Главная » Книги

Ростопчин Федор Васильевич - Ох, французы!, Страница 2

Ростопчин Федор Васильевич - Ох, французы!


1 2 3 4

bsp;    То market goes the
   gentleman,
   So we do, so do we.
   There goes a lady,
   An amble, an amble.
   There goes a Mylord,
   A trot, a trot.
   There goes a footman,
   A gallop, a gallop.
   Едет на торг господин, Так и мы, так и мы;
   Там едет барыня,
   Иноходью, иноходью;
   Там едет милорд,
   В рысь, в рысь.
   Там едет лакей,
   В скок, в скок.

Француженки:

Перевод:

   Oeil oeillet,
   Joue bru'ee,
   Joue rotie,
   Menton bis,
   Bouche d'argent,
   Nez cancan,
   Craque, Margotte!
   Глаз гвоздика,
   Жженая щека,
   Жареная щека,
   Черный подбородок,
   Серебряный рот,
   Прямой нос,
   Хватай, Маргота!
  
   Русские:
  
   Сорока, сорока,
   Кашу варила,
   На порог поскакивала,
   Гостей посматривала.
   Вот этому дала
   И этому дала,
   А этому не дала,
   Он оплошал.
   Тут пень,
   Тут колодезь,
   Тут тепленькая водица.
  
   И в эту минуту сперва щекотят ребенка на ладоне, там на сгибе рук, а наконец под мышкой - как смеется! А от 4 до 7 лет обыновенная история по-французски:
  
   De la Barbe Bleu,
   Du petit Poucet,
   Du prince Riquet.
   Синяя борода,
   Мальчик с пальчик,
   Принц Рикет.
  

Песни:

  
   Compère, dors-tu?
   Et si je ne dormais, pas me veux tu?
   Prètes-moi ton âne pour aller à Peron.
   Ah! compère, je dors.
   - Кум, спишь ты?
   - A если не сплю, что тебе надо?
   Ссуди своим ослом съездить в город.
   - Ах, кум, я сплю.
  
   Что за поучение - обманывать? притвориться сонным и отказать грубым и глупым голосом осла куму?..
   J'ai du bon tabac dans ma
   tabatière,
   J'ai du bon tabac, tu n'en
   auras pas.
   J'en ai du fin
   Et du rappé,
   Mais ce n'est pas pour ton
   vilain nez.
   У меня есть славный табак
   в табакерке,
   У меня есть славный табак,
   да не для тебя.
   Есть хороший
   И стертый,
   Но не для скверного твоего
   носа.
  
   Что тут хорошего: дразнить табаком и упрекать носом?..
   Давно уж я приметил, как приятно быть горбатым. Это что за непристойность? и как приучать ребенка насмехаться над безобразием, от коего не в нашей воле избавиться?.. Наши сказки о Бове Королевиче, о Евдоне и Берьфе, о Еруслане Лазаревиче, о Илье Муромце заключают нечто рыцарское, и ничего неблагопристойного в них нет.
  

Глава XXIV.- Поведение.

  
   Когда Луку Андреича брат записал в гвардию, то оставил жить в доме у капитана той роты, который был внучатный дядя недорослю, человек старый, расположенный умереть в гвардии, отказав полковничий чин в армии; он жил дома по старине, был хлебосол, комадир и наставник добрый. При Луке Андреиче оставлен был его дядька - Анисимыч, у коего и деньги были на руках, и он, неохотно их давая молодому своего барину, приучал его нечувствительно к бережливости, а чтоб лучше отделаться в случае требований, имел всегда готовый ответ: "Деньги не мои; пожалуй, извольте брать, да ведь я братцу отдам отчет, тогда не мне стыдно будет, хоть я за вас и дурное слово прийму". Да, в тогдашнее время и слуги подобные бывали и присмотр другой. Недовольно родные да и знакомые или сослуживцы старикам заступали их место у детей. Трактиров не знали; и если не можно никак было поместить у себя в доме, то заставляли молодых людей жить поблизости себя, чтоб иметь всегда под глазами. Беда, когда день не побывает - заленился на службу или замотался: тотчас поучение и наказание. От этого самого молодые люди сохраняли нравственность, здоровье, честь, почтение к старикам и уважение к начальству. Долг этот обращался в привычку; им в голову не приходило, чтоб должность их, законами предписанная, и старый или заслуженный человек могли быть смешны; и, проводя молодость в сем честном житии, в совершенных летах они сами соделывались примерами, а в старости наставниками, возвращали внучатам правила, переданные им дедами,- и вот этот-то долг красен был платежом. И так Лука Андреич ходил до смерти по стопам добродетели, молодым был замечен по службе исправностью, поведением, ревностью и отличной храбростью начальниками, был учтив, но не искателен, с подчиненными ласков, строг, всю жизнь весел, шутлив, хлебосол, защитник притесненных, благодетель бедных, утешитель несчастных. Офицеры, солдаты, слуги его и крестьяне называли отцом; и он точно был нежный отец для всех тех, кои от него зависели. Что же счастливее могло быть. Подождите, он еще жив.
  

Глава XXV.- Портрет.

  
   Росту он был 2 арш. 10 вершков с четвертью, широкоплеч, прям, по-русски богатырь, по-заморски Геркулес, черноглаз и черноволос. Хотя черты его лица были несколько и грубы; но глаза, в коих была его душа, имели силу привлекательную: взгляд его подзывал всех, никому не говорил: "не подходи". Сила была чрезвычайная, и он с прусской войны заклялся никого из своих рук не бить, ударив раз по щеке жида, укравшего артельные деньги; но евреи живучи, и плут Исаак, полежав замертво часов с шесть, в госпитале с месяц и поплевав кровью с год, оправился и перестал красть, что почти невероятно. После раны Лука Андреич потерял с силою часть здоровья и под старость имел препочтенный вид; сохранил до конца жизни волосы и зубы, и всегда и везде в нем виден был воин, барин и молодец. Одевался по летам без всякой странности и всегда в георгиевском кресте, говоря: "Это мой грудной аттестат и паспорт". Портретов его не осталось, хотя два раза писали: один не полюбился за то, что живописец, желая дать ему вид геройский, дал вид злой; а другой написал его с книжкою, и он говорил мне: "В портретах неудача: на одном представили мизантропом, а на другом философом с адрес-календарем".
  

Глава XXVI.- Анекдоты.

  
   Когда он был ранен, то вылечившему его фельдмаршалову доктору офицеры подарили, собрав между собой, 1000 рублей.- Под Хотином сказали в лагере, что Лука Андреич убит, весь полк прибежал в отчаянии; увидя его невредима, солдаты стали креститься, и, узнав, что убит майор фон Газенхирон, иные сказали: "Ну, туда и дорога!" Лука Андреич их за это стал было бранить; но гренадеры отвечали: "Майоров много, можно и нажаловать, а тебя, отца нашего, Бог одного создал".- Во время мирного торжества, когда он был с почтением у кагульского победителя, то сей ему сказал: "Знаете, мне жаль вас видеть в отставке, служба об вас всегда жалеть будет; ведь я вам говорю это истину; я с вами служил и вас знаю, да кто же вас и не знает?"...
   Когда сын его представлен в армии был непобедимому Суворову, то сей герой, спрося и узнав, что он сын Луки Андреича, сказал: "Батюшка твой отличный человек, храбрый офицер, христианин, патриот; коли ты в него, то далеко пойдешь, помилуй Бог; пожалуйста, будь в отца, лучше быть нельзя; попы запоют "Тебе Бога хвалим".- Во всей губернии при спорах все говаривали: "Да, я прав, хоть сейчас на суд к Луке Андреичу". В доме, когда он сыпал, то ни один человек громко не говаривал и все ходили на цыпочках, передавая друг другу: "Барин изволит почивать; ему покой дать надо; не шумите, братцы".- Если в разговорах кто в приветствие или в похвалу напоминал об этих лестных случаях и просил подтверждения у самого Луки Андреича, то он из скромности перебивал разговор двумя речами: "Мало ли чего было, не все припомнишь!" Как хочется обнять Луку Андреича! А я б у него и руку поцеловал...
  

Глава XXVII.- Свой язык.

  
   Лука Андреич любил пошутить, но никогда в обиду; многим вещам у него были собственные названия, коим здесь прилагается список:
  
   Англоман - клеперк.
   Французоман - стригун.
   Немцоман - моренкопф.
   Щеголь - Леандр.
   Романическая женщина - лунатик.
   Гордец - волынка.
   Игрок банкир - лихой татарин.
   Банк или фараон - застенок.
   Игрок-понтер - малолетный.
   - коммерческий - сидень.
   Влюбленный - астроном.
   Путешественник - микроскоп.
   Человек совершенный - феникс.
   - дурной - прописной.
   - плут - уголовный.
   Болтун - мельник.
   Приветственник - колмогор.
   Потакатель - виолончель.
   Грубиян - дубинка.
   Лгун - газетчик.
   Женщина маленькая - капелька.
   Красавица - жемчужина.
   Дурная лицом - держи право.
   Распутная - лоханка.
   Худая - лучинка.
   Жирная - маканая.
   Ханжа - земляная.
   Человек подлый - туфля,
   - гибкий - поклонный.
   Пьяница - кубик.
   Попрошайка - насос.
   Красавица - душа.
   Горбун - киса.
   Хромой - кавылюк.
   Справедливый человек.- солнечные часы.
   Смерть - конфискация.
   Заика - скрипун.
   Ученый - кладовая.
   Философ - землекоп.
   Скучный - могильный.
   Вольнодумец - римский шут.
   Добродетельная жена - дар Божий.
   Винокур - полугарный.
   Знатный барин - Юпитер.
   Дама-сплетница - кружевница.
   - модная - шармант.
   Модный молодой человек - дезертир.
  

Глава XXVIII.- Готовится.

  
   Лука Андреич, раненый бригадир в отставке, прекрасный мужчина, известный богач - если бы и не хотел жениться, то б на нем женились. Привыкнув с малолетства заниматься службою, принимать или давать приказания, он почувствовал в одиночестве скуку и часто бывал задумчив. Объехал свои деревни, но не мог в них долго остаться. В елецких не было дома, в саратовских кончина брата сильно действовала над его чувствами. В Рязани, где было отцовское пребывание, картина малолетства его, вместо приятных и живых напоминовений, представляла всегда любовь и кончину почтенных родителей; там все было дело рук и трудов их: палаты, церковь, сад, заведения. Хотя прошло 25 лет после смерти; но благодеяния их живы еще были в памяти у всех, и в селе старый и малой, проходя мимо кладбища, кланялись праху благотворительных господ. Многопочтительный сын пролил слезы над родительскою могилою и, неутешно оплакивая потерю их, утешался тем, что походил на них сердцем и душою. Поехал в Москву и нечувствительно решился посягнуть на брак, о чем следуют пункты.
  

Глава XXIX.- Невеста.

  
   Княжна Глафира Юрьевна Мишурская осталась десяти лет после своих родителей; отец ее был человек простой, но надутый своим родом; не умея ни служить, ни жить порядочно, женился на прекрасной избалованной девушке, потянулся за богатством - и лопнул. Имения часть описали в казну, другую продали с публичного торга,- и муж с женой, упрекая взаимно друг друга в разорении, не имели ни довольно твердости, ни закону, чтоб перенесть великодушно бедность, и от раскаяния, а больше от стыда, оставили мир сей, в коем будто отжили благородно по глупости и по вольности дворянства. Дочь взяла к себе тетка - старая девушка, и сберегла ей 200 душ под Москвой, записав за себя по закладной. Деревня эта оброчная была мерзкая, мужики бедные от пьянства, стриженый сухой сад, пруд сердцем - с карасями, и дом без полов, без окон и с течью; а как тетка была сама довольно богата и жила в Москве, то и дала, что называется, отличное воспитание племяннице, т. е. выучила болтать по-французски, по-итальянски, петь и танцевать; хотя она читала всякий вздор и жила единственно для забав и похвалы, но веселье и рассеянность не развратили ее сердца: оно с природы было доброе, и семя добродетели в нем не завядало. Лицом она была очень хороша, стройна, умна и правила удивительно парою прекрасных глаз. Женихов за нее много сваталось, но ни один ей не нравился, и она просила тетку ее не неволить. Старушка ей все одно твердила: "Мне хочется твоего счастья, чтобы при себе пристроить к месту; тебе уж 20 лет, ждать нечего, лучше не будет; чтоб не заесть молодости". Племянница ж, в удовольствие тетки, замечала, что она и сама не была замужем, а жила счастливо, и получала в ответ: "Да ведь мало ли что кажется?.. Я, конечно, уж свой век отживаю, да что за жизнь? Все одна да одна, а Бог не на то человека создал". Племянница несколько раз принималась думать, отчего тетка так скучала, быв старой девушкой,- и нашла, что она не любила молодых мужчин, детей, свадебных балов, весны и проч., но отгадать загадки не могла - и это делает обеим честь: племяннице, что не все знала, а тетке, что не хотела узнать.
  

Глава XXX.- Отхолкали.

  
   В псовой охоте всяк тот, кто затравит русака или зайца, должен дать о сем знать голосом, которого на ноту никак положить нельзя; а он походит на ржание лошади, и это называется по-охотничьи: отхолкать. Уж близ года как травят Луку Андреича, но он силен, от всех отделывается: и от псовых, и от хортых, и от тех, что в завитках. Иногда угонят вкруте, но он ушел назад, или завидит - и был таков; но не все увиливать, зверь бежит на ловца - отхолкают!
  

Глава XXXI.- Начало.

  
   Лука Андреич увидел Глафиру Юрьевну в одной из тех церквей, куда, под предлогом певчих, съезжаются изо всего города к обедне и, вместо молитвы о старых грехах, запасаются свежими. Вид девушки привлек его внимание, голос ее тронул, а взгляд поразил. Он расспросил на паперти: кто и что она. Через три дня съехался с нею на ужине, играл с теткою в ломбер, а племянница, сидя подле нее, в продолжение игры вмешалась в разговор, а под конец рассуждала с Лукой Андреичем, помещая кстати пустые речи, составляющие часть занятий, хорошего общества, то есть: "вы б могли вскрыть" - "просить позволения", "напрасно не козыряли", "тетушка! как вам пассовать?" Лука Андреич из всех сил любезничал и Леандром резвился, нарочно проигрался, но остался в выигрыше тем, что видел княжну и почти влюбился; а она и тетка в карете об одной материи лишь разговаривали, то есть о Луке Андреиче; тетка говорила: "Вот человек-то! и молодец, и богат, и с репутацией, когда б да посватался"... А племянница свое говорила: "Что ж! не просить его, спешить нечего, надобно покороче узнать; да он, может быть, обо мне и не думает". Но тетка и племянница шептали про себя: "Дай Бог".
   Не знаю, икал или нет Лука Андреич, но про него было разговору часа два. Ужинали они на Воронцовском Поле, а жили на Остоженке и от тягости кареты, старости лошадей и лишнего пьянства кучера едва к подъезду притащились и стали на якорь во втором часу. Их выгрузили благополучно. Племянница пошла спать, а тетка стала на молитву и часто повторяла со вздохом: "О, Господи! утешь меня хоть на старости", что, слыша, девка Машка сказала: "Живой о живом и думает".
  

Глава XXXII.- Продолжение.

  
   Тетка с племянницей искали Луку Андреича, а он их. Следственно, часто и сходились вместе. Он и княжна старались всякими благопристойными способами понравиться друг другу; а как у них на уме было одно, то они скоро друг друга без объяснения поняли. Лука Андреич для гулянья пешком и верхом и в карете лучше улицы не находил Остоженки, и несколько раз жизнь его была в опасности от кареты, дрожек и скотины. Всякая лошадь и человек могли его толкать и в грудь и в спину. Занятой княжною, он спешил или ее видеть, или опять на нее взглянуть. Решился открыть свою любовь при первом свидании, но язык не говорил, и он до того уж влюбился, что даже помешался и стал всего бояться. Племянница сделалась ангелом, а тетка чертом, и он, забыв себя, не смел уже и думать, что может успеть в женитьбе. По ночам сбирался скрывать от всех свою несчастную страсть. Но город весь был в тайне. Большая часть матерей, теток и девушек занялись разбивать свадьбу и отнять у Глафиры Юрьевны завидного жениха. Стали шептать, кричать, клеветать, ругать и хоть без успеха, но до дня свадьбы у зависти и сплетней надежда не исчезала; барыни и барышни, бывшие в заговоре против княжны, одобряли себя словами: "Мы на своем поставим".
   Стали смеяться над княжною и злословить ее Луке Андреичу, описывая дурной нрав, кокетство, сплетая тысячу преглупых историй, и с видом кротости, добродушия, живого участия и жалости помещали и кстати и некстати следующее: "Остерегайтесь, Лука Андреич. Вы человек здесь новый, чтоб после не тужить; уж будет поздно; поразведайте, когда мне не верите. Что за находка? кокетка ли счастье? много она бедняжка в свой век терпела от мужчин; пора ей отдохнуть, гонявшись за всеми! Ведь я знаю давно: похвалить не за что, и писать мастерица: переписочек десять уж и побольше. Никто ее в публике терпеть не может; жениться на ней всякому можно, а жить с ней - не знаю; эта штука хоть куда загадка коза-papa". Это говорили Луке Андреичу о тетке и княжне.- "Не погубите, матушка, Глафиру Юрьевну: он мот; самый верный человек меня уверял, что пьет по ночам. Сказывают, что женат на молдаванке: уж она и просьбу подала. Дом у него настоящий сераль турецкий; варвар с людьми; долг неоплатный, едва ли и вылечится,- чтоб не идти по миру; заест век ни за что ни про что; головорез".
   А вот действие, какое производили все эти злые сплетни. Лука Андреич, по твердости духа, здравому рассудку, презирал все, что ему ни говорили про княжну. Любовь и добродетель его были ее ходатаи.
   Тетка стояла упорно в своем мнении и только лишь все время качала головой, приговаривая: "Мудрен свет. Кто на него угодит! Когда б я и сама меньше вздору в молодости слышала, то б понапрасну не сохла". Племянница все слушала, но ничему не верила. Она умела разобрать все достоинства Луки Андреича, отгадала качества души его и заключила в ней свое благополучие; надеялась, что злость останется без успеха. Но боялась действия клеветы, и неудача свадьбы была бы ей приговор смертный.
   Желающие же Луки Андреича в зятья, племянники, мужья, мерзские гончие собаки, разбойницы союзов, видя дурной успех клеветы, не прежде, как в день свадьбы определили между собой, что жених дурак, невеста дура, тетка дурища и они сами дуры, что хотели им добра.
  

Глава XXXIII.- Уголовное преступление.

  
   Законы и государи наказывают все преступления и вины, нарушающие спокойствие общее, благосостояние каждого. Для всякой вины есть соразмерное наказание, и строгость закона укрощается лишь властию царствующего, которому от Бога вручены с судьбой подданных и весы правосудия, и дар отирать слезы несчастных милостию, надеждою, великодушием.
   Но сколь много жизнь, собственность и права людей покровительствуемы правлениями, столь мало и слабо защищена и ограждена честь. И это первое украшение рода человеческого, приобретаемое трудною и непорочною жизнью, угнетаемо повсюду злостью, завистью, корыстью, клеветою и коварствами. Наука вреда от времени до времени и употребления дошла до совершенства. Нападая везде на добродетель, гонит до крайности и упорством в своих предприятиях часто доводит драгоценную честь до унижения - просит себе у порока помилования от гонений и спасения от позора.
   Сколько великих и достойных, честных и добродетельных людей обоего пола стали несчастною жертвою вооруженной против них толпы, скаредов, одушевленных одними лишь гнусными страстями! Закон требует доказательств; но какие может представить оклеветанный тысячами людей, из которых все виноваты тем, что пересказывали и утверждали выдуманное одним? К стыду общества, клевета в нем принята с большим удовольствием. Слова ее ловятся наподхват, передаются с прибавлениями и с поспешностью, и когда новая ложь заменит другую, тогда эта помещается в памяти в статью неоспоримой истины.
   Но пусть у мужчины есть много способов переменить сбитое с пути мнение, защитить свою честь, изобличить, опозорить посягнувших на нее; но что может наградить и утешить рклеватанную, тихую, скромную и добродетельную женщину? Преступления ее в глазах порока суть дары небесные: целомудрие, нравственность, содрогательное сердце, благородная душа, дарования, красота. Уважение общества, любовь родни, мужа, искания женихов вооружают против нее зависть, злобу и мщение. Они кидают яд на добродетель, помрачают блеск ее, отравливают бытие и наконец, преобрази невинность в порок, для безрассудной и повторяющей толпы не престают гнать до тех пор, пока грусть, скука и страдание вырежут, вычертят на лице глубокие следы свои или смерть даст убежище во гробе. О, зависть! Сколь ты гнусна, опасна и вредна. Свет тебя старее 129 лишь годами. Ты оросила землю первою человеческою кровью, ты подняла руку Каинову на брата. Неразлучная с огорчением, злобою и негодованием, ты вселяешься в сердце человеческое, убиваешь чувства, оглушаешь сострадание, человеколюбие и раскаяние, рождаешь ненависть к ближнему, дышишь злобою на все живущее, ищещь гибели добродетели и посягаешь на благоденствие, тишину и успехи каждого.
   Ликург, в наказание клеветникам, прикалывал им язык; Солон предавал их народному поруганию. В Англии сажают на площади в клетку, у нас берут с них по чину бесчестие. Но клевету должно бы поместить в числе преступлений над смертоубийством, и, имена виновников оглася всеместно, их самих ссылать в монастыри на покаяние, и позволять им употреблять дары слова единственно на исповеди.
   Легковерие, дерзость, наклонность к дурному, презрение к людям, желание смешить, занимать общество делают нас неразборчивыми насчет разговоров. Злословие, которое любезные французы называют душою беседы, есть предшественник клеветы. Нет вздора, глупости, нелепости и мерзости, которые бы не были приняты с жадностью. Чем выдуманное невероятней, вредней и предмет злости уважения достойней или известней, тем скорей ложь утверждается, находит подтвердителей, защитников, свидетелей, ревностных рабов, громких трубачей и неутомимых гонцов: в самом большом городе через сутки все повторяют слышанное, верят чему угодно. Новость столь же легко пустить в свет, как сигнал в лагере: примись бранить - тотчас сойдутся, зачни хвалить - все по местам или перебьют речь. Все злословят больше или меньше, но никто не думает, что трогает честь, губит человека; иные злословят по привычке, другие аккомпанируют, третьи - чтоб не сочли их немыми; но никто не подумает, что, употребляя орудие клеветы, подвергается сам ее ударам. Все мы хотим занимать других собою и отличаться в мгновенную жизнь нашу. Но и Эрострат и Робеспьер спасали свое имя от забвения. Если б Диоген вздумал искать в наших обществах подобных сему сумасшедшему зажигателю, то б начадил все комнаты, задувая поминутно в фонаре свечу.
  

Глава XXXIV.- Не в силах.

  
   Лука Андреич и очень познакомился с тетушкою и племянницей. Старая девушка уже давала ему некоторые препоручения, допускала сводить себя с лестниц, шутила над его нерешимостью жениться, просила, если, паче чаяния, когда вздумается, чтоб ей препоручил его сватать. Все эти старые внушения препровождаемы были уверениями о его изящных качествах, о счастьи будущей жены, о благодарности ее и пр. Чего же бы лучше, как при этом случае Луке Андреичу объясниться без затей и сказать тетушке, что душа желает племянницы? Но нет; он, до третьего часа ходя у себя по горнице, говорил в исступлении: "Какая я скотина! люблю, и не смею сказать; ищу счастья и боюсь отказа; был молодец, теперь стал баба. Ходил на штурм, бил пруссаков, турок, поляков, заслужил георгиевский крест. Если б не было во мне страха Божия и почтения к родителям, то бы наложил на себя руки". Полно, Лука Андреич; ложись-ка, батюшка, спать; утро вечера мудреней, возьмешь и эту крепость. Вперед да вперед; коли и кричи "ура!".
   Желание нравиться довело княжну даже до угождения. Приметя, что Лука Андреич не охотник до танцеванья и до румян, перестала почти совсем танцевать и румяниться; уделяла большую часть утра на чтение истории, географии и познание России. Она всегда боролась с любовью скромностью и надеждой и, слыша один раз, что ее возлюбленный намеревался через несколько месяцев объезжать родину по деревням, не могла преодолеть действия пораженного воображения, и из обоих глаз покатились ручьи слез. Лука Андреич взглянул, увидел и побледнел, не зная, что думать и что делать. Тетка, от навычки и опытности, тотчас нашлась и стала будто бы с сердцем выговаривать племяннице, что она не бережется и не лечит насморка. Лука Андреич с радостью сему поверил и пристал тут же пенять княжне в большом замешательстве, что она не бережет своего здоровья, не думает о здоровье и хочет быть нездоровой. Княжна принуждена была остальное время утирать поминутно носик, закрыв ротик платком, будто от простуды, и уехать, для лучшего успеха в обмане, ранее обыкновенного домой. В карете начались не вовремя упреки, увещания, утешения, поучения. Тетка бранила и ворчала, племянница плакала и рыдала. Наконец, подъезжая к дому, тетка сказала: "Да полно, сударыня, плакать-то; уймись, ведь все люди узнают, что плакала". Ответ был: "Какая мне нужда! я вижу, что я погибаю, что мое счастье в смерти!" Вышли из кареты и простились сухо; тетка не поцеловала и не перекрестила племянницы, а та не чмокнула в костяные руки. Жалея о княжне, но не хотя по старости сама себе признаться, что она всему была причиной, повторяла часто, лежа на спине: "Господи, уж ли я на то создана, чтоб все хотеть без успеха? увижу ли я когда-нибудь конец? мало ли страдала за себя и теперь еще больна за других". Долго она не могла заснуть от неизвестности, жалости, старости, духоты в комнате, мух, блох и клопов.
   Племянница не могла затворить глаз от любви, отчаяния и сильного воображения.
   На другой день обе явились - одна в виде флюса, другая - рожи,- и, не хотя признаться в настоящей причине бессонницы, обвиняли друг перед другом, племянница - гнев тетушкин, а старуха - лишнее ядение разварной малины.
  

Глава XXXV.- Счастье от кареты.

  
   Насморк прошел, но ничто еще не решено: влюбленные все в прежнем положении, то есть в любви, в беспокойстве и в отчаянии. Лука Андреич чрезмерно хотел ездить в дом к тетке, но не умел этого сделать, думал, думал и ничего не придумал, наконец решил его судьбу дикий камень, называемый голыш, выбитый из мостовой, которого с неделю все бранили, проклинали, но оставляли посреди улицы. Это странно, но точно правда. Все знают, читали и слыхали, что от малых причин рождаются большие происшествия.
   Камень родил толчок, а от толчка и вычислить нельзя, что произойти может.
   Под Донским было гулянье и достаточный повод городу ехать туда, ездить взад и вперед, людей смотреть, себя показать, ломать у лошадей ноги, у карет колеса и глотать пыль, которая ничем не хуже парижской грязи. Лука Андреич, в прекрасном визави, на сером кургузом цуге, с страшным усатым кучером, с скороходом, егерем и лакеем, богато одетыми, проехав раза два и не видя той, для которой он ходил, ездил и жил, приказал везти себя на Остоженку, перешел Москву-реку на Крымском броду, слышит: "Стой!", смотрит и видит толпу народа, запрудившую всю улицу; посылает спросить, что такое, и получает в ответ, что сломалась карета. "Кто в ней?" - "Тетка и племянница". Выскакивает из визави, бежит как сумасшедший, кричит: "Ах, Боже мой! владыко мой!", толкает встречного и поперечного; все валится, все раздается, и княжна у ног его, и точно у ног - вот как.
   Карета тетушки была на пассах, наехала на выше означенный камень, толкнулась, пассы обрушились - и кузов пал на мостовую; тетка, племянница, калмычка, моська, брюнетка и болонская собака венерка остались на своих местах, ничем невредимы, но выйти на свет никак не могли, потому что кузов спустился между дрог и стал на пути недвижим, презирая все силы рода человеческого. Лука Андреич занялся изведением заключенных в сей темнице, давал деньги, помогал сам, но все напрасно, народ прибавлялся: иной подсоблял, другой мешал, некоторая часть зевала сложа руки, а большая насмехалась, говоря громко между собою: "Смотри-ка, какая беда! Не диво, что тут ночуют! ведь экой рыдван! Да что в него и напихали-то! Словно как ковчег. Нет, уж некуда ехать; тут и сиди! Небось лошади-то рады, что ей конец. Словно как в садке! И собаки-то тут... Вишь, вишь, вон калмычка. Уж куда господа-то охотники до всего! Уж затейливы-то, затейливы! Посидят, посидят, да и голод проймет! Жаль, что барышня-то тут попалась, сердечная! Без вины виновата. Смотри, чтоб собаки-то их еще не съели! Чего доброго, пожалуй! Да и калмычка-то пособит: вить они охотники до сырого мяса".- "Вот, дурачина, захотел мяса у старухи; видишь, кожа да кости".
   Эта шутка полюбилась; смех сделался электрическим, и во всю улицу несколько тысяч человек принялись хохотать, не зная чему и спрашивая: "Что такое, что такое?"
   Луку Андреича это взбесило; да как и вытерпеть, чтоб кто мог смеяться над кузовом, где княжна? Тут подоспел полицейский офицер и, в силу своей инструкции, по коей сборище черни нетерпимо, погнал бездельников прочь. Народ потек, как вода, с неудовольствием, говоря про себя: "Ведь мы худого не делаем; ведь карета не наша! Пожалуй, гнать не диковина, на это у всякого ума станет. Все беда нашему брату; смеяться не дают, а бьют,- плакать не велят. Да ведь и завсегда так бывало; нам не привыкать стать". Но тетка, племянница и находящиеся при них, все сидят в кузове, теряют терпение и надежду. Тетка сердится, княжна стыдится, калмычка плачет, моська рычит, венерка лает, а Лука Андреич бесится, не зная, что делать. Наконец, выходит из ворот в синем камзоле и в кушаке человек вполпьяна, подходит и говорит: "Барин, что же? ведь матушке-то вашей да сестрице не жить на улице. Дело к ночи; разве караул к ним приставить, чтоб, помилуй Бог, чего не сделалось. Всяко быват! Об карете уж думать нечего - провались она; да ей уж и конец: она свой термин отъездила, ведь людьми ее не осилить, только сердечушки надрываются. Коли прикажете распилить дроги, так вот будет и порядок, спасибо скажете. Этой манерой все смаху в резонт приведу. Я каретник, не хуже немца иного. Мое дело сторона..." Голос его принят, тотчас дано приказание; камзол явился с пилой, принялся за работу, завел было спор с сбитенщиком, что дроги буковые, а не дубовые, хотел доказывать, но окриком Луки Андреича стал паки действовать. Дроги затрещали, задок отдернули, и осужденные вечно на кузовное заточение получили свободу. Они сели в карету, а вышли из портшеза.
   Лука Андреич говорил:- Боже мой, как я рад!
   Тетка.- Я ввек этого одолжения не забуду.
   Княжна.- Какое счастье, что вы тут случились!
   Полицейский офицер. - Имею честь поздравить, не прикажете ли, матушка, дрожки, до квартиры доехать?
   Каретник. - Уж я охулки на руку не положу, кабы дали, я и кузов-то на мелкие части расколю: нам не учиться...
   Лука Андреич предложил тетке свой экипаж, который и принят; сам взялся проводить калмычку и псовую охоту, отдав ее на руки скороходу. Каретнику выдано достаточно жить месяц, и тем кончилось достопамятное разрушение пассов и падение кузова.
   Княжна в карете сказала тетке: "Ужли, тетушка, вы Луку Андреича не позовете к себе?" Ответ был: "Пожалуйста, Глафирушка, не учи; я, право, тебя не глупей. Я из деликатности это сделаю". И вслед за сим, только лишь появился у дома влюбленный наш герой с собаками, то к нему вышел теткин человек и сказал: "Степанида Кузьминишна приказала вас просить: ужли вы, дескать, батюшка, не зайдете к нам, выпить чашку горячева?"
   Лука Андреич наш влетел и поселился. Речь была о происшествии, и через час весь дом наполнился однолетками хозяйки, которые, из благопристойности, узнав через разосланных от племянницы, приехали навестить убиенных и привезли с собою все болезни, удручающие страждущее человечество в старости, пошли толки о пассах, о каретах, о подобных приключениях, похвала Луке Андреичу, удивление о присутствии ума каретника в синем камзоле, брань полиции за мостовую, а потом доказательства, что в старину все было лучше. Но ни одна старуха не заметила, что вечного ничего нет, что карета была одних с ними лет и что и ей должно было кончить когда-нибудь свое трясучее бытие.
   Сели играть в карты - тетка с тремя подругами в кадриль, племянница с Лукою Андреичем и с глухою старою бабушкою в ломбер. Влюбленные занимались собою и смотрели больше друг на друга, чем на карты, а бабка между тем стирала свои ремизы, писала лишние на них, прикупала по два раза, брала вдвое за игры, крала матадоры, фишки и имела бесстыдство хвастаться счастьем. Княжна напомнила Луке Андреичу, что каретник принял ее за его сестру; любовник неосторожно вскрикнул: "О, помилуй Бог!" - и оба покраснели - княжна, отгадав мысль, а он, проговорясь. Но игра все успокоила; влюбленный сказал, "позвольте", влюбленная: "я вскрою", и бабка: "сампрандер". Пока играли, то все домашние девушки и женщины, раствори немного дверь, смотрели на Луку Андреича, и все в один голос говорили: "То-то молодец! то-то красавец! Дай Бог княжне быть за ним! Уж этот за себя постоит".
   Девки знали от людей, а люди от себя, что барыня, барышня и Лука Андреич затеяли сватьбу. От людей у господ не может быть тайны: нет барина, который бы утаился от ближнего человека, и нет слуги, который бы не проникнул господина. Узнает один - узнают и все, и для этого нет никогда тайны на свете.
   Наконец, день кончился, все разъехались; влюбленный приглашен ездить, когда ему угодно, и уехал доволен своею судьбою и тем, что проговорился; но к успеху у него ничего не прибавлялось, а у тетки убавилась карета.
  

Глава XXXVI.- Жизнь покойной кареты.

  
   Карета сделает в жизни Луки Андреича столько же важное происшествие, как в древней истории похищение златого руна, Троянский конь и походы Александра Македонского. Она имела на свете сем подобную участь общих красавиц, которые в молодости дают в мире законы и моды, в совершенных летах идут на мир, а в старости ходят по миру. Она произведена была на свет в 1725 году, в городе Брисселе, славным каретником Симоном, на заказ одному духовному курфирсту, по случаю коронации Римского императора в Франкфурте. Там была в употреблении у его светлости; сын каретника перед отпуском ее объездил и умял; потом переходить стала из рук в руки к обер-гоф-маршалу, к шталмейстеру, к президенту, к профессору, к трем немецким баронам, к содержателю наемных карет, к прусскому майору, к саксонскому камергеру, к бременскому сенатору, к гамбургскому бургомистру, к любекскому синдику, к калмыцкому князьку, к русскому воеводе, к архимандриту, к Степаниде Кузьминишне и наконец каретнику в синем камзоле, который, вынув из нее все годное, ободрав дочиста, определил ей быть садком для кур-наседок.
   Впоследствии сих переходов удивительно покажется лишь то, как она попала в руки к калмыцкому князьку; но сие объясняется занятием в 1759 году нашими войсками Берлина, при чем были и калмыки. Нет нужды сказывать, что сия действительно изъясненная карета множество раз была переделана и в починке, сколько раз ее перекрашивали, лакировали снаружи, набивали, обивали внутри, оковывали, переменяли ход, дышла, мазь, и первые ее хозяева тысячу раз ее б увидели, но никак не могли б подумать, что и они сами в ней езжали.
   Сравняйте с каретою одну из тех красавиц, кои из прелестей своих делают открытый дом и подвижной магазейн; и согласитесь, что с каретою много сходства: она переходит так же из рук в руки, перекрашивается, чинится, клеится и продается за новую, только не к чему применить дышла и мази,- можно б, да не должно: охотники до вольных художеств отгадают.
  

Глава XXXVII.- Неприятное донесение.

  
   Сколь мы быть должны благодарны провидению, что оно сокрыло от нас предстоящее! Забывая легко прошедшее, мы спешим жить в настоящем, нимало не думаем, что с нами случиться может чрез минуту; а если когда попущенное воображение покушается проникнуть в будущее, найти в нем сходственно с желанием беды или утехи, тогда неизвестность останавливает человека в его забытьи, принуждая признаться, что он перешел пределы дарованных ему чувств. Тот смеется за минуту жестокой напасти; другой хвастается счастьем перед совершенной гибелью, третий полон затей и предприятий на 50 лет, а через пять минут не будет в живых; все думают, придумывают, обдумывают, но не вздумают о косе смертной, коей удары с большою точностью и верностью размерены и распределены, как зубцы на колесах у самых лучших брегетовских часов. Но если б мы знали час смертный так, как день рождения, то б вместо, чтоб наслаждаться жизнью, занимались бы единственно и беспрестанно концом ее; тогда б суеты сует обратились в печаль печали.
   На другой день после падения кареты тетка и племянница все утро занимались приятным разговором о надежде, что общее желание их увенчано скоро будет успехом. Устраивали ход сватанья, сговора, свадьбы и счастливой потом жизни; говоря о всем утвердительно, довели себя до того, что совершенно уверились в непременном исполнении своего намерения. Тетка уже уговорила, чтоб Лука Андреич заплатил за нее небольшой долг, а племянница обещала. Но это восхитительное расположение было в горнице; а что стояло за дверью и явилось - чудо!
   У Степаниды Кузьминишны правил домом и назывался дворецким крепостной ее человек, Сафрон Феклистов, коего она, для отличия, называла Феклистычем. Он был некогда женским портным, спился было до того, что кричал на барыню: "слово и дело", но после как-то установился и, быв женат на любезной сенной девушке, долгою жизнью схороня всех получше себя людей, дошел до высшей степени почестей в дворянском доме, то есть до дворецких. Он мужик был толстый и глупый, и грубый, и хотя из зависти и из места много раз были на него доносы в воровстве и в упущении господского интереса, но он во всем себя очистил и получил полное удовольствие приказанием наказать на теле доносчиков. На улице его все знали, да как и не знать, увидя один раз? Лучшее его упражнение было сидеть в колпаке и в халате на лавочке у ворот и заставлять мальчиков, для своей забавы, играть в бабки. Но теперь,- в синем застегнутом предлинном сюртуке, в башмаках, на шее черная тафтяная веревка, неделю небритая борода и с кудрявою, хохлатою головою, в коей от седины не виден был пух, Феклистыч входит и начинает с барынею разговор.
   Барыня.- Что, батюшка, зачем? верно, денег просить? Или Абашку на съезжую опять взяли?
   Феклистыч.- Нет, сударыня, деньги еще не все вышли, а Абашку я из стула не выпущал. Я пришел милости вашей доложить, неравно вздумаете со двора ехать, так кареты ведь нет.
   Барыня.- Что ты мне это сказываешь? Ведь ты

Другие авторы
  • Эдельсон Евгений Николаевич
  • Семенов Сергей Александрович
  • Добиаш-Рождественская Ольга Антоновна
  • Михаловский Дмитрий Лаврентьевич
  • Дорошевич Влас Михайлович
  • Щербина Николай Федорович
  • Толстой Николай Николаевич
  • Политковский Патрикий Симонович
  • Демосфен
  • Чайковский Модест Ильич
  • Другие произведения
  • Д-Эрвильи Эрнст - Спокойствие и тишь
  • Екатерина Вторая - Письма, опубликованные в "Вестнике Европы"
  • Андерсен Ганс Христиан - Отпрыск райского растения
  • Овсянико-Куликовский Дмитрий Николаевич - Н. Сумцов. Д. Н. Овсянико-Куликовский
  • Серебрянский Андрей Порфирьевич - Серебрянский А. П.: Биографическая справка
  • Касаткин Иван Михайлович - Чудо
  • Цомакион Анна Ивановна - Иван Крамской. Его жизнь и художественная деятельность
  • Пушкин Александр Сергеевич - Прощанье
  • Сумароков Александр Петрович - Стансы
  • Успенский Глеб Иванович - Из цикла "Мельком"
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 319 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Жанры
  • Рассказ
  • Поэма
  • Повесть
  • Роман
  • Стихотворение
  • Эссе
  • Статья
  • Сборник рассказов
  • Сборник стихов
  • Глава
  • Пьеса
  • Басня
  • Монография
  • Трактат
  • Переписка
  • Дневник
  • Новелла
  • Миниатюра
  • Песня
  • Интервью
  • Баллада
  • Книга очерков
  • Речь
  • Очерк
  • Форма входа