переспросил отец. - Что это у него раньше не прорывало?
   - А кто его знает, - уклончиво ответил дядя Серафим. - Может, вода прорвала, а может, и еще как.
   - Жулик этот Петунин, - сказал отец. - Что он, что Данила Егорович, что Семен Загребин - одна компания. Ну, как они, сердятся?
   - Да как сказать, - ответил хмурый дядя Серафим. - Данила - тот ходит, как бы его не касается. Ваше, говорит, дело. Хотите - в колхоз, хотите - в совхоз. Я тут ни при чем. Петунин - мельник, - тот действительно озлобился. Скрывает, а видать, что озлобился. В колхозный луг и его участок попал. А какой у него участок? Ха-а-роший участок! Ну, а Загребин? Сам знаешь Загребина. У этого всё шуточки да прибауточки. Недавно по почте плакаты прислали и лозунги разные. Ну вот, сторож Бочаров пошел их по деревне расклеивать. Где к забору, где к стене приклеит. Проходит он мимо избы Загребина и сомневается: вешать или не вешать? Как бы хозяин не заругался. А Загребин вышел из ворот и смеется: "Что же не вешаешь? Эх ты, колхозная голова! Другим праздник, а мне будни, что ли?" Взял два самых больших плаката, да и повесил.
   - Ну, а Егор Михайлов как? - спросил отец.
   - Егор Михайлов? - ответил дядя Серафим, отодвигая допитый стакан

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 445 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа