Главная » Книги

Тургенев Иван Сергеевич - Постоялый двор, Страница 2

Тургенев Иван Сергеевич - Постоялый двор


1 2 3 4

ign="justify">   Лакей изумился.
   - Аль что случилось? - начал он...
   - Ничего не случилось, а мне барыню нужно видеть.
   - Что, что? - промолвил более и более изумленный лакей и медленно выпрямился.
   Аким опомнился... Словно холодной водой его облили.
   - Доложите, Петр Евграфыч, барыне,- сказал он с низким поклоном,- что Аким, мол, желает их видеть...
   - Хорошо... пойду... доложу... А ты, знать, пьян^ подожди,- проворчал лакей и удалился.
   Аким потупился и как будто смутился... Решимость быстро исчезла в нем с самого того мгновенья, как только он вступил в прихожую.
   Лизавета Прохоровна тоже смутилась, когда доложили ей о приходе Акима. Она тотчас велела позвать Кирилловну к себе в кабинет.
   - Я не могу его принять,- торопливо заговорила она, лишь только та показалась,- никак не могу. Что я ему скажу? Я ведь говорила тебе, что он непременно придет и будет жаловаться,- прибавила она с досадой и волнением,- я говорила...
   - Для чего же вам его принимать-с,- спокойно возразила Кирилловна,- это и не нужно-с. Зачем вы будете беспокоиться, помилуйте.
   - Да как же быть?
   - Если позволите, я с ним поговорю.
   Лизавета Прохоровна подняла голову.
   - Сделай одолжение, Кирилловна. Поговори с ним. Ты скажи ему... там - ну, что я нашла нужным... а впрочем, что я его вознагражу... ну, там, ты уж знаешь. Пожалуйста, Кирилловна.
   - Не извольте, сударыня, беспокоиться,- возразила Кирилловна и ушла, поскрипывая башмаками.
   Четверти часа не протекло, как скрип их послышался снова, и Кирилловна вошла в кабинет с тем же спокойным выражением на лице, с той же лукавой смышленостью в глазах.
   - Ну, что,- спросила ее барыня,- что Аким?
   - Ничего-с. Говорит-с, что всё в воле милости вашей, были бы вы здоровы и благополучны, а с его век станет.
   - И он не жаловался?
   - Никак нет-с. Чего ему жаловаться?
   - Зачем же он приходил? - промолвила Лизавета Прохоровна не без некоторого недоумения.
   - А приходил он просить-с, пока до награжденья, не будет ли милости вашей оброк ему простить, на предбудущий год то есть...
   - Разумеется, простить, простить,- с живостью подхватила Лизавета Прохоровна,- разумеется. С удовольствием. И вообще скажи ему, что я его вознагражу. Ну. спасибо тебе, Кирилловна. А он, я вижу, добрый мужик. Постой,- прибавила она,- дай ему вот это от меня.- И она достала из рабочего столика трехрублевую ассигнацию.- Вот, возьми, отдай ему.
   - Слушаю-с,- возразила Кирилловна и, спокойно возвратившись в свою комнату, спокойно заперла ассигнацию в кованый сундучок, стоявший у ее изголовья; она сохраняла в нем все свои наличные денежки, а их было немало.
   Кирилловна донесением своим успокоила госпожу, но разговор между ею и Акимом происходил в действительности не совсем так, как она его передала; а именно:
   Она велела его позвать к себе в девичью. Он сперва было не пошел к ней, объявив притом, что желает видеть не Кирилловну, а самое Лизавету Прохоровну, однако наконец послушался и отправился через заднее крыльцо к Кирилловне. Он застал ее одну. Войдя в комнату, он тотчас же остановился и прислонился подле двери к стене, хотел было заговорить... и не мог.
   Кирилловна пристально посмотрела на него.
   - Вы, Аким Семеныч,- начала она,- желаете барыню видеть?
   Он только головой кивнул.
   - Этого нельзя, Аким Семеныч. Да и к чему? Сделанного не переделаешь, а только вы их обеспокоите. Оне вас теперь не могут принять, Аким Семеныч.
   - Не могут,- повторил он и помолчал.- Так как же,- проговорил он медленно,- стало быть, так дому и пропадать?
   - Послушайте, Аким Семеныч. Вы, я знаю, всегда были благоразумный человек. На это господская воля. А переменить этого нельзя. Уж этого не переменишь. Что мы тут будем с вами рассуждать, ведь это ни к чему не поведет. Не правда ли?
   Аким заложил руки за спину.
   - А вы лучше подумайте,- продолжала Кирилловна,- не попросить ли вам госпожу, чтоб оброку вам поспустить, что ли...
   - Стало быть, дому так и пропадать,- повторил Аким прежним голосом.
   - Аким Семеныч, я же вам говорю: нельзя. Вы сами это знаете лучше меня.
   - Да. По крайней мере за сколько он пошел, двор-то?
   - Не знаю я этого, Аким Семеныч; не могу вам сказать... Да что вы так стоите,- прибавила она,- присядьте.
   - Постоим-с и так. Наше дело мужицкое, благодарим покорно.
   - Какой же вы мужик, Аким Семеныч? Вы тот же купец, вас и с дворовым сравнить нельзя, что вы это? Не убивайтесь понапрасну. Не хотите ли чаю?
   - Нет, спасибо, не требуется. Так за вами домик остался,- прибавил он, отделяясь от стены.- Спасибо и на этом. Прощенья просим, сударушка.
   И он обернулся и вышел вон. Кирилловна одернула свой фартук и отправилась к барыне.
   - А знать, я и впрямь купцом стал,- сказал самому себе Аким, остановившись в раздумье перед воротами.- Хорош купец! - Он махнул рукой и горько усмехнулся.- Что ж! Пойти домой!
   И, совершенно забыв о Наумовой лошади, на которой приехал, поплелся он пешком по дороге к постоялому двору. Он еще не успел отойти первой версты, как вдруг услышал рядом с собой стук тележки.
   - Аким, Аким Семеныч,- звал его кто-то.
   Он поднял глаза и увидал знакомца своего, приходского дьячка Ефрема, прозванного Кротом, маленького, сгорбленного человечка с вострым носиком и слепыми глазками. Он сидел в дрянной тележонке, на клочке соломы, прислонясь грудью к облучку.
   - Домой, что ль, идешь? - спросил он Акима.
   Аким остановился.
   - Домой.
   - Хочешь подвезу?
   - А пожалуй, подвези.
   Ефрем посторонился, и Аким взлез к нему в телегу. Ефрем, который был, казалось, навеселе, принялся стегать свою лошаденку концами веревочных вожжей; она побежала усталой рысью, беспрестанно вздергивая незанузданной мордой.
   Они проехали с версту, не сказав друг другу ни слова. Аким сидел, наклонив голову, а Ефрем так только бурчал что-то себе под нос, то понукая, то сдерживая лошадь.
   - Куда ж это ты без шапки ходил, Семеныч? - внезапно спросил он Акима и, не дожидаясь ответа, продолжал вполголоса: - В заведеньице оставил, вот что. Питух ты; я тебя знаю и за то люблю, что питух; ты не бийца, не буян, не напрасливый; домостроитель ты, но питух, и такой питух - давно бы тебя пора под начало за это, ей-богу; потому это дело скверное... Ура! - закричал он вдруг во всё горло,- ура! ура!
   - Стойте, стойте,- раздался вблизи женский голос,- стойте!
   Аким оглянулся. К телеге через поле бежала женщина, до того бледная и растрепанная, что он ее сперва не узнал.
   - Стойте, стойте,- простонала она опять, задыхаясь и махая руками.
   Аким вздрогнул: это была его жена. Он ухватил вожжи.
   - А зачем останавливаться,- забормотал Ефрем,- для бабы-то останавливаться? Ну-у!
   Но Аким круто осадил лошадь. В это мгновение Авдотья добежала до дороги и так и повалилась прямо лицом в пыль.
   - Батюшка, Аким Семеныч,- завопила она,- ведь и меня он выгнал!
   Аким посмотрел на нее и не пошевелился, только еще крепче натянул вожжи.
   - Ура! - снова воскликнул Ефрем.
   - Так выгнал он тебя? - проговорил Аким.
   - Выгнал, батюшка, голубчик мой,- ответила, всхлипывая, Авдотья.- Выгнал, батюшка. Говорит, дом теперь мой, так ступай, мол, вон.
   - Важно, вот оно как хорошо... важно! - заметил Ефрем.
   - А ты, чай, оставаться собиралась? - горько промолвил Аким, продолжая сидеть на телеге.
   - Какое оставаться! Да, батюшка,- подхватила Авдотья, которая приподнялась было на колени и снова ударилась оземь,- ведь ты не знаешь, ведь я... Убей меня, Аким Семеныч, убей меня тут же, на месте...
   - За что тебя бить, Арефьевна! - уныло возразил Аким,- сама ты себя победила! чего уж тут?
   - Да ведь ты что думаешь, Аким Семеныч... Ведь денежки... твои денежки... Ведь нет их, твоих денежек-то... Ведь я их, окаянная, из подполицы достала, все их тому-то, злодею-то, Науму отдала, окаянная... И зачем ты мне сказал, куда ты деньги прячешь, окаянная я... Ведь он на твои денежки и дворик-то купил... злодей этакой...
   Рыдания заглушали ее голос.
   Аким схватился обеими руками за голову.
   - Как! - закричал он наконец,- так и деньги все... и деньги, и двор, и ты это... А! из подполицы достала... достала... Да я убью тебя, змея подколодная...
   И он соскочил с телеги...
   - Семеныч, Семеныч, не бей, не дерись,- пролепетал Ефрем, у которого от такого неожиданного происшествия хмель начинал проходить.
   - Нет, батюшка, убей меня, батюшка, убей меня, окаянную: бей, не слушай его,- кричала Авдотья, судорожно валяясь у Акимовых ног.
   Он постоял, посмотрел на нее, отошел несколько шагов и присел на траву возле дороги.
   Наступило небольшое молчание. Авдотья повернула голову в его сторону.
   - Семеныч, а Семеныч,- заговорил Ефрем, приподнявшись в телеге,- полно тебе... Ведь уж того... беде-то не поможешь. Тьфу ты, какая оказия,- продолжал он словно про себя,- экая баба проклятая... Иди к нему, ты,- прибавил он, наклонившись через грядку к Авдотье,- вишь он ошалел.
   Авдотья встала, приблизилась к Акиму и снова упала ему в ноги.
   - Батюшка,- начала она слабым голосом...
   Аким поднялся и пошел обратно к телеге. Она ухватилась за полу его кафтана.
   - Пошла прочь! - крикнул он свирепо и оттолкнул ее.
   - Куда же ты? - спросил его Ефрем, увидав, что он опять к нему садится.
   - А ты хотел меня ко двору подвезти,- промолвил Аким,- так довези меня уж до своего двора... Моего-то вишь не стало. Купили вишь его у меня.
   - А ну, изволь, поедем ко мне. А ее-то как?
   Аким ничего не отвечал.
   - А меня-то, меня-то,- подхватила с плачем Авдотья,- меня-то на кого ты оставляешь... куда же я-то пойду?
   - А к нему ступай,- возразил, не оборачиваясь, Аким,- к кому ты деньги мои отнесла... Пошел, Ефрем!
   Ефрем ударил по лошади, телега покатилась, Авдотья заголосила...
   Ефрем жил в версте от Акимова двора, в маленьком домике, на поповской слободке, расположенной около одинокой пятиглавой церкви, недавно выстроенной наследниками богатого купца, в силу духовного завещания. Ефрем во всю дорогу ничего не говорил Акиму и только изредка потряхивал головой и произносил слова вроде: "ах ты!" да: "эх ты!" Аким сидел неподвижно, немного отворотясь от Ефрема. Наконец они приехали. Ефрем соскочил первый с телеги. Ему навстречу выбежала девочка лет шести, в низко подпоясанной рубашонке, и закричала:
   - Тятя! Тятя!
   - А где твоя мать? - спросил ее Ефрем.
   - Спит в закутке.
   - Ну, пущай спит. Аким Семеныч, что же вы, пожалуйте в комнатку.
   (Надо заметить, что Ефрем "тыкал" его только спьяна; Акиму и не такие лица говорили: вы.) Аким вошел в дьячкову избу.
   - Вот сюда, на лавочку, пожалуйте, - говорил Ефрем.- Подите вы, пострелята,- крикнул он на трех других ребятишек, которые вместе с двумя исхудалыми и запачканными пеплом кошками появились вдруг из разных углов комнаты.- Подите вон! Брысь! Вот сюда, Аким Семеныч, сюда,- продолжал он, усаживая гостя,- да не прикажете ли чего?
   - Что я тебе скажу, Ефрем,- произнес, наконец, Аким,- нельзя ли вина?
   Ефрем встрепенулся.
   - Вина? Мигом. Дома-то его у меня нету, вина-то, а вот я сейчас сбегаю к отцу Феодору. У него завсегда... Мигом "бегаю...
   И он схватил свою ушастую шапку.
   - Да побольше принеси, я заплачу,- крикнул ему вслед Аким.- На это денег-то у меня еще станет.
   - Мигом! - повторил еще раз Ефрем, исчезая за дверью. Он действительно вернулся очень скоро с двумя штофами под мышкой, из которых один уже был раскупорен, поставил их на стол, достал два зеленые стаканчика, краюху хлеба и соли.
   - Вот это люблю,- твердил он, садясь перед Акимом.- Чего горевать? - Он налил и ему и себе... и пустился болтать... Поступок Авдотьи его озадачил.- Удивительное, право, дело,- говорил он,- каким это образом произошло? Стало быть, он приворожил ее к себе... ась? Вот что значит жену-то как нужно строго соблюдать! В ежовых рукавицах держать ее следует. А все-таки вам домой заехать не худо; ведь там, чай, у вас добра много осталось.
   И много еще подобных речей произнес Ефрем; он, когда пил, не любил молчать.
   Через час вот что происходило в Ефремовом доме. Аким, который в течение всей попойки ни слова не отвечал на расспросы и замечания своего болтливого хозяина и только выпивал стакан за стаканом, спал на печи, весь красный, спал тяжелым и мучительным сном; ребятишки на него дивились, а Ефрем... Увы! Ефрем тоже спал, но только в очень тесном и холодном чулане, куда заперла его жена, женщина весьма мужественного и сильного телосложения. Он было отправился к ней, в закуту, и начал ей не то грозить, не то рассказывать что-то, но до того несообразно и непонятно выражался, что она тотчас же смекнула, в чем дело, взяла его за воротник и отвела куда следует. Впрочем, он спал в чулане очень хорошо и даже покойно. Привычка!
  
   Кирилловна не совсем верно передала Лизавете Прохоровне разговор свой с Акимом... То же можно сказать и об Авдотье. Наум ее не выгнал, хотя она и сказала Акиму, что он ее выгнал; он не имел права ее выгонять... Он был обязан дать старым хозяевам время выбраться. Между им и Авдотьей происходили объяснения совсем другого рода.
   Когда Аким с криком, что он поедет к барыне, выскочил на улицу, Авдотья обратилась к Науму, поглядела на него во все глаза и всплеснула руками.
   - Господи! - начала она,- Наум Иваныч, что это такое? Вы наш двор купили?
   - А что-с? - возразил тот.- Купил-с.
   Авдотья помолчала и вдруг всполохнулась.
   - Так вам вот на что деньги нужны были?
   - Точно так изволите говорить-с. Эге, да, кажется, ваш муженек на моей лошади поехал,- прибавил он, услышав стук колес.- Каков молодец!
   - Да ведь это грабеж после этого,- возопила Авдотья,- ведь это наши деньги, мужнины деньги, и двор наш...
   - Нет-с, Авдотья Арефьевна,- перебил ее Наум,- двор был не ваш-с, к чему это говорить; двор был на господской земле, так и он господский, а деньги точно ваши были; только вы были, можно сказать, так добры и мне их пожертвовали-с; и я вам остаюсь благодарным и даже, при случае, вам их отдам, коли уж такой случай выдет-с; а только мне голяком оставаться не приходится, сами извольте рассудить.
   Наум сказал всё это очень спокойно и даже с небольшой улыбкой.
   - Батюшки мои! - закричала Авдотья,- да что же это такое? Что это? Да как я после этого мужу на глаза покажусь? Злодей ты,- прибавила она, с ненавистью глядя на молодое, свежее лицо Наума,- ведь я душу свою для тебя загубила, ведь я для тебя воровкой стала, ведь ты нас по миру пустил, злодей ты этакой! Ведь мне после этого только и осталось, что осел себе на шею надеть, злодей, обманщик, погубитель ты мой...
   И она зарыдала в три ручья...
   - Не извольте беспокоиться, Авдотья Арефьевна,- промолвил Наум,- а скажу вам одно: своя рубашка к телу ближе; впрочем, на то и щука в море, Авдотья Арефьевна, чтобы карась не дремал.
   - Куда же мы пойдем теперь, куда денемся? - с плачем лепетала Авдотья.
   - А этого я не могу сказать-с.
   - Да я зарежу тебя, злодей; зарежу, зарежу...
   - Нет, этого вы не сделаете, Авдотья Арефьевна; к чему это говорить, а только, я вижу, мне теперь лучше отсюда уйти маленько, а то вы уж очень беспокоитесь... Прощенья просим-с; а завтра беспременно завернем... А работников своих уж вы позвольте мне прислать к вам сегодня,- прибавил он, между тем как
   Авдотья продолжала твердить сквозь слезы, что она и его и себя зарежет.
   - Да вот они кстати и идут,- заметил он, глянув в окно.- А то, пожалуй, какая-нибудь беда, боже сохрани, приключится... Этак-то спокойнее будет. Вы уж, сделайте милость, пошиточки свои соберите сегодня-с, а они у вас покараулят и помогут вам, пожалуй. Просим прощения-с.
   Он поклонился, вышел и подозвал к себе работников...
   Авдотья упала на лавку, потом легла грудью на стол и начала ломать себе руки, потом вдруг вскочила и побежала вслед за мужем... Мы рассказали их свидание.
   Когда Аким уехал от нее прочь вместе с Ефремом, оставив ее одну в поле, она сперва долго плакала, не сходя с места. Наплакавшись досыта, она отправилась к господской усадьбе. Горько было ей войти в дом, еще горше показаться в девичьей. Все девушки бросились к ней навстречу с участием и сожалением. При виде их Авдотья не могла удержать слез своих; они так и брызнули из ее опухших и покрасневших глаз. Вся обессиленная, села она на первый попавшийся стул. Побежали за Кирилловной. Кирилловна пришла, обошлась с ней весьма ласково, но до барыни ее не допустила так же, как не допустила Акима. Авдотья сама не очень настаивала на свиданье с Лизаветой Прохоровной; она пришла в господский дом единственно потому, что решительно не знала, куда голову приклонить.
   Кирилловна велела подать самовар. Авдотья долго отказывалась пить чай, но уступила, наконец, просьбам и убеждениям всех девушек и за первой чашкой выпила еще четыре. Когда Кирилловна увидела, что ее гостья несколько успокоилась и только изредка вздрагивала и слабо всхлипывала, она спросила ее, куда они намерены переселиться и что хотят сделать с своими вещами. Авдотья от этого вопроса опять заплакала, стала уверять, что ей, кроме смерти, ничего уже не нужно; но Кирилловна, как женщина с головой, ее тотчас остановила и присоветовала, не теряя попусту времени, с сегодняшнего же дня приступить к перевозке вещей в бывшую Акимову избу на деревне, где жил его дядя, тот самый старик, который отговаривал его жениться; объявила, что с позволения барыни им дадут на подъем и в подмогу людей и лошадей: "А что до вас касается, моя душенька,- прибавила Кирилловна, сложив в кислую улыбочку свои кошачьи губы,- у нас всегда место для вас найдется, и нам очень будет приятно, если вы у нас погостите до тех пор, пока опять справитесь и обзаведетесь домком. Главное - унывать не нужно. Господь дал, господь взял и опять даст; всё в его воле. Лизавета Прохоровна, конечно, по своим соображениям должна была продать ваш двор, но она вас не забудет и вознаградит: так она приказала сказать Акиму Семенычу... Где он теперь?"
   Авдотья отвечала, что он, встретившись с ней, очень ее обидел и уехал к дьячку Ефрему.
   - К этому! - значительно возразила Кирилловна.- Ну, я понимаю, что ему теперь трудно, пожалуй, его сегодня не отыщешь. Как быть? Нужно распорядиться. Малашка,- прибавила она, обращаясь к одной из горничных,- попроси-ка сюда Никанора Ильича: мы с ним потолкуем.
   Никанор Ильич, человек наружности весьма мизерной, нечто вроде приказчика, тотчас явился, подобострастно выслушал всё, что ему сказала Кирилловна, проговорил: "Будет исполнено", вышел и распорядился. Авдотье выдали три подводы с тремя крестьянами; к ним, по собственной охоте, присоединился четвертый, который сам объявил про себя, что он будет "потолковей их", и она отправилась вместе с ними на постоялый двор, где нашла своих прежних работников и работницу Фетинью в большом смущенье и ужасе...
   Наумовы новобранцы, три очень дюжих парня, как пришли с утра, так уж никуда не уходили и караулили двор очень усердно, по обещанию Наума, до того усердно, что у одной новой телеги вдруг не оказалось шин...
   Горько, горько было укладываться бедной Авдотье. Несмотря на помощь толкового человека, который, впрочем, только и умел что ходить с палочкой в руке, глядеть на других и сплевывать в сторону, она не успела выбраться в тот же день и осталась ночевать в постоялом дворе, упросив наперед Фетинью не выходить из её комнаты; впрочем, она задремала только на заре лихорадочной дремотой, и слезы текли по ее щекам даже во сне.
   Между тем Ефрем проснулся раньше обыкновенного в своем чулане и начал стучаться и проситься вон. Жена сперва не хотела выпустить его, объявив ему чрез дверь, что он еще не выспался; но он подстрекнул ее любопытство обещанием рассказать ей необыкновенное происшествие с Акимом; она вынула щеколду. Ефрем сообщил ей всё, что знал, и кончил вопросом: что, мол, проснулся он или нет?
   - А господь его знает,- отвечала жена,- поди посмотри сам; с печи еще не слезал.- Вишь, вы оба вчера как напились; поглядел бы хоть ты на себя - лицо на лицо не похоже, так, чумичка какая-то, а что в волосах сена набилось!
   - Ничего, что набилось,- возразил Ефрем и, проведя рукой по голове, вошел в комнату. Аким уже не спал; он сидел со свешенными ногами на печи; очень странно и взъерошенно было также его лицо. Оно казалось тем более измятым, что Аким не имел привычки много пить.
   - Ну, что, Аким Семеныч, как выспались,- начал Ефрем...
   Аким посмотрел на него мутным взором.
   - Что, брат Ефрем,- заговорил он сипло,- нельзя ли опять - того?
   Ефрем быстро взглянул на Акима... Он почувствовал в это мгновенье некоторое внутреннее содрогание; подобного рода ощущение испытывает стоящий под опушкою охотник при внезапном тявкании гончей в лесу, из которого уже, казалось, весь зверь выбежал.
   - Как - еще? - спросил он наконец.
   - Да; еще.
   "Жена увидит,- подумал Ефрем,- не пустит, пожалуй".- Ничего, можно,- промолвил он громко,- потерпите.
   Он вышел и, благодаря искусно принятым мерам, успел незаметным образом пронести под полой большую бутылку...
   Аким взял эту бутылку... Но Ефрем не стал пить с ним вместе, по-вчерашнему,- он боялся жены и, объявив Акиму, что поедет посмотреть, что такое у него делается и как укладывают его пожитки, и не грабят ли его,- тотчас отправился к постоялому двору на своей некормленной лошадке верхом - причем, однако, себя не забыл, если принять в соображение его оттопырившуюся пазуху.
   Аким скоро после его ухода уже спал опять как убитый на печи... Он даже тогда не проснулся, по крайней мере не подал вида, что проснулся, когда вернувшийся часа через четыре Ефрем начал его толкать, и будить, и лепетать над ним какие-то чрезвычайно сбивчивые слова о том, что уже всё поехало и переехало, и образа, мол, сняты, уже и поехали, и всё уже кончено - и что его все ищут, но что он, Ефрем, распорядился и запретил... и т. д. Впрочем, лепетал он недолго. Жена его опять отвела в чулан, а сама, в большом негодовании и на мужа своего и на гостя, по милости которого муж "запил", легла в комнате на полатях... Но когда, проснувшись, по обычаю своему, ранехонько, глянула она на печь, уже Акима на ней не было... Еще вторые петухи не пропели и ночь еще стояла такая темная, что само небо чуть-чуть серело прямо над головой, а по краям совершенно утопало во мраке - как уже Аким выходил из ворот дьячковского дома. Лицо его было бледно, но он зорко глядел кругом и походка его не изобличала пьяного... Он шел в направлении прежнего своего жилища - постоялого двора, уже поступившего окончательно во владение нового хозяина, Наума.
   Наум тоже не спал в то время, когда Аким покидал украдкой дом Ефрема. Он не спал; подостлав под себя тулупчик, лежал он одетый, на лавке. Не совесть его мучила - нет! он с удивительным хладнокровием присутствовал с утра при укладке и перевозке всего Акимова скарба и не раз сам заговаривал с Авдотьей, которая до того упала духом, что даже не упрекала его... Совесть его была покойна, но его занимали разные предположения и расчеты. Он не знал, посчастливится ли ему на новом поприще: до тех пор он никогда еще не содержал постоялого двора,- да и вообще не имел своего угла; ему и не спалось. "Хорошо начато дельце,- думал он,- что дальше будет..." Отправивши перед вечером последнюю телегу с Акимовым добром (Авдотья с плачем пошла за нею), он осмотрел весь двор, все закуты, погреба, сараи, лазил на чердак, неоднократно приказывал своим работникам караулить крепко-накрепко и, оставшись один после ужина, всё не мог заснуть. Так случилось, что в тот день ни один из проезжих не остался ночевать; это его очень обрадовало. "Собаку нужно завтра купить непременно, какую-нибудь позлей, у мельника; вишь они свою увели",- говорил он самому себе, ворочаясь с боку на бок, и вдруг проворно поднял голову... Ему показалось, что кто-то прошел под окном... Он прислушался... Ничего. Только кузнечик по временам осторожно трещал за печкой, да мышь где-то скреблась, да слышалось его собственное дыхание. Всё было тихо в пустой комнате, тускло освещенной желтыми лучами маленькой стеклянной лампадки, которую он успел повесить и зажечь перед образком в углу... Он опустил голову; вот ему опять послышалось, как будто скрып-нули ворота... потом слегка затрещал плетень... Он не выдержал, вскочил, отворил дверь в другую комнату и вполголоса кликнул: "Федор, а Федор!" Никто не отозвался ему... Он вышел в сени и чуть не упал, споткнувшись на Федора, развалившегося на полу. Мыча сквозь сон, зашевелился работник; Наум растолкал его.
   - Что там, что надо? - начал было Федор...
   - Чего орешь, молчи,- произнес шёпотом Наум.- Эка спите, проклятые! Ничего не слыхал?
   - Ничего,- отвечал тот.- А что?
   - А где другие спят?
   - Другие спят, где приказано... Да разве что...
   - Молчи - ступай за мной.
   Наум тихонько отпер дверь из сеней на двор... На дворе было очень темно... Навесы с их столбами только потому и можно было различить, что они еще гуще чернели среди черной мглы...
   - Не засветить ли фонарик? - проговорил вполголоса Федор.
   Но Наум махнул рукой и притаил дыхание... Сперва он ничего не услыхал, кроме тех ночных звуков, которые почти всегда услышишь в обитаемом месте: лошадь жевала овес, свинья слабо хрюкнула раз сквозь сон, где-то похрапывал человек; но вдруг дошел до его ушей какой-то подозрительный шум, поднявшийся на самом конце двора, подле забора...
   Казалось, кто-то там ворочался и как будто дышал или дул... Наум глянул через плечо на Федора и, осторожно сойдя с крылечка, пошел на шум... Раза два останавливался он, прислушивался и продолжал снова красться... Вдруг он вздрогнул... В десяти шагах от него, в густой темноте, ярко зарделась огненная точка: то был раскаленный уголь, и возле самого угля показалась на миг передняя часть чьего-то лица с вытянутыми губами... Быстро и молча, как кошка на мышь, ринулся Наум на огонь... Торопливо'ноднявшись с земли, бросилось ему навстречу какое-то длинное тело и чуть не сбило его с ног, чуть не выскользнуло из его рук, но он вцепился в него изо всех сил... "Федор, Андрей, Петрушка! - закричал он что было мочи,- скорей сюда, сюда, вора поймал, зажигателя..." Человек, которого он схватил, сильно барахтался и бился... но не выпускал его Наум... Федор тотчас подскочил к нему на подмогу.
   - Фонарь, скорей фонарь! беги за фонарем, буди других, скорей! - крикнул ему Наум,- а я с ним пока один справлюсь - я сижу на нем... Скорей! да захвати кушак связать его.
   Федор побежал в избу... Человек, которого держал Наум, вдруг перестал биться...
   - Так, видно, тебе мало и жены, и денег, и двора - меня тоже погубить хочешь,- заговорил он глухо...
   Наум узнал Акимов голос.
   - Так это ты, голубчик,- промолвил он,- хорошо же, погоди!
   - Пусти,- проговорил Аким.- Али тебе не довольно?
   - А вот я тебе завтра перед судом покажу, как мне довольно...- И Наум еще плотнее обнял Акима.
   Прибежали работники с двумя фонарями и веревками... "Вяжите его!" - резко скомандовал Наум... Работники ухватили Акима, подняли его, скрутили ему руки назад... Один из них начал было ругаться, но, узнавши старого хозяина постоялого двора, замолчал и только переглянулся с другими.
   - Вишь, вишь,- твердил в это время Наум, поводя фонарем над землей,- вот и уголь в горшке - смотрите-ка, в горшке целую головешку притащил,- надо будет узнать, где он горшок этот взял... вот он и сучьев наломал...- и Наум тщательно затоптал огонь ногой.- Обыщи-ка его, Федор! - прибавил он,- нет ли у него там еще чего?
   Федор обшарил и ощупал Акима, который стоял неподвижно и повесил, как мертвый, голову на грудь.
   - Есть вот нож,- проговорил Федор, доставая из-за Акимовой пазухи старый кухонный нож.
   - Эге, любезный, так ты вот куда метил,- воскликнул Наум.- Ребята, вы свидетели... вот он зарезать меня хотел, двор поджечь... Заприте-ка его до утра в подвале, оттуда он не выскочит... Караулить я сам всю ночь буду, а завтра, чуть свет, мы его к исправнику... А вы свидетели, слышите?
   Акима втолкнули в подвал, захлопнули за ним дверь... Наум приставил к ней двух работников и сам не лег спать.
   Между тем Ефремова жена, убедившись, что ее непрошеный гость удалился,- принялась было за стряпню, хотя на дворе еще чуть брезжило... В тот день был праздник. Она присела к печке - достать огоньку, и увидала, что кто-то уже прежде выгребал оттуда жар; хватилась потом ножа - не нашла ножа; наконец, из четырех своих горшков не досчиталась одного. Ефремова жена слыла бабой неглупой - и недаром. Она постояла в раздумье, постояла и пошла в чулан к мужу. Нелегко было добудиться его и еще труднее растолковать ему, зачем его будили... На всё, что ни говорила дьячиха, Ефрем отвечал всё одно и то же:
   - Ушел - ну, бог с ним... я-то что? Унес нож и горшок - ну, бог с ним - а я-то что?
   Однако наконец он встал и, внимательно выслушав жену, решил, что дело это нехорошее и что этого так оставить нельзя.
   - Да,- твердила дьячиха,- это нехорошо; этак он, пожалуй, бед наделает, с отчаянья-то... Я уже вечор видела, что он не спал, так лежал на печи; тебе бы, Ефрем Александрыч, не худо бы проведать, что ли...
   - Я вам, Ульяна Федоровна, что доложу,- начал Ефрем,- я на постоялый двор теперича поеду сам; и вы уж будьте ласковы, матушка, дайте мне опохмелиться винца стаканчик.
   Ульяна призадумалась.
   - Ну,- решила она наконец,- дам я тебе вина, Ефрем Александрыч; только ты, смотри, не балуй.
   - Будьте спокойны, Ульяна Федоровна.
   И, подкрепив себя стаканчиком, Ефрем отправился на постоялый двор.
   Еще только рассветало, когда он подъехал к двору, а уже у ворот стояла запряженная телега и один из работников Наума сидел на облучке, держа в руках вожжи.
   - Куда это? - спросил его Ефрем.
   - В город,- нехотя отвечал работник.
   - Зачем это?
   Работник только передернул плечами и не отвечал. Ефрем соскочил с своей лошадки и вошел в дом. В сенях ему попался Наум, совсем одетый и в шапке.
   - Поздравляем с новосельем нового хозяина,- проговорил Ефрем, который знал его лично.- Куда так рано?
   - Да, есть с чем поздравлять,- сурово возразил Наум.- В первый же день, да чуть не сгорел.
   Ефрем дрогнул.
   - Как так?
   - Да так, нашелся добрый человек, поджечь хотел. Благо, на деле поймал; теперь в город везу.
   - Уж не Аким ли?..- медленно спросил Ефрем.
   - А ты почем знаешь? Аким. Пришел ночью с головешкой в горшке - и уж на двор пробрался и огонь подложил... Все мои ребята свидетели. Хочешь посмотреть? Нам же его, кстати, пора везти.
   - Батюшка, Наум Иваныч,- заговорил Ефрем,- отпустите его, не погубите вы старика до конца. Не берите этого греха на душу, Наум Иваныч. Вы подумайте - человек в отчаянии - потерялся, значит...
   - Полно врать,- перебил его Наум.- Как же! выпущу я его! Да он завтра же меня подожжет опять...
   - Не подожжет, Наум Иваныч, поверьте. Поверьте, вам самим этак будет покойнее - ведь тут расспросы пойдут, суд - ведь вы сами знаете.
   - Так что ж, что суд? Мне суда бояться нечего.
   - Батюшка, Наум Иваныч, как суда не бояться...
   - Э, полно; ты, я вижу, пьян с утра, а еще сегодня праздник.
   Ефрем вдруг совершенно неожиданно заплакал.
   - Я пьян, да правду говорю,- пробормотал он.- А вы для праздничка Христова его простите.
   - Ну, пойдем, нюня.
   И Наум пошел к крыльцу.
   - Для Авдотьи Арефьевны его простите,- говорил Ефрем, следуя за ним.
   Наум подошел к подвалу, широко отворил дверь. Ефрем с боязливым любопытством вытянул шею из-за Наумовой спины и с трудом различил в углу неглубокого подвала - Акима. Бывший богатый дворник, уважаемый в околотке человек, сидел с связанными руками на соломе, как преступник... Услышав шум, он поднял голову... Казалось, он страшно исхудал за эти последние два дня, особенно за эту ночь,- впалые глаза едва виднелись под высоким, как воск пожелтевшим лбом, пересохшие губы потемнели... Всё лицо его изменилось и приняло странное выражение: жестокое и запуганное.
   - Вставай и выходи,- проговорил Наум. Аким встал и шагнул через порог.
   - Аким Семеныч,- завопил Ефрем,- погубил ты свою головушку, голубчик!..
   Аким глянул на него молча.
   - Знал бы я, для чего ты вина спрашивал,- не дал бы я тебе; право, не дал бы; кажется, сам бы всё выпил! Эх, Наум Иваныч,- прибавил Ефрем, ухватив Наума за руку,- помилуйте его, отпустите.
   - Эка штука,- с усмешкой возразил Наум.- Ну, выходи же,- прибавил он, снова обратившись к Акиму...- Чего ждешь?
   - Наум Иванов...- начал Аким.
   - Чего?
   - Наум Иванов,- повторил Аким,- послушай: я виноват; сам с тебя расправы захотел; а нас с тобой бог рассудить должен. Ты у меня всё отнял, сам знаешь, всё до последнего. Теперь ты меня погубить можешь, а только я тебе вот что скажу: коли ты меня отпустишь теперь - ну! так и быть! владей всем! я согласен и желаю тебе всякой удачи. А я тебе как перед богом говорю: отпустишь - пенять не будешь. Бог с тобой!
   Аким закрыл глаза и умолк.
   - Как же, как же,- возразил Наум,- можно тебе поверить!
   - А ей-богу, можно,- заговорил Ефрем,- право, можно. Я за него, за Акима Семеныча, головой готов поручиться - ну, право!
   - Вздор! - воскликнул Наум.- Едем! Аким посмотрел на него.
   - Как знаешь, Наум Иванов. Твоя воля. Много ты только на душу себе берешь. Что ж, коли тебе таки уж не терпится - едем...
   Наум в свою очередь зорко поглядел на Акима. "А в самом деле,- подумал он про себя,- отпустить его к чёрту! А то меня этак, пожалуй, люди поедом поедят. От Авдотьи проходу не будет...". Пока Наум рассуждал сам с собою - никто не произнес ни слова. Работник на телеге, которому сквозь ворота всё было видно, только потряхивал головой и похлопывал по лошади вожжами. Другие два работника стояли на крылечке и тоже молчали.
   - Ну, слушай, старик,- начал Наум,- когда я тебя отпущу и вот этим молодцам (он указал головой на работников) не велю болтать, что же, мы с тобой квиты будем - понимаешь меня,- квиты... ась?
   - Говорят тебе, владей всем.
   - Ты меня в долгу считать у себя не будешь?
   - Ни ты у меня в долгу не будешь, ни я у тебя.
   Наум опять помолчал.
   - А побожись!
   - Вот как бог свят,- возразил Аким.
   - Ведь вот я знаю наперед, что раскаиваться буду,- промолвил Наум,- да уж так, куда ни шло! Давай сюда руки.
   Аким повернулся к нему спиной; Наум начал его развязывать.
   - Смотри же, старик,- прибавил он, стаскивая с его кистей веревку,- помни, я тебя пощадил, смотри!
   - Голубчик вы мой, Наум Иваныч,- пролепетал тронутый Ефрем,- господь вас помилует!
   Аким выправил опухшие и похолоделые руки и пошел было к воротам...
   Наум вдруг, как говорится, ожидовел - знать, ему жаль стало, что выпустил Акима..
   - Ты побожился, смотри,- крикнул он ему вслед.
   Аким оборотился - и, обведя глазами кругом двора, промолвил печально:
   - Владей всем, навеки нерушимо... прощай.
   И он тихо вышел на улицу в сопровождении Ефрема. Наум махнул рукой, велел отпрячь телегу и вернулся в дом.
   - Куда же ты, Аким Семеныч, разве не ко мне? - воскликнул Ефрем, увидав, что Аким своротил с большой дороги направо.
   - Нет, Ефремушка, спасибо,- ответил Аким.- Пойду посмотреть, что жена делает.
   - После посмотришь... А теперь надо бы на радости - того...
   - Нет, спасибо, Ефрем... Довольно и так. Прощай.- И Аким пошел не оглядываясь.
   - Эка! Довольно и так! - произнес озадаченный дьячок,- а я еще за него божился! Вот уж не ожидал я этого,- прибавил он с досадой,- после того как я за него божился. Тьфу!
   Он вспомнил, что забыл взять нож свой и горшок, и вернулся на постоялый двор... Наум велел выдать ему его вещи, но даже не подумал угостить его. Совершенно раздосадованный и совершенно трезвый, явился он к себе домой.
   - Ну что,- спросила его жена,- нашел?
   - Что нашел? - возразил Ефрем,- вестимо, нашел: вот твоя посуда.
   - Аким? - с особенным ударением спросила жена.
   Ефрем кивнул головой.
   - Аким. Но каков же он гусь! Я же за него божился, без меня бы ему в остроге пропадать, а он хоть бы чарочку мне поднес. Ульяна Федоровна, уважьте хоть вы меня, дайте стаканчик.
   Но Ульяна Федоровна не уважила его и прогнала его с глаз долой.
   Между тем Аким шел тихими шагами по дороге к деревне Лизаветы Прохоровны, Он еще не мог хорошенько опомниться; вся внутренность в нем дрожала, как у человека, который только что избежал явной смерти. Он словно не верил своей свободе. С тупым изумлением глядел он на поля, на небо, на жаворонков, трепетавших в теплом воздухе. Накануне, у Ефрема, он с самого обеда не спал, хоть и лежал неподвижно на печи; сперва он хотел вином заглушить в себе нестерпимую боль обиды, тоску досады, бешеной и бессильной... но вино не могло одолеть его до конца; сердце в нем расходилось, и он начал придумывать, как бы отплатить своему злодею... Он думал об одном Науме, Лизавета Прохоровна не приходила ему в голову, от Авдотьи он мысленно отворачивался. К вечеру жажда мести разгорелась в нем до исступления, и он, добродушный и слабый человек, с лихорадочным нетерпением дождался ночи и, как волк на добычу, с огнем в руках побежал истреблять свой бывший дом... Но вот его схватили... заперли... Настала ночь. Чего он не передумал в эту жестокую ночь! Трудно передать словами всё, что происходит в человеке в подобные мгновенья,

Другие авторы
  • Эсхил
  • Никольский Юрий Александрович
  • Первов Павел Дмитриевич
  • Абрамович Николай Яковлевич
  • Ярцев Алексей Алексеевич
  • Соколовский Владимир Игнатьевич
  • Поплавский Борис Юлианович
  • Мериме Проспер
  • Жданов Лев Григорьевич
  • Крюков Александр Павлович
  • Другие произведения
  • Бухов Аркадий Сергеевич - Товарищ Онегин. Продолжение
  • Оленин-Волгарь Петр Алексеевич - Из Китая
  • Иванчин-Писарев Николай Дмитриевич - Письмо к кн. П. И. Шаликову
  • Богданов Александр Алексеевич - Первая встреча
  • Короленко Владимир Галактионович - Речь перед солдатами Полтавского гарнизона
  • Дружинин Александр Васильевич - Драматический фельетон о фельетоне и о фельетонистах
  • Северцов Николай Алексеевич - Путешествия по Туркестанскому краю
  • Картер Ник - Победа женщины
  • Белый Андрей - Начало века
  • Рылеев Кондратий Федорович - Провинциал в Петербурге
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 387 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа