Главная » Книги

Степняк-Кравчинский Сергей Михайлович - Домик на Волге

Степняк-Кравчинский Сергей Михайлович - Домик на Волге


1 2 3

ихайлович Степняк-Кравчинский
  
  
  
  
  ДОМИК
  
  
  
  
  НА ВОЛГЕ
  
  
  
  
  ПОВЕСТЬ
  I
  Ночной курьерский поезд пролетел последнюю сотню верст до С. - одного из приволжских губернских городов. Огни в деревнях были давно потушены, и вся необозримая поляна волжского побережья превратилась в одно сплошное море мрака. Утонули в нем поля, луга; утонули черные громады лесов; утонули деревни.
  Как большие муравьиные кучи, стояли рассыпанные то там, то сям группы низеньких изб с высокими соломенными крышами, - убогим жильем поволжского крестьянина. На задах, поодаль от жилья, стояли другие, более правильные кучи скирд только что убранного хлеба, которые в темноте можно было принять за деревню, а деревню за скирды. Луна еще не всходила.
  Легкий ночной ветерок, дувший с могучей реки, лениво гнал серые тучи, которые заволакивали небосклон, не давая звездному лучу проникать их густую ткань.
  Моросил мелкий дождь. Запоздавший торговец, возвращавшийся из города, едва видел извилистую дорогу и, бросив вожжи, предоставил коню самому отыскивать путь. И умный конь шел твердой поступью, косясь от времени до времени на низенькое, едва поднимавшееся над поверхностью земли полотно железной дороги, которое прошло по этой зеленой пустыне.
  Тонкие, блестящие и ровные как стрела рельсы на широких шпалах, вонзившиеся обоими концами в непроницаемый мрак, уже жужжали неслышно для человеческого уха, предвещая приближение поезда. Где-то, в бесконечной дали, раздался мягко и протяжно свист локомотива. Конь мотнул ушами и фыркнул, нюхая воздух. Хозяин подобрал вожжи, понемногу сворачивая в сторону. Прошло несколько минут, и на горизонте показались два огненных глаза. Ближе, ближе. Рельсы задребезжали, и вскоре, кокетливо скользя по гладкому пути, как конькобежец по льду, вихрем пронесся в клубах дыма грохочущий поезд, осветив на минуту поляну и бросая багровое зарево на низкие облака, засматривавшие сверху в его огненную утробу Было что-то праздничное, ликующее в этом длинном ряде ярко освещенных подвижных палат, которые без усилия, точно по мановению волшебного жезла, неслись мимо спящих деревень, черных полей и лесов, смеясь над пространством, над мраком и непогодою Так глядит снаружи сверкающий огнями и позолоток бальный зал, когда гремит оркестр и разодетые пары мелькают в зеркальных окнах. И зритель, стоящий в темноте и на холоде, невольно думает тогда о счастье, веселье, довольстве. Но на балах часто льются невидимые слезы, и в этом летучем дворце разыгрывалась в эту минуту тяжелая драма.
  В отдельном купе первого класса в одном из передних вагонов сидело трое пассажиров. Двое было военных - в них по синим мундирам с белым прибором легко можно было узнать жандармов. Третий был штатский - молодой человек, насколько можно было судить по тонкой, стройной фигуре, русой курчавой бородке и усам, видневшимся из-под надвинутой на лицо шляпы.
  Один из жандармов спал, растянувшись на скамей ке. Другой, неестественно выпрямившись, сидел в углуи делал отчаянные усилия, чтобы преодолеть сон. Однако от времени до времени он клевал носом, и тогда он энергично встряхивался и строго посматривал на молодого человека. Это, очевидно, был конвоируемый ими политический арестант.
  Прислонившись к углу и вытянув наискось ноги, тот, по-видимому, крепко спал. Грудь его поднималась медленно и равномерно, и тихое сонное дыхание слышно было в промежутках между лязгом поезда.
  Но если бы кто-нибудь неожиданно заглянул под широкие поля его войлочной шляпы, то увидел бы пару серых глаз, исполненных такого жгучего, напряженного внимания, которые ясно показывали, что молодому человеку было не до сна. В голове его созрел план побега, - дерзкий, отчаянный план, - и теперь его участь зависела от того, заснет или нет этот неуклюжий краснорожий жандарм. Из-под надвинутой на брови шляпы он не переставал ни на минуту следить за ним.
  Жандарм покачивался, как длинный маятник перед тем, как остановиться. Потом он вдруг чуть не клюнул своего товарища в голову, разом упавши вперед, и встрепенулся, посмотрев внимательно на арестанта.
  Тот все лежал в той же позе. Тогда жандарм успо- , коился и, выпучив глаза, смотрел в стену, стараясь не моргнуть.
  Прошло несколько минут. Поезд быстро несся вперед. Мерно, точно в такт, гремела машина. Жидко, как-то жалостно дребезжали окна. Мелкие непрерывные толчки, передававшиеся через мягкие пружинные подушки, действовали как непреодолимое усыпительное средство на тяжелый, не привыкший ни к какой работе мозг. Все чаще и чаще приходилось жандарму встряхиваться, и замиравший от волнения арестант считал минуты, когда его страж окончательно свалится и захрапит.
  Но вдруг тот оживился: ему вспомнилось, что лучшее средство разогнать сон - трубка. Он вынул кисет, основательно набил коротенькую деревянную носогрейку и, расположившись поудобнее в углу, взял трубку в зубы и чиркнул спичкой. Арестант закрыл с отчаяния глаза.
  "Проклятый!" - простонал он про себя: разрушалась последняя его надежда.
  Но в эту самую минуту что-то упало на пол. Он бросил быстро взгляд по направлению звука и увидел под противоположной скамейкой трубку, выпавшую из рук жандарма. Тот спал крепким сном с тем самым блаженным выражением лица, которое принял, умащиваясь, чтобы покурить поудобнее.
  Радость, почти столь же болезненная, как прежнее отчаяние, охватила душу молодого арестанта. Как будто свобода уже открылась перед ним. Как будто между ним и ею не стояло страшного препятствия, которое только при отчаянной смелости и слепом счастье можно было надеяться преодолеть.
  Переждав несколько минут, он осторожно встал, поправил шляпу и сделал два шага по узкому проходу.
  При свете фонаря теперь можно было, рассмотреть его подробнее. На вид ему можно было дать года двадцать четыре, двадцать пять. Он был выше среднего роста и очень пропорционального, хотя не сильного сложения. Мелкие, чрезвычайно подвижные черты небольшого лица с высоким, немного стиснутым на висках лбом, какие бывают у музыкантов; гладкая, чисто женская шея и тонкие, белые руки с длинными правильными пальцами - все обличало натуру нервную, порывистую, страстную, отвечающую скорее представлению об артисте, чем о бойце. Такие физиономии попадаются нередко между русскими так называемыми "нигилистами" и притом далеко не всегда среди людей умеренных фракций, скорее наоборот. Общее впечатление нервности и какой-то женственности дополнялось парою красивых серых глаз, которые то потухали под длинными ресницами, то вспыхивали каким-то жгучим блеском. Эти глаза не ручались за упорство и постоянство воли, но они обнаруживали способность к огромной мгновенной энергии, которой отличаются очень нервные люди.
  Молодой человек стукнул каблуком об землю, чтобы испытать крепость сна своего стража, и устремил на него свои жгучие серые глаза. Под влиянием этого упорного взгляда жандарм зашевелился во сне. Молодой арестант быстро отвел от него опасный взгляд и, дав ему успокоиться, подошел к своему окошку.
  Времени терять было нечего. Еще час езды - и перед ним раскроется черная пасть тюрьмы, откуда ему, быть может, вовеки не выбраться на свет божий.
  Он попался под чужой фамилией. Полиция не подозревала, кто он. Но в тюрьме, куда его везли, сидел предатель Харин, когда-то его товарищ, который тотчас его узнает, и тогда его песенка будет спета. План его был столь же простым, как и отчаянным: выброситься из вагона на всем ходу и, если он не расшибется насмерть и не переломает себе ног, добраться до города, укрыться, переждать первую горячку погони и затем вернуться в Петербург. По счастью, ему удалось скрыть от глупой уездной полиции все свои деньги, которые остались зашитыми у него в платье.
  Обе дверцы были заперты, он это знал. Но окно было для него достаточно широко. Он спустил стекло.
  Шум и грохот поезда ворвался в вагон вместе с струей свежего воздуха.
  Оба жандарма не пошевельнулись. Молодой человек высунул голову и стал всматриваться вперед в темноту. Верхушки кустов замелькали у него перед глазами. Поезд несся по молодой ореховой поросли, пересыпанной кое-где темными кустами сорной травы, из-под которых виднелась белесоватая песчаная ючва.
  "Как раз подходим", - подумал он.
  Но когда он опустил голову и взглянул прямо под поезд, то пришел в ужас. Быстро уплывавшая спереди почва здесь неслась с одуряющей быстротой. Камни, шпалы - все сливалось в один непрерывный, бешеный, смертоносный поток. В его расстроенном долгой бессонницей мозгу живо встала картина, в которой он видел себя самого разбитого, растерзанного в клочья этими сучьями, бревнами, камнями. Вздох, похожий на стон, вырвался у него из груди: слабое тело сопротивлялось и малодушно молило о пощаде.
  Но это продолжалось только минуту.
  - Теперь или никогда! - проговорил он и, встав на подушку сиденья, он скользнул на окно, свесивши обе ноги наружу.
  - Ну, держи... А ты его... Лови! - раздалось вдруг за его спиной.
  Он с ужасом оглянулся, - то говорил спросонья жандарм под влиянием какого-то смутного ощущения действительности.
  Не теряя ни минуты более, молодой человек скользнул вниз и повис на правом локте над черной стремительной бездной. У него закружилась голова от страшного грохота, вихря, душившего его дыма и бившего ему в лицо мелкими горячими угольками Поезд в эту минуту заворачивал вправо. Его отрывало от окошка.
  Еще мгновение, и он лишился бы чувств. Но в голове его твердо держались инструкции, которые он сам себе давал, обдумывая свой отчаянный план. Нащупав правой ногой точку опоры и держась по возможности по направлению движения поезда, он разом оттолкнулся вперед рукой и ногой и полетел в пространство.
  Ему казалось, что он летит долго, без конца. Вихрь прекратился, а он все летел. Он думал, что никогда не долетит. Полно, точно ли он выпрыгнул? Не сон ли это все?
  Вдруг что-то ударило его под ноги, точно огромная коса оторвала ему конечности, и страшный толчок в спину растянул его ничком. Из глаз его посыпались искры, и он лишился чувств.
  II
  Поезд давно пронесся мимо, и мертвая тишина воцарилась в поле. Дождь перестал. Узкий серп луны показался на горизонте, освещая тусклым светом влажную землю, и деревни, и кусты, и неподвижную фигуру, лежавшую у дороги. Подул свежий ветерок.
  На востоке побелели облака, предвещая зарю, а темная масса все лежала неподвижно, и теперь, при бледном свете утра, на белом песке у головы можно было заметить кровавое пятно.
  Вот на горизонте показался белый, быстро вытягивающийся дымок, под которым виднелась черная полоска. Это ехал другой, ранний товарный поезд. Boт обозначилась длинная цепь серых вагонов. Ближе, ближе, и с тяжелым оглушительным грохотом, от которого дрожала земля, поезд пронесся мимо. Машинист выпустил пар, и пронзительный свисток прорезал влажный утренний воздух.
  Неподвижная человеческая масса заметалась, заерзала, и при последнем резком звуке лежавший замертво человек вскочил на ноги и, гонимый каким-то паническим страхом, бросился бежать, перепрыгивая через кусты и спотыкаясь. Поезд быстро удалялся. Шум стих, и беглец понемногу пришел в себя и остановился.
  "Зачем бежать? - подумал он. - Ведь никто не гонится".
  В первую минуту он был уверен, что поезд, заставивший его очнуться, был тот самый, из которого оа так счастливо выскочил. Только посмотрев на неб."
  и заметивши, что уже обутрело, он сообразил, что этого не может быть и что он, должно быть, долго лежал без чувств.
  Он вынул из бокового кармана часы. Но они были разбиты вдребезги, ударившись о камень при падении.
  Судя по цвету небосклона, теперь должно было быть часов пять утра.
  Что-то теплое струилось по его виску. Он пощупал рукою: кровь. Все лицо его было липкое от запекшейся крови.
  "Куда покажешься с такой образиной?" - подумал он.
  Но как остановить кровь? Рана была неопасная, но очень неудобная в данную минуту. Он открыл маленький сачок, висевший у него через плечо, который он забыл сбросить; но там, кроме носового платка да письменных принадлежностей, ничего не оказалось.
  К счастью, кругом росли пучки молочая. Сорвав несколько стеблей, он выжал из них на ранку вяжущий, липкий белый сок. Кровь остановилась.
  "Сойдет!" - весело подумал он.
  Он вымыл себе кое-как лицо мокрой травою и вытерся чистым платком.
  Теперь пора было поскорее убраться с опасного места. Идти в город нечего было и думать: он не дойдет туда раньше полудня, когда вся полиция уже будет на ногах, и его схватят, как куропатку.
  Он решился идти наудачу вглубь до первого жилья.
  Там будет видно.
  Он быстро перешел через полотно на ту сторону и пошел прямиком по направлению к югу. Он пересек проселок, бежавший параллельно железной дороге, и с наслаждением углубился в кусты, которые так ласково укрыли его в своих недрах.
  Он шел с полчаса, посматривая от времени до времени на забелевший восток, чтобы не сбиться с направления.
  За рощей пошло чистое открытое поле. Здесь человека за пять верст видно было. После леса ему стало идти как-то не по себе. Вид у него был совсем не местного человека. Да к тому же эта дорожная сумка... Он пожалел, что не бросил сумку в лесу: в чистом поле оставлять ее было опасно.
  Впереди виднелся недавно сложенный стог. Беглец направился туда. Он собирался сунуть вовнутрь стога свою сумку, как, оглянувшись назад, он увидел шагах в ста двух мужиков, лиц которых в полумраке утра он не мог хорошенько рассмотреть. Один был черный, помоложе; другой - старик, с проседью. Оба были в засаленных овчинных тулупах и стояли неподвижно, свесив руки. Хотя они смотрели прямо на него, но с таким равнодушным, апатичным видом, что он был уверен, что они ничего не заметили.
  Он подошел к ним.
  - Добрый день, - сказал он.
  - Здорово, - ответил мужик.
  - А не знаете ли, где здесь лошадь с повозкой достать можно?
  Мужики переглянулись.
  - Что ж, в деревне, известно, лошадь достать можно, - сказал старший. - Да ты откудова будешь?
  - Проезжий, - отвечал молодой человек. - В С ехал, да на последней станции поезд потерял. Ждать до утра другого поезда не хотелось, потому спешное дело Ну, вот пешком и пошел, да дорогой и заблудился Всю ночь проплутал.
  - Так, так. Известно, чего ждать. До города отсюда с три часа места, - соглашался мужик. - Да как же ты заблудился-то? Ведь старая-то дорога все рядом с чугункой идет...
  "Догадывается, шельма!" - подумал молодой человек.
  - Да вот то-то, хотел прямиками пройти, - сказал он громко. - На станции человек один объяснял. Ну, вот и сбился, - закончил он, чтобы как-нибудь извернуться.
  Ни один мускул не пошевельнулся на бесхитростном лице мужика.
  - Так, так, - добродушно соглашался он. - Известно, в незнакомом месте да прямиками, долго ли сбиться? Ты, видно, не здешний?
  - Не здешний. Так как же до деревни-то добраться? - нетерпеливо спросил молодой человек, чтобы прекратить поскорее этот допрос.
  - А вот как пройдешь поле да взойдешь на тот холмик, вот там, - с большим радушием объяснял мужик, указывая рукою, - увидишь налево кусты, а меж кустами дорога - так, проселковая, почитай что не езжалая. Так ты туда не ходи; а направо будет тебе ветряная мельница, Панютиных господ, что нашей деревней допрешь владели. Так ты туда тоже не ходи. Ни к чему, потому что мельница-то пустая. Наши ее на дрова ломают. А иди ты прямо - и будет тебе тропа.
  А по тропе ты вправо все забирай, все забирай, и выйдешь ты на пригорок. Вот там, в долинке, наша самая деревня и будет. Сухомля прозывается. Так она испокон веку Сухомля и была. Там уж спросишь.
  - Спасибо, - сказал молодой человек и быстро удалился.
  - Счастливого пути! - крикнул ему вслед мужик.
  Молодой человек, не останавливаясь, обернулся и кивнул головой.
  - Спасибо, - проговорил он на ходу.
  - Жулик! - с убеждением сказал мужик, когда молодой человек достаточно удалился. - Стащил. видно, на станции сумку-то, ну и припрятать хотел.
  Молодой человек дошел между тем до пригорка и увидел все, как ему объяснял мужик. Мельницу и проселок. Но он не пошел дальше в деревню по указанному ему направлению. Под влиянием инстинктивного стремления беглецов замести свой след он переменил план и свернул влево. Его манила лесная роща, и дорога казалась достаточно проторенной. По ней он рассчитывал добраться до жилья.
  Он шел долго, часа два. Лесок сменился полями.
  Потом опять пошел лес. Он освободился от своего сака, забросив его в лесную чащу. Теперь не особенно внимательный наблюдатель мог бы принять его за дворового без места, идущего по бедности на своих на двух искать куда-нибудь счастья. Вид у него был, во всяком случае, достаточно унылый. Он сильно проголодался, и усталость вместе с бессонницей начинали брать свое.
  Но это его не смущапо. Гораздо более смущало его то, что по временам ноги его ни с того ни с сего подгибались, точно кто-то толкал его под колени. Очевидно, его отчаянный прыжок не обошелся ему даром.
  Однако он все шел и шел вперед. Лес становился гуще и мало-помалу менялся. Чаще и чаще стали попадаться хвойные деревья, и мало-помалу лес перешел в темный еловый бор. Вековые деревья нависали своими ветвями над дорогою. В глубине, куда не достигал глаз, виднелась длинная анфилада стройных красноватых колонн. Мягкая, рыхлая, лишенная травы земля была покрыта, как войлоком, сплошным слоем светлопалевых старых хвои, которые, казалось, сами светились нежным, мягким светом, придававшим какую-то таинственность храма этим глубоким темным сводам.
  Едва переступая утомленными ногами, молодой беглец плелся вперед, не обращая внимания на окружающее, как вдруг горизонт просветлел, лес расступился, и он увидел перед собою всю залитую косыми лучами, огромную поверхность воды, тихую, как озеро в безветренный день.
  То была Волга-матушка, великая русская река, которую он так любил и на которой прошло его детство.
  Дорога круто сворачивала направо вдоль реки.
  Молодой человек приободрился и пошел по берегу:
  теперь он знал наверное, что встретит жилье, людей, а с ними, надеялся, и помощь.
  На противоположном берегу, точно игрушка, виднелась деревенька.
  "Раздеться, связать платье узелком на голову и переплыть на ту сторону", - мелькнуло у него в голове.
  Лучшего средства замести след нельзя было бы придумать. Он был хорошим пловцом и мог рассчитывать совершить благополучно опасную переправу. Но он чувствовал такую слабость во всех членах, что не решался второй раз пытать провидение.
  "Нужно добыть где-нибудь лодку", - подумал он.
  Все прибрежное население промышляет рыбачеством Ему, наверное, попадется лодка, и он ее купит, отнимет - украдет, если нужно.
  III
  Он не прошел и получаса, как река сделала излучину, огибая маленький лесистый мысик. Взойдя на него, он точно увидел перед собой лодку. Но она была не пустая. Ни отнимать, ни нанимать ее не представляло возможности, потому что в ней сидела девушка, в которой с первого разу можно было узнать барышню.
  Она, очевидно, только что выкупалась. Мокрые светло-русые волосы были связаны тяжелым узлом под белой соломенной шляпой-матроской с узенькими полями, из-под которой виднелось молодое худощавое лицо с правильными и твердыми чертами. Она была одета в ситцевую светло-серую блузочку, перехваченную на талии широким кожаным поясом, и в обнаженных до локтя крепких руках держала весло, которым тихо гребла к берегу. Она уже пригнала лодку к песчаной отмели и встала, покачивая судно ногами, собираясь выскочить на землю, когда молодой человек спустился к воде и, выйдя из-за кустов, кашлянул, чтобы обратить на себя внимание.
  - Извините, сударыня... - сказал он.
  Девушка с испугом вскинула на него большие голубые глаза и быстрым движением весла оттолкнула лодку назад.
  - Не бойтесь. Я ничего вам не сделаю... Остановитесь... - говорил ей молодой человек.
  Но дикарка его не слушала. Усевшись ка корму, она заворачивала, гребя и правя веслом.
  - Подождите. Мне вам нужно что-то сказать... Ради бога... - вскричал молодой человек.
  Девушка остановилась.
  - Что вам от меня нужно, ради бога? - сказала она, продолжая держаться на почтительном расстоянии.
  Голос ее был грудной, низкий. Она слегка картавила.
  - Мне необходимо переехать на ту сторону, вон в ту деревню... Дайте мне вашу лодку. Я вам ее назад отошлю. Перевезите меня сами. Чего вал это стоит?..
  Предложение ехать вдвоем с этим незнакомым страшного вида человеком перепугало ее окончательно.
  - Я не перевозчица! - сказала она и с решительным видом направила лодку вглубь, усердно гребя веслом. Легкое судно стрелой рассекало тихую поверхность реки.
  Отплывши шагов на двести и почувствовав себя в совершенной безопасности, она обернулась. Молодой человек стоял у дерева, отчаянно цепляясь за ветви, чтобы не упасть. Последние силы оставили его. Он готов был лишиться сознания.
  Сердце молодой дикарки сжалось. Не долго думая, она повернула сильной рукой лодку, погнала ее назад и прямо врезалась носом в песок. Она выскочила на землю.
  - Что с вами? Вы больны? - спросила она с участием, подходя к нему. - Ваше лицо в крови. Вас ограбили? Вы ранены?
  Он взглянул ей в добрые голубые глаза. Надежда снова оживила его. Он не сомневался теперь, что девушка, которую послала ему судьба, поможет ему. Но что-то мешало ему притворяться, воспользоваться ею самой подсказанной басней.
  - Нет, - проговорил он. - Меня не ограбили. Я бежал. Я соскочил с поезда и сам себя ранил.
  - С поезда? Ах, боже мой! Как это ужасно! Зачем же...
  Она хотела спросить, зачем же он сделал такую отчаянную вещь.
  - Я - политический. Слыхали?
  Слыхала ли? Ее Ваня, ее милый Ваня, по которому она томилась вот уже год и которого оплакивала как погибшего, разве не был тоже политическим?
  - Вы - политический? Чего же вы мне прямо не сказали? - воскликнула она.
  Молодой человек улыбнулся.
  - Вы мне не дали времени, - сказал он.
  Она тоже засмеялась, истолковав свой нелепый страх.
  Этот смех сразу сблизил их.
  - Скажите, не встречались ли мы когда-нибудь? - вдруг спросил молодой человек, всматриваясь в свою новую знакомую. - Мне что-то кажется, будто я вас где-то видел.
  - Нет, мы никогда не встречались. Я не выезжала вот уж три года из усадьбы. Но все равно, я для вас все сделаю, точно мы давно знакомы. Ради Вани... - прибавила она как будто про себя. - Скажите, что вам нужно?
  - Мне нужно на тот берег, - повторил молодой человек.
  - Хорошо. Садитесь.
  Она вскочила в лодку. Он последовал за ней
  - Дайте мне весло, - сказал он. - Я умею грести Вам еще обратный путь предстоит. Вы устанете.
  - О нет. Я не раз переплывала реку.
  Несколько времени они плыли молча.
  - У вас лицо в крови, - сказала девушка. - Там в носу в корзинке есть полотенце.
  Он достал полотенце, омочил его в воду и вытерся.
  - Сядьте глубже, на самое дно. Вам будет покойнее, - советовала девушка.
  Он повиновался, как ребенок.
  - Кто же у вас там есть, в той деревне? - спросила девушка. - Знакомые? Родные, может быть?
  - У меня никого там нет, - отвечал он.
  - Как никого? Зачем же вы туда едете?
  Они плыли на середине огромной реки совершенно одни между небом и землею. Берега виднелись над поверхностью воды. Деревья и избушки казались крошечными, точно были нарисованы на картинке. С берега их лодка должна была казаться ореховой скорлупкой, которую гонит ветром по воде.
  Это полное одиночество сближало их, скрадывая странность встречи и знакомства.
  В ответ на простодушный вопрос своей спутницы молодой человек, в свою очередь, спросил, улыбаясь:
  - Знаете ли вы, что называется заметать след?
  - Нет, не знаю!
  - Ну, так и не желаю вам когда-нибудь это узнать.
  Он не стал объяснять подробнее. Он чувствовал такую усталость, что ему трудно было даже говорить.
  - А, понимаю, - догадалась девушка. - Это значит так сделать, чтобы вас труднее было нагнать?
  Он кивнул головой.
  - Но как же вы будете уходить дальше, когда вам даже сидеть трудно? - спросила девушка.
  - Ничего, я отдыхаю. На том берегу я оживу снова.
  Она недоверчиво посмотрела на него и покачала головой.
  - Не верите? Вот увидите - Да ведь вы больны совсем, - сказала она.
  - Ничего. Это пустяки, - спокойно сказал он.
  Девушка ничего не отвечала и о чем-то задумалась, слегка хмуря брови, и ее лицо приняло хорошее, смелое выражение.
  - Что это вы не туда правите? - сказал он, заметив, что она повернула лодку и пустила ее вниз по течению.
  - Я вас везу к себе, - был простой ответ.
  Молодой человек не верил своим ушам.
  - Что вы? Зачем? Знаете ли, что вы делаете? Ведь вам за это грозит...
  - Знаю. Ну так что ж? - отвечала девушка.
  Она потупилась, точно чего-то конфузясь и чего-то
  избегая. Но глаза ее блестели под опущенными ресницами. Грудь дышала быстрей, и ровный, прозрачный румянец вспыхнул на ее щеках. Она очень похорошела в эту минуту.
  - Послушайте, да вы - наша! - шепотом проговорил молодой человек.
  - Нет, - отвечаладевушка,поднимаянанего честные, доверчивые глаза. - Разве без этого нельзя?
  Я это ради Вани... Почем знать, может, и ему придется быть в такой же нужде, как и вам. Так, может, ему за меня бог пошлет кого-нибудь, - сказала она с убеждением.
  "Милая, простая девушка", - не мог не подумать ее спутник. Ему было невыразимо сладко отдаться под ее покровительство. Но он боролся с собой.
  - Подождите, - сказалон,наклоняяськней и останавливая рукою весло. - Вы ведь живете не одна. Знаете ли, чему вы подвергаете всю вашу семью, укрывая меня?
  Девушка на минуту опешила и задумалась.
  - Ничего, - сказала она, освобождая весло. - Я все возьму на себя. Мои ничего не должны знать. Как вас звать?
  Молодой человек не сразу ответил.
  - Зачем вам знать мое имя? Ваша вина удесягерится, если вы будете знать, кто я, - сказал он.
  - Извините, вы меня не поняли, - сказала она. - Я знаю от Вани, что ваши скрывают свои имена. Мне не нужно вашего имени. Скажите, как мне вас назвать моим? Нельзя же вам жить совсем без имени!
  Она весело, по-детски засмеялась.
  - Ну, хорошо. Зовите меня Волгиным на память о нашей встрече, - сказал он задумчиво. - А имя мое Владимир, по отцу Петрович. Это уж мое настоящее, - прибавил он серьезно.
  - Значит, Владимир Петрович Волгин? Буду помнить. Вы - мой знакомый из С. Я вас встретила в лесу и пригласила к себе в гости. Хорошо так? Нет, - поправилась она, что-то вспомнивши. - Не в лесу, а в Ермиловке, - в той деревне, что на той стороне. Так лучше. Нужно замести след.
  Она опять засмеялась.
  - Да вы совсем конспиратор! - сказал он, улыбаясь ей в ответ.
  Но она приняла его слова серьезно.
  - Нет, и никогда не буду! - ответила она и энергичнее налегла на весло.
  Молодой человек посмотрел на нее долгим и проницательным взглядом.
  "Не загадывай вперед, барышня!" - подумал он про себя с юношеской самонадеянностью.
  Он правду сказал ей, что ему стоит только отдохнуть несколько минут, чтобы ожить снова. Он успел оправиться за дорогу, и вместе с физическими силами к нему вернулись инстинкты вербовщика.
  - Ну, вот мы и дома! - Девушка прервала молчание.
  Она стала заворачивать лодку к правому берегу.
  На крутом берегу виднелся наполовину закрытый зеленою беленький домик с высокой тесовой крышей, какие бывают у помещиков средней руки. Справа виднелся флигелек, слева сараи, а в глубине, поднимаясь выше по скату, тянулся обширный фруктовый сад.
  Причалив к берегу, Владимир вытащил лодку на песок, и они стали подниматься по узенькой тропинке к дому.
  В передней им встретилась старуха в темной кичке, которая с удивлением посмотрела на незнакомца.
  - Няня, что мама встала уже? - спросила девушка.
  - Как же, встали. Кофей кушают. Вас дожидаются.
  - Хороню. Я сейчас. А ты проведи Владимира Петровича во флигель. Я к вам сию минуту, - обратилась она к последнему.
  Владимир пошел за старухою, которая, бормоча чтото себе под нос, провела его, куда ей было приказано Переступив с гостем порог флигеля, старуха перестала ворчать.
  - Что вы, батюшка, по делу или знакомый Катерины Васильевны будете? - спросила она, чтобы завести разговор.
  - Знакомый, - односложно отвечал Владимир и повернулся к окошку, чтобы избежать дальнейших расспросов.
  Старуха низко поклонилась ему в спину и ушла, осторожно затворив за собой дверь.
  Владимир осмотрелся. Флигелек состоял всего из двух комнат. В передней стоял умывальный столик, несколько деревянных стульев работы домашнего плотника и изразцовая печь. В задней видна была широкая кушетка, служившая, очевидно, постелью, и маленький дубовый столик. На стене висело несколько литографий и небольшая этажерка с книгами.
  Девушка, в противность своему обешанию, не приходила довольно долго. Разговор с матерью, очевидно, затянулся. Владимир привел себя, насколько мог, в порядок и вымыл голову холодной водой. Рана успела запечься, и крови больше не показывалось. Девушка все не являлась. Чтобы чем-нибудь занять время, пока решалась его судьба, он подошел к этажерке и вынул первую попавшуюся ему под руку книгу, раскрыв ее наудачу. Это оказалась какая-то детская повесть. Он открыл первую страницу, чтобы посмотреть заглавие, и увидел выведенные четким писарским почерком слова: "Девице Екатерине Прозоровой за благонравие и успехи в науках".
  - Прозоровой! Так она Прозорова! - вскричал Владимир. - И Ваню вспоминала. Так, так. Теперь понимаю, отчего мне ее лицо показалось знакомым. Да нет, не может быть! Впрочем, вот, кажется, и она...
  Он заслышал быстрые шаги. Девушка входила в дверь.
  - Мама, зовет вас.Пойдемте, - сказала она - Я с ней переговорила.
  Он поднес ей книгу.
  - Это ваша? Вы Прозорова? У вас есть брат Иван?
  - Да, да. А что?
  - Да мы с ним друзья! - сказал Владимир.
  Катя всплеснула руками.
  - Как? Ваня! Да где же он, что с ним? Жив? Здо
  ров? Мы уж год, как от него не имеем вестей. Вот-то мама обрадуется! И как это я, глупая, раньше не догадалась вас спросить! Ну, что же он, говорите!
  - Я уже три месяца, как из Петербурга, - сказал Владимир. - Перед отъездом я с ним виделся. Он был жив и здоров.
  - Отчего же он не писал? - удивлялась Катя.
  - Ему давно это неудобно, - уклончиво отвечал Владимир.
  - Ну, да идем к маме скорей, - прервала его Катя. - Там все раскроется.
  Она быстро отворила дверь и почти бегом направилась к дому. Владимир с трудом поспевал за нею.
  IV
  В столовой он застал мать, женщину лет пятидесяти, с буклями, какие носили в старину, очень похожую на дочь, но рыхлую и толстую. Она казалась сильно встревоженной и встретила его строгим, внимательным взглядом, от которого Владимир весь съежился и решил, что он не пробудет в этом доме ни часу дольше.
  - Мама, - вскричала Катя, не давши ей выговорить ни слова, - Владимир Петрович - друг нашего Вани! Он нам от него весточку принес.
  Прозорова разом преобразилась. Она радушно протянула руку, усадила его рядом, стала осыпать вопросами, на которые он едва успевал отвечать. Позвали няню, которая вынянчила и брата и сестру. Позвали дворню. Всем была сообщена радостная весть, что молодой барин, которого они уже считали погибшим, благополучно живет в Петербурге, и вот его приятель проездом нарочно завернул к ним в усадьбу, чтобы об этом сообщить.
  Прозорова сама верила этой версии внезапного появления Владимира в их доме. Рассказ дочери, которая действительно не выдержала конспирации и рассказала ей все начистоту, как-то сам собою стушевался. Статочное ли дело, чтоб друг Вани и такой приличный молодой человек, с такими хорошими манерами, вдруг прыгал с поезда и бегал от каких-то полицейских, точно разбойник придорожный? Дочка, наверное, подшутила над ней, старухой. А то, может, гость подшутил над Катей, а та по простоте и поверила.
  Владимир стал ей дорогим гостем, которого она не знала куда посадить, чем попотчевать. После завтрака он заговорил, что ему нужно уехать, и спросил, где бы достать подводу. Прозорова замахала руками.
  - Что вы, батюшка, обидеть нас хотите? - сказала она. - Ничего почитай нам не рассказали и уж уезжать собираетесь! Поживите. Когда еще такого гостя дождемся?
  - В самом деле, Владимир Петрович, чего вам спешить? - сдержанно присоединилась к ней Катя.
  Этого полужелания было достаточно, чтобы заставить его тотчас же согласиться. Почему в самом деле не остаться несколько дней с этой милой девушкой и не попытаться завербовать ее? Так, по крайней мере, он старался объяснить себе самому то удовольствие, с каким он принял приглашение.
  Он водворился во флигельке и первые три дня был совершенно счастлив. За столом он разговаривал с матерью о сыне, припоминая все подробности, какие мог, о его петербургской жизни. Потом он уходил к себе и читал что попадалось под руку, а больше прислушивался, не раздастся ли по песку дорожки знакомый звук легких шагов. Катя в первый день была за него в большой тревоге. Она несколько раз забегала к нему на минутку, как будто чтобы удостовериться, цел ли он, не унесли ли его жандармы в трубу. Потом она успокоилась и заходила к нему запросто, иногда приносила с собой вышивание и тогда засиживалась подолгу. Она привыкла к деревенской простоте и, после того как узнала о дружбе Владимира с братом, перестала его дичиться и держала себя с ним как с обыкновенным хорошим знакомым. Они много говорили о брате, и Владимиру не нужно было напрягать память, чтобы говорить с нею на эту тему. Ей он мог рассказывать о той стороне жизни брата, которая была у них общей и которую одну он хорошо знал: о его взглядах, убеждениях и деятельности, о чем нужно было умалчивать при матери. Потом разговор незаметно переходил к ней самой.
  - Мы были очень дружны с Иваном,- сказан он ей раз после обеда, - удивляюсь, как это он мне о вас никогда не говорил?
  - Чего ж ему было обо мне говорить? - сказала она, не поднимая головы от вышивания. - Он знал, что из меня ничего не выйдет.
  - То есть он это думал, - Владимир поправил ее. - Я всегда замечал, что родные хуже всего умеют ценить друг друга.
  Катя улыбнулась.
  - Вы думаете? - сказала она, поднимая на него смеющиеся глаза. - А я так думаю, что Ваня знал меня отлично. Я у него почти на руках выросла. После отца я ведь совсем маленькой осталась. Конечно, он знал меня, и то, что он обо мне думал, - правда.
  - Если вы так говорите, значит, вы сами себя не знаете, - сказал Владимир просто и искренно. - Посудите сами: что вы сделали для меня, чем рисковали для меня, чужого, неизвестного вам человека! А тут вокруг вас томится и страдает народ, который вы знаете и, я уверен, любите. Как же я могу поверить, чтобы вы не хотели ему помочь?
  - Да, я часто хожу на деревню и люблю здешний народ. Это правда, - сказала она. - И вы не думайте, что мы с мамой только о себе заботимся; мы помогаем, чем можем, - прибавила она потупившись.
  - Ах, не говорите мне, ради бога, о филантропии! - воскликнул Владимир. - Разве это помощь? Это лишние крохи от сытого стола.
  - Что же следует делать? Раздать все имущество бедным, как Христос велел? - спросила девушка без малейшей иронии.
  - Можно и раздать, коли есть охота! - сказал Владимир. - Это не так трудно Да только мало и этого, и не в этом дело.
  - А в чем же? - спросила Катя, вскинув на него удивленный взгляд.
  Владимир посмотрел на нее, и его серые глаза загорелись.
  - В том, чтобы отречься от себя, - сказал он. - Не иметь ни днем, ни ночью другой думы, кроме блага этих ваших меньших братьев. Душу за них положить!
  Вот это будет любовь, это будет помощь!
  Он заговорил о народе, о его нуждах и страданиях, об его правах и возможном будущем. Говорил он хорошо, одушевленно. Он умел увлекать. Никогда молодая девушка таких речей не слыхала. Брат высказывал ей те же мысли. Но у него это выходило сухо, наставительно: может быть, потому, что она привыкла видеть в нем учителя. Этот свалившийся с облаков таинственный гость открывал ей двери в какой-то новый, неведомый, волшебный мир. Его речи волновали ее, но не удовлетворяли: в них было для нее что-то неполное, недосказанное, и она старалась побороть свое волнение, но не могла. Работа выпала у нее из рук. Краска залила ее лицо. Притаив дыхание, она слушала.
  - Кто бы не отдал жизнь, чтобы все люди стали счастливы! - проговорила Катя задумчиво, как бы про себя, когда Владимир замолчал.
  - Что ж, - спокойно сказал Владимир,- путь ясен Мы не увидим обетованной земли. Но мы идем к ней Опояшьте свои чресла, как сказано в Евангелии, оставьте дом и семью и идите к нам, к брату
  Она покачала головой.
  - Нет, я не пойду к вам. Я не хочу крови, - сказала она после некоторого молчания.
  - Мы зовем людей не на кровь, а на жертву, - отвечал Владимир. - Не наша вина, что в мире ничего не совершается без страданий.
  - Не то, нет, не то, и никогда не пойду я с вами - повторяла девушка. - Boт вы помянули Евангелие. По моему, вся правда в нем. Нужно, чтобы люди стали такими, как Христос учил, и тогда всем будет хорошо на свете и все станут жить как братья, и не нужно для этою драться и убивать... Вот видите, мы никогда не сойдемся, - закончила она, наклоняясь над своей работой.
  Их позвали ужинать. Разговор на этом прекратился Владимир возобновлял его не раз в следующие дни, ко встретил такой упрямый отпор, какого не ожидал. Катя даже не волновалась более от его речей, точно его слова утратили для нее прежнее очарование. Возражения ее стали тверже. Она не была особенно одарена от природы, и мысль ее работала медленно к трудно. Но она думала серьезно и добросовестно и продумывала вещи до конца и уже держалась крепко. Она, очевидно, внимательно обсудила все, что говорил ей ее гость, и даже усвоила себе его терминологию и тем тверже стояла на своем.
  - Мы расходимся в путях, - был ее вывод.
  Она не прибавляла более: "И никогда не сойдемся".
  Но теперь самому Владимиру эта прибавка показалась бы излишней. Такое упорство там, где он уже собирался торжествовать легкую победу, сначала раздражало молодого революционера и разочаровывало его в девушке, которая с первого раза так поразила его, но потом заставило его смириться и еще более усилило ее обаяние. Нервный и порывистый сам, он чувствовал в этой молодой девушке твердую, спокойную силу, которой у него не было, и его легко воспламеняемый энтузиазм просыпался и принимал новую форму. Теперь их взаимное положение значительно переменилось.
  Когда она сидела у своего интересного гостя, то уже не он, а она вызывала политические разговоры. Он их избегал. К чему спорить? Он потерял надежду ее переубедить. Его самоуверенность исчезла. Он впал в уныние. Иногда они подолгу молчали.
  - Что с вами? - спросила его раз Катя, заметив в нем перемену. - Вы нездоровы?
  - Нет, я совершенно здоров. А что? - в свою очередь, спрашивал Владимир.
  - Да что же вы такой...
  - Что? Кислый? - подсказал Владимир.
  - Ну да, кислый! - согласилась Катя.
  - Так. На меня иногда такой стих находит, - отвечал он.
  Их долгие разговоры и специальная горячая атмосфера, в которой они провели эти дни, очень их сблизили.
  Несколько минут прошло в молчании. Катя придвинула к себе лампу, чтобы лучше рассмотреть трудный узор.
  - Что это вы вышиваете? - спросил Владимир.
  - Так, для няни, - скороговоркой ответила она. - А я так думала, - сказала она другим тоном, очевидно продолжая собственную мысль, - что такие люди, как вы, не должны знать ничего этого... такого, как вам сказать... унылого. - Она затруднялась в выражении. - Что вы должны быть всегда бодры и веселы.
  - Да?
  - У вас такое дело, - продолжала Катя. - Вы такой смелый, сильный.
  - Я - сильный? - скромно сказал Владимир. - Вот вы - сильная Приезжайте к нам в Петербург, и вы увидите людей очень сильных. А я силен, только когда на меня сходит дух святой. Теперь же он меня оставил.

Другие авторы
  • Фирсов Николай Николаевич
  • Жадовская Юлия Валериановна
  • Чаадаев Петр Яковлевич
  • Касаткин Иван Михайлович
  • Венский (Пяткин) Е. О.
  • Аристов Николай Яковлевич
  • Аргентов Андрей Иванович
  • Салов Илья Александрович
  • Ободовский Платон Григорьевич
  • Палеолог Морис
  • Другие произведения
  • Кайсаров Петр Сергеевич - К луне
  • Модзалевский Борис Львович - Анна Петровна Керн
  • Пушкин Василий Львович - Эпиграммы
  • Кутузов Михаил Илларионович - Кутузов М. И.: биографическая справка
  • Карамзин Николай Михайлович - Прекрасная царевна и счастливый карла
  • Шулятиков Владимир Михайлович - Ищу родственников Сергея Николаевича Салтыкова
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Краткая история Франции до Французской революции. Сочинение Мишле...
  • Бестужев Николай Александрович - Толбухинский маяк
  • Куприн Александр Иванович - А. Н. Будищев
  • Шаховской Александр Александрович - (Из драмы "Двумужница") "Вверх по Волге с Нижня города..."
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 386 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа