Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына, Страница 7

Писемский Алексей Феофилактович - Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына


1 2 3 4 5 6 7 8

div>
  - Как не понять, известное дело: тайное свидание будете иметь. Только какой вы обманчивый человек, Сергей Петрович! Когда женились, так думали: вот станете боготворить жену; вот тебе и боготворить! Году не прошло еще, а рога приставил; недаром я вас звала ветреником; сердце мое говорило, что вы опасный для женщин человек.
  - Согласен, почтеннейшая, что опасный человек, но все-таки скажите, понимаете ли вы результат моих отношений к Барб Мамиловой?
  - Нет, Сергей Петрович, наше дело темное, и понимать ничего не хочу.
  - Ну, так я вам растолкую. Она любит меня; вы это видите.
  - И напрасно любит, - перебила Татьяна Ивановна.
  - Ну, уж это ее дело; а вы слушайте, - возразил Хозаров. - Она любит и богата; следовательно, любя меня, будет давать и денег.
  - Сомневаюсь, Сергей Петрович, очень сомневаюсь, - сказала Татьяна Ивановна. - Если бы вы были холостой человек, другое дело; а теперь уж женатый. Женщины к женатым очень недоверчивы: это я знаю по себе.
  - Нет, почтеннейшая, умный человек и женатый умеет поддержать себя. Умный человек не отступится от своих прав. Он скажет: "Если любишь, так и дай денег, а не то мужу скажу", так не беспокойтесь, расплатится; и расплатится богатейшим манером.
  - Ой, Сергей Петрович, страшное, да и не дворянское вы затеваете дело!
  - Я этого не затеваю; но говорю только один пример, чтобы успокоить вас. Скажите мне только, успокоились ли вы?
  - Нет, Сергей Петрович, все еще сомневаюсь. Хоть бы срок назначили, отец мой! Право большая нужда.
  - Извольте! В записке, кажется, назначено свидание семнадцатого февраля; в тот же самый день, но только вечером, вы можете пожаловать ко мне, и я с вами разочтусь самым благороднейшим образом. Adieu, почтеннейшая! Но только уговор лучше денег, чтобы к теще и к жене за деньгами ни шагу.
  - Не пойду, Сергей Петрович, ей-богу, не пойду. Хоть и трудно немного, но что же делать, перебьюсь!
  Хозаров ушел.
  В прескверное зимнее утро, семнадцатого февраля, на Тверском бульваре сошлись мужчина в бекешке и дама в салопе и шляпке; это были Сергей Петрович Хозаров и Варвара Александровна Мамилова. Оба они, пройдя несколько шагов, остановились.
  - Сама природа против меня, - сказал Хозаров, протирая глаза, залепленные снегом. - Мне очень совестно, что я в такую погоду обеспокоил вас.
  - Ничего, - отвечала Мамилова, - делая доброе дело, не надобно раскаиваться. Взойдемте в кондитерскую, - прибавила она и вместе с своим спутником вошла в известную, конечно, каждому читателю беседку на средние бульвара. Уселись они в отдаленной комнате. Мамилова тотчас же спросила себе огня, закурила папиросу и предложила такую же своему спутнику. В последнее время Варвара Александровна сделала еще шаг в прогрессе эмансипации: она стала курить. На первых порах этот подвиг был весьма труден для молодой дамы; у ней обыкновенно с половины выкуренной папиросы начинала кружиться голова до обморока: но чего не сделает женщина, стремящаяся стать в уровень с веком! Мамилова приучила свои нервы и в настоящее время могла уже выкуривать по три папиросы вдруг.
  - Итак, Сергей Петрович, - начала она, закурив папиросу, - вы писали мне, что у вас на сердце много горя и что это горе вы хотели бы разделить со мною. Я благодарю вас за вашу доверенность и приготовилась слушать. Мое правило - пусть с горем идут ко мне все люди; я готова с ними плакать, готова их утешать; но в радости человека мне не надо, да и я ему не буду нужна, потому что не найду ничего с ним говорить.
  - Неужели же вы не пожелаете разделить даже счастье друзей ваших?
  - Да, счастье друзей, это другое дело; но и то - нет; разве я не радовалась вашей радости, не хотела жить вашим счастьем? Но как это поняли? Ваша теща мне в глаза сказала, что посещения мои неприятны ее дочери и неприличны для меня. Я оставила ваш дом, я не хотела влить капли горя и неприятности в чашу ваших радостей и с этой минуты поклялась бегать счастливых людей. Я, конечно бы, даже никогда не увиделась с вами, но вы писали мне, что вы несчастливы, - и этого довольно, чтобы я пренебрегла всем и решилась с вами видеться, - и даже несколько романически: на бульваре и в беседке. Ну-с! Рассказывайте мне ваше горе, я слушаю.
  - Горе мое, - начал Хозаров несколько театральным голосом и бросив на пол недокуренную папироску, - горе мое, - продолжал он, - выше, кажется, человеческих слов. Во-первых, теща моя демон скупости и жадности; ее можно сравнить с аспидом, который стережет сундук, наполненный деньгами, и уязвляет всех, кто только осмелится приблизиться к его сокровищу.
  - Во-первых, Сергей Петрович, - возразила Мамилова, - это еще не большое горе, потому что теща для зятя, как я полагаю, лицо совершенно постороннее, тем более что она с вами уж не живет.
  - Это ваша правда, она с нами не живет, - отвечал Хозаров. - Я настоял, наконец, чтобы она изволила существовать отдельно от нас и даже не бывала в моем доме, но какая от этого польза? Я не вижу только ее прекрасной особы; но ее идеи, ее мысли живут в моем доме, потому что они вбиты в голову дочери, которая, к несчастью, сама собою не может сообразить, что дважды два - четыре.
  - Бог с вами, Сергей Петрович! Что вы такое говорите? - возразила Варвара Александровна. - Неужели Мари так...
  - Так проста, хотите вы сказать? Даже более чем проста. Она - глупа, Варвара Александровна, - глупа, как вот это дерево! - проговорил грустным голосом Хозаров и постучал по столу рукой.
  Мамилова некоторое время ничего не отвечала.
  - Из чего вы заключили, - начала она несколько даже строгим голосом, - что жена ваша глупа? Что вас так разочаровало в женщине, которую вы некогда боготворили, которую вы сами избрали в подруги ваших дней и, можно сказать, насильно вырвали ее из семейства, где она была счастлива и беспечна?
  - Я этого вопроса с вашей стороны ожидал, Варвара Александровна; имея такой возвышенный взгляд на брак, вы не могли меня не спросить об этом; но когда я вам объясню подробно, то вы согласитесь со мною и оправдаете меня. Знаете ли, в чем мы проводим все время? Мы или в дурацкие ладошки играем, или бегаем по комнате, или, наконец, с котятами возимся, - и больше ничего! Ни одной, знаете, серьезной беседы, никаким искусством не занимается, - даже на фортепиано не умеет сыграть польки. Если бы вы знали, как читает она романы: вместо того, чтобы в романе следить за происшествиями, возьмет да конец и посмотрит. "Я уж все знаю", говорит, да и бросит книгу; но я не говорю про русские романы: они не могут образовать человека; но она так же читает Дюма{123} и Сю{123} и других великих писателей. Вместо того чтобы образовать себя чтением, даже заучивать некоторые хорошие фразы, - ничего не бывало! Посмотрит конец, и кончено дело.
  - Из всего, что вы мне, Сергей Петрович, говорили, - начала Варвара Александровна, закурив другую папиросу, - я еще не могу вас оправдать; напротив, я вас обвиняю. Ваша Мари молода, неразвита, - это правда; но образуйте сами ее, сами разверните ее способности. Ах, Сергей Петрович! Женщин, которые бы мыслили и глубоко чувствовали, очень немного на свете, и они, я вам скажу, самые несчастные существа, потому что мужья не понимают их, и потому все, что вы ни говорили мне, одни только слова, слова, слова...
  - Прекрасно-с, - перебил Хозаров. - Я отказываюсь от этих слов; но я имею другие несчастья. Вы говорите: образовать? Как я могу ее образовать, когда она смотрит на все глазами матери, понимает все провинциальным умом этой старухи. Скажу вам один пример: у Мари состояние, конечно, небольшое - всего сто душ и тысяч десять денег; но велико ли, мало ли это состояние, все-таки оно ее, предоставленное ей по всем законным правам, и потому должно находиться в общем нашем распоряжении, так как муж и жена - это два нераздельные существа. Весьма естественно, что я, желая жить самостоятельным семьянином, требовал, чтобы Мари взяла от матери принадлежащее ей имение, потому что желал бы и в усадьбе сделать некоторые улучшения и прикупить бы к ней что-нибудь, соображаясь с местностью; не тут-то было: с первых моих слов начались слезы, истерика, после которых мы не смеем и заикнуться об этом сказать маменьке, которой, конечно, весьма приятно иметь в своих руках подобный лакомый кусок.
  - Знаете ли, Сергей Петрович, что бы я сделала на месте вашей жены? - перебила Варвара Александровна. - Я бы взяла, даже потребовала бы свое состояние от матери и отдала бы его вам; но уважать бы вас не стала; и даже, может быть, разлюбила бы...
  - Вы не так поняли мои слова, Варвара Александровна, - возразил Хозаров, - вы, может быть, тут видите...
  - Я тут вижу расчет, корыстолюбие, я тут вижу то, чего никогда не предполагала видеть в вас, и, простите меня, я начинаю в вас разочаровываться.
  - Послушайте, Варвара Александровна! Глядя на этот предмет поверхностно, вы, конечно, вправе вывести такого рода невыгодное для меня заключение, но нужно знать секретные причины, которых, может быть, человек, скованный светскими приличиями, и не говорит и скрывает их в глубине сердца. Вы, Варвара Александровна, богаты, вы, может быть, с первого дня вашего существования были окружены довольством, комфортом и потому не можете судить о моем положении.
  - Разве вы бедны?
  - А если бы и так.
  - Нет, вы скажите мне прямо, бедны вы или нет?
  - Я не беден, я имел большие средства, но...
  - Но вы промотались, не так ли?
  - Да, может быть, это и так, но я хотел, Варвара Александровна, в семейной жизни успокоить себя, хотел сделаться порядочным человеком, потому что все это мне наскучило! Я женился на существе, которое любил, но в то же время имел в виду существенное; но как же меня поняли, как меня третировали? - Окрестили мотом и с первого же раза начали опасаться. Я очень любил Мари и, конечно, обожал бы ее всю жизнь, если бы она поняла меня; но что же прикажете делать, она лучше понимает свою мать и также видит во мне мота. Вот корень всех неприятностей между нами, которые зашли уже очень далеко! Вы только вспомните, как эти люди поняли вас и вместе с тем осмелились требовать от меня, чтобы я манкировал вашею дружбою, которая для меня, может быть, дороже всего на свете; конечно, я их не послушал, однако все-таки в умах их было это нелепое намерение. Я все это перенес, но вы спросите меня, каково мне все это было. Вы, конечно, имеете право думать, что я с умыслом избегал встречи с вами, потому что занял у вас три тысячи рублей и до сих пор не в состоянии еще с вами расплатиться.
  - Грустно мне от вас, Сергей Петрович, это слышать, очень грустно! - сказала Мамилова.
  - Нет, позвольте, это еще не все, - возразил Хозаров. - Теперь жена моя целые дни проводит у матери своей под тем предлогом, что та больна; но знаете ли, что она делает в эти ужасные для семейства минуты? Она целые дни любезничает с одним из этих трех господ офицеров, которые всегда к вам ездят неразлучно втроем, как три грации. Сами согласитесь, что это глупо и неприлично.
  - Послушайте, - сказала Варвара Александровна, - если вы в самом деле так несчастливы, то я вас не оставлю: я буду помогать вам словом, делом, средствами моими; но только, бога ради, старайтесь все это исправить, - и вот на первый раз вам мой совет: старайтесь, и старайтесь всеми силами, доказать Мари, как много вы ее любите и как много в вас страсти. Поверьте, ничто так не заставит женщину любить, как сама же любовь, потому что мы великодушны и признательны!
  - Женщине трудно доказать любовь, - возразил Хозаров, - она часто самой сильной страсти не понимает.
  - Никогда!.. Готова спорить с целым миром, что женщина видит и чувствует истинную любовь мужчины в самом еще ее зародыше. Но чтобы она не поняла сильной страсти, - никогда!
  - Я испытываю это, Варвара Александровна, на себе.
  - Что ж вы думаете, что ваша Мари не сознает и не понимает вашей любви, если вы только истинно ее любите?
  - Я говорю не про жену, - вы не хотите меня понять.
  - Не про жену?.. Вы говорите это не про Мари?.. В таком случае я действительно вас не понимаю.
  - В том-то и дело, Варвара Александровна, что женщины не понимают сильной страсти.
  Варвара Александровна несколько минут смотрела на Хозарова с удивлением.
  - Я вас сегодня совсем не понимаю, - проговорила она.
  Хозаров пожал плечами.
  - Вы или больны, или очень расстроены, и потому прощайте! - продолжала она, вставая.
  - Одно слово! - произнес Хозаров. - Позвольте мне сегодня вечером быть у вас.
  - Зачем? - спросила Мамилова, устремив на собеседника вопрошающий взор.
  - Именем нашей дружбы заклинаю вас, позвольте мне.
  - Хорошо; но только с условием: прийти в себя и не говорить того, что вам стыдно, а для меня обидно слушать.
  Проговорив это, она подала Хозарову руку, которую тот с жаром поцеловал, но которую Варвара Александровна вырвала стремительно и проворно вышла из кондитерской.
  Оставшись один, Хозаров целый почти час ходил, задумавшись, по комнате; потом прилег на диван, снова встал, выкурил трубку и выпил водки. Видно, ему было очень скучно: он взял было журнал, но недолго начитал. "Как глупо нынче пишут, каких-то уродов выводят на сцену!" - произнес он как бы сам с собою, оттолкнул книгу и потом решился заговорить с половым; но сей последний, видно, был человек неразговорчивый; вместо ответа он что-то пробормотал себе под нос и ушел. Хозаров решительно не знал, как убить время.
  - Эй, ты, болван! Дай мне лист почтовой бумаги, перо и чернильницу! - вскричал он молчаливому половому.
  Тот подал, и герой мой принялся писать письмо к тому приятелю, к которому он писал в первой главе моего романа.
  
  
  "Незаменимый для меня друг мой Миша!
  Оба тянем мы, дружище, с тобою одну лямку; то есть оба женаты, и потому оба очень хорошо понимаем, что вся эта аркадская любовь не что иное, как мыльные пузыри, когда нет существенного, то есть денег! Другой бы на моем месте упал духом; но ты знаешь меня: я не люблю хандрить и ходить повеся нос, но умею всегда приискать какое-нибудь развлечение, которым нынче и служит для меня милашка - Мамилова. Она была в меня еще в холостого влюблена до такого сумасшествия, что ни с того ни с сего подарила мне три тысячи рублей; но тогда я был занят моей глупой женитьбой, и потому между нами прошло так, серьезного почти ничего не было, а только, знаешь, сентиментальничали в разговорах; но теперь другое дело: я постарел, поумнел; а главное - мне нужно развлеченье и деньги. Сегодня было у нас первое тайное свидание, после которого я тебе и пишу. Дело идет на лад; я сделал намек, после которого, конечно, сконфузились, даже рассердились немного и тому подобное. Однако я должен тебе сказать, mon cher, что женщины какое-то неуловимое существо. Это я ясно вижу на Barbe Мамиловой. Вообрази себе: любит меня и любит до безумия; но скрывает и говорит черт знает какие отвлеченности, над которыми, конечно, я скоро восторжествую; но, при всем том, досадно и скучно. Сегодня вечером я опять пойду к ней и сделаю решительный приступ, о последствиях которого тебя извещу весьма подробно.
  
  
  
  
  
  
  
  
   Хозаров".
  Для сочинения и написания этого письма героем моим было употреблено полтора часа; потом он спросил себе легонький обед, бутылку портера и бутылку мадеры и все сие употребил в достаточном количестве. Нетерпеливость возросла в нем донельзя, и потому он, не ожидая законного вечернего часа, то есть семи часов, отправился в четыре. Вероятно, герой мой был в сильно возбужденном состоянии: приехав к Варваре Александровне, он даже не велел доложить о себе человеку и прошел прямо в кабинет хозяйки, которая встретила на этот раз гостя не с обычным радушием, но, при появлении его, сконфузилась и, чтобы скрыть внутреннее состояние духа, тотчас же закурила папиросу.
  - Первое мое слово будет просить у вас извинение, что я приехал не в урочный час. Что ж мне делать? Я не могу уже более владеть собою.
  - Я вас рада видеть всегда, Сергей Петрович, - отвечала хозяйка.
  - Послушайте, Варвара Александровна, вы немилосердны ко мне; но как бы ни было, как бы меня не поняли, я решился открыть вам тайну, которую я до сих пор скрывал даже от самого себя.
  Мамилова взглянула на гостя с удивлением.
  - Вы все-таки еще не пришли сами в себя, - сказала она, не спуская с него глаз, - и все-таки продолжаете говорить смешные нелепости.
  Хозаров был на этот раз очень дерзок и продолжал:
  - Всякие чувства можно скрывать некоторое время, но потом они должны обнаружиться. Я не люблю моей жены, вы это слышали, и не люблю ее более потому, что боготворю и увлечен другою; одним словом: я люблю вас, и в ваших руках моя жизнь и смерть.
  Последние слова герой мой произнес, уже стоя перед Варварой Александровной на коленях. Мамилова несколько минут ничего не отвечала и не отнимала своей руки, которую Хозаров взял и целовал.
  - Больно, досадно и грустно мне все это слышать и видеть, Сергей Петрович! - сказала она. - Не стойте передо мною на коленях. Ей-богу, это очень водевильно и смешно. Я вас спрошу только одно: зачем вы все это говорите и делаете?
  - Затем, что я боготворю вас, - возразил Хозаров, начиная приподниматься с коленопреклонного положения.
  - А я вас не люблю, Сергей Петрович! Прежде я чувствовала к вам дружбу, искреннюю дружбу, но теперь я вас презираю и презираю потому, что вы похожи на других.
  Хозаров встал и, ни слова не говоря, начал ходить по комнате.
  - Из всего этого я вижу, - сказал он, - что вы не понимаете и не хотите понять того, что совершается в душе моей.
  - Я боялась это и думать, Сергей Петрович, и я боялась потому, что все-таки вас уважала. Но если в самом деле в вас закралась эта несчастная страсть, то зачем вы мне говорите об этом, какую вы думаете иметь для этого цель? Вы думали успеть, вы думали сделать меня вашей любовницей, не так ли? О, боже мой, как мне горько слышать такое обидное для меня ваше мнение! Но, несмотря на это, я решаюсь объяснить вам, что вы ошиблись и жестоко ошиблись во мне. Я люблю не вас, а другого, которого вы не знаете и не можете знать, потому что он давно умер. Кроме того, я вам скажу словами Татьяны: "Я другому отдана и буду век ему верна"; и к вам, Сергей Петрович, могу питать одно только сожаление.
  На эти слова герой мой ничего не отвечал, но снова встал перед хозяйкой на колени, первоначально расцеловал ее руку и потом вдруг совершенно неожиданно обхватил ее за талию и обхватил весьма дерзко и совершенно неприлично, Варвара Александровна вся вспыхнула и хотела было вырваться; но Хозаров держал крепко, гнев овладел молодою женщиною: с несвойственною ей силою, она вырвала свою руку и ударила дерзкого безумца по щеке. Хозаров вскочил; Мамилова тоже и выбежала из комнаты. Несколько минут Сергей Петрович простоял, как полоумный, потом, взяв шляпу, вышел из кабинета, прошел залу, лакейскую и очутился на крыльце, а вслед за тем, сев на извозчика, велел себя везти домой, куда он возвратился, как и надо было ожидать, сильно взбешенный: разругал отпиравшую ему двери горничную, опрокинул стоявший немного не на месте стул и, войдя в свой кабинет, первоначально лег вниз лицом на диван, а потом встал и принялся писать записку к Варваре Александровне, которая начиналась следующим образом: "Я не позволю вам смеяться над собою, у меня есть документ - ваша записка, которою вы назначаете мне на бульваре свидание и которую я сейчас же отправлю к вашему мужу, если вы..." Здесь он остановился, потому что в комнате появилась, другой его друг, Татьяна Ивановна.
  - Вот я и пришла, Сергей Петрович, - сказала девица Замшева.
  Герой мой, и без того уже расстроенный, при виде друга-кредиторши затрясся от досады.
  - А вам что еще надобно от меня? - вскрикнул он не совсем ласковым голосом, так что Татьяна Ивановна попятилась несколько назад.
  - Да все о деньгах-то. Вы сами говорили мне побывать семнадцатого числа.
  - Какие у меня деньги для вас? Что такое за деньги?
  - Как какие деньги? Мои деньги, - которые вы зажили у меня.
  - Что у вас зажито, давно отдано, - и потому извольте, почтеннейшая, убираться; я занят, мне некогда.
  - Как отданы? Когда вы это отдали? Что вы это такое говорите? Не стыдно ли вам выдумывать этакие нелепости? Я думаю, вся Москва знает, как я вас содержала. Что вы это говорите?
  - Я говорю, что извольте убираться, почтеннейшая, вон! Вот что я говорю.
  - Нет, извините, я не пойду; я пришла за своим, а не за вашим; у меня есть расписка.
  - Убирайтесь к черту с вашей распиской! Этаких животных я по шее имею привычку гонять и с вами так же распоряжусь.
  - Видали ли? Со мной так распорядиться? - сказала Татьяна Ивановна, тоже вышедшая из себя, показывая Хозарову два кукиша. - Подайте деньги мои, а не то в тюрьму посажу. Провалиться мне сквозь землю, если я теще не расскажу все ваши подлые намерения! Да и Варваре Александровне объясню, бесстыдник этакой, пусть знают, какие вы для всех козни-то приготовляете.
  - Я говорю тебе: убирайся вон, пряничная форма! - закричал Сергей Петрович, вскакивая с своего места.
  Почтеннейшая Татьяна Ивановна, видно, очень не любила, чтобы называли ее пряничной формой. Лицо ее побледнело, руки, ноги задрожали, и губы посинели.
  - Врешь, обольститель, я не пойду! Не смеешь тронуть, извини: сама плеваться умею! - закричала она звонким и резким голосом; но Хозаров, схватив ее за плечи, начал толкать из комнаты.
  Девица Замшева, с своей стороны, защищалась храбро; на получаемые толчки она отвечала, насколько достало у ней сил, тоже толчками. Но так как мужчины, действуя физическою силою, всегда берут верх над слабыми женщинами, то и почтеннейшая хозяйка, несмотря на сильный отпор, была вытолкана неблагодарным постояльцем на крыльцо до самых дверей, которые перед самым ее носом были быстро захлопнуты. Сверх того она еще получила такой толчок, что не в состоянии была устоять на ногах и кувырком скатилась с лестницы.
  При этом падении благородная девица, вероятно, сильно зашибла ногу, потому что, когда она встала и, залившись горькими слезами, отправилась домой, то весьма заметно прихрамывала на правую ногу.

    X

  В настоящей главе я должен вернуться несколько назад. После того случая, как Мари просила у Катерины Архиповны для мужа денег, между зятем и тещею окончательно нарушилось всякое родственное расположение. Хозаров донельзя взбесился на свою belle-mere и поклялся, во что бы то ни стало, выжить ее из дому, зная наперед, что ничем так не может досадить страстной матери. Для этой цели он первоначально перестал с Катериной Архиповной кланяться, говорить и даже глядеть на нее; но это не помогало: старуха жила по-прежнему и сама, с своей стороны, не обращала на зятя никакого внимания. Хозаров решился делать и говорить все назло ей: проговаривала ли она, что в комнате холодно, он нарочно отпирал форточку; если же она говорила, что слишком тепло, - в ту же минуту отворялись все душники; но Катерина Архиповна оставалась хладнокровна, и все эти проделки Сергея Петровича, направленные на личную особу тещи, не принесли желаемого успеха. Герой май решился мучить старуху тем, что стал при ней, на правах мужа, бранить Мари, которая была так еще молода, что даже не умела, с своей стороны, хорошенько отбраниваться и только начинала обыкновенно плакать. Этого Катерина Архиповна уже не в состоянии была переносить равнодушно; она обыкновенно заступалась за дочь и пропекала зятя, как говорится, на обе корки, но в этом случае Хозаров уже не обращал внимания и только смеялся, отчего еще более плакала Мари и выходила из себя Катерина Архиповна.
  Все такого рода сцены для Мари оканчивались слезами, но для Катерины Архиповны это была пытка. Она доходила до полного ожесточения; она готова была разорвать зятя на куски и принуждена была ограничиваться только бранью, над которой он смеялся.
  Далее затем, в одно прекрасное утро, герой мой затеял еще новую штуку: он объявил жене, что нанял для себя особую квартиру, на которой намерен жить, и будет приходить к Мари только тогда, когда Катерина Архиповна спит или дома ее нет, на том основании, что будто бы он не может уже более равнодушно видеть тещу и что у него от одного ее вида разливается желчь.
  Маша, как водится, расплакалась, а потом пересказала все матери. Старуха сначала смеялась над новой проделкой зятя, но дочь плакала, и материнское сердце снова не вытерпело: она решилась объясниться с Сергеем Петровичем, но сей последний на все ее вопросы не удостоил даже и ответить и продолжал сбирать свои вещи. Катерина Архиповна, разумеется, не могла не осердиться на подобного рода глупость и, наговорив зятю дерзостей, ушла к себе в комнату, а через полчаса, призвав к себе дочь, объявила ей, что она сама хочет переехать на другую квартиру, потому что не хочет их стеснять. Мари первоначально испугалась этого решения матери и начала ее упрашивать не переезжать от них; но Катерина Архиповна растолковала дочери, что если ее мерзавец-муженек в самом деле переедет на другую квартиру, то это будет весьма неприлично и уже ни на что не будет походить. Маша успокоилась. Сергей Петрович, очень довольный успехом своей проделки, тоже успокоился и снова разложил свои вещи.
  На другой день старуха переехала, но, видно, эта разлука с идолом была слишком тяжела для Катерины Архиповны, и, видно, страстная мать справедливо говорила, что с ней бог знает что будет, если ошибется в выборе зятя, потому что, тотчас же по переезде на новую квартиру, она заболела, и заболела бог знает какою-то сложною болезнью: сначала у нее разлилась желчь, потом вся она распухла, и, наконец, у нее отнялись совершенно ноги. Мари целые дни начала проводить у матери, которая, с своей стороны, стараясь предостеречь дочь от влияния мужа, беспрестанно толковала ей, какой тот мот, какой он пустой и бесчувственный человек и как он мало любит ее. Маша с каждым днем начала более и более соглашаться с матерью, - тем более, что Сергей Петрович действительно день ото дня становился к ней холоднее: кроме того, что часто уходил на целые дни из дому, но даже когда бывал дома, то или молчал, или спал, и никогда уже с ней не играл - ни в ладошки, ни в рыжего кота, и вместе с тем беспрестанно настаивал, чтобы она требовала от матери имения.
  Последнее время Мари уже целые дни проводила у матери; ей было даже очень нескучно, потому что к старухе начал ходить один из числа трех офицеров - подпоручик Пириневский. Он был очень милый и веселый молодой человек и владел двумя прекрасными способностями, а именно: прекрасно рассказывал страшные сказки о различных царевичах и разбойниках и бесподобно пел тенором под гитару многие новые романсы. Мари он очень занимал. День ото дня молодые люди, сами не замечая того, начали сближаться: подпоручик начал уже называть Мари cousine, а она его cousin. Кроме того, между ними проявилось еще новое занятие: они начали для практики танцевать вновь появившийся тогда танец редову. Катерина Архиповна, смотревшая сначала сквозь пальцы на сближение молодых людей, начала супиться и сделалась к офицеру очень суха; но Мари не обращала внимания и продолжала звать офицера ходить к ним каждый день. Однажды, это было именно на другой день после свидания Хозарова с Мамиловой, Мари оставила своего нового cousin обедать у мамаши.
  Пириневский в этот раз ее очень занимал, и когда она его начала просить рассказать ей какую-нибудь еще страшную сказку, то он объявил, что простые сказки он все пересказал, но что сегодня прочтет ей наизусть прекрасную сказку Лермонтова про Демона.
  После обеда молодые люди, один для чтения, а другая для слушания, уселись рядом на диване. Пириневский начал читать и действительно всю поэму знал весьма твердо на память и, кроме того, произносил ее с большим чувством. На том месте, где Демон говорит:
  
   Я тот, которому внимала
  
   Ты в полуночной тишине,
  
   Чью мысль ты смутно отгадала,
  
   Чей образ видела во сне, - на этом месте Мари его остановила.
  - Перестаньте; страшно, - сказала она.
  - Ничего-с, - отвечал офицер, - дальше будет еще страшней.
  - Ну так не читайте, - страшно, а лучше расскажите мне, что же будет дальше, - она его полюбит?
  - Непременно-с полюбит.
  - Да ведь как же? Он, я думаю, страшный!
  - Отчего же страшный! Может быть, и не страшный, - отвечал Пириневский.
  - Ай, нет, он должен быть гадкий. Я бы его ни за что не полюбила.
  - А кого же вы бы полюбили? - спросил молодой офицер.
  - Конечно, можно полюбить только хорошенького... Спойте что-нибудь!
  - Я гитары не взял.
  - Ничего, спойте без гитары.
  - Но я могу маменьку обеспокоить, они, кажется, почивают.
  - Ничего; она не услышит - спойте.
  Офицер повиновался и довольно звучным, чистым тенором запел: "Ты, душа ль моя, красна девица". Взоры молодого человека ясно говорили, что он под именем красной девицы разумеет Мари, которая, кажется, с своей стороны, все это очень хорошо поняла и потупилась. Затем молодые люди расселись по дальним углам и несколько времени ни слова не говорили между собою.
  - О чем вы задумались? - спросила, наконец, Мари.
  Офицер не отвечал.
  - Вам, может, скучно, - заговорила снова она после нескольких минут молчания.
  - Я думаю, Марья Антоновна, о том, что нам скоро должно выступить из Москвы.
  - Куда вам выступить?
  - В Калугу... - отвечал офицер.
  - Да вы не ездите.
  - Нельзя-с, служба.
  - Вот какие вы! Зачем же вы уедете?
  - Вам разве жаль нас, Марья Антоновна?
  - Еще бы, - отвечала молодая женщина, вспыхнув, и офицер тоже вспыхнул, и затем воцарилось молчание. Пириневский принялся рассматривать лежавшую на окошке "Библиотеку для чтения"{135}, а Мари сидела, задумавшись.
  - Что вы смотрите, - сказала она, подойдя к офицеру, - найдите мне, какое вам слово больше нравится?
  Подпоручик начал перелистывать журнал и, наконец, в отделе Словесности, видно, отыскал желаемое слово и показал его Мари, которая, посмотрев, очень сконфузилась, но, впрочем, взяла у офицера книгу и сама показала ему на какое-то слово и, отойдя от него, снова села на прежнее место. Показанные молодыми людьми друг другу слова были весьма значительные. Офицер показал на слова: "Я вас люблю", а Мари на слово: "Любите". За сим последовала какая-то странная и необъяснимая сцена. Пириневский встал, прошелся по комнате и потом, неизвестно почему, очутился рядом с Мари на диване, протянул как-то странно руку, в которой очень скоро очутилась рука Мари.
  Но здесь я остановлюсь и попрошу читателя перейти со мной в квартиру Варвары Александровны. После неприятного объяснения, которое имела она с Хозаровым, ей не спалось всю ночь; и даже на другой день - печальная и грустная - сидела она в своем кабинете. Человек доложил, что пришла какая-то Замшева и желает ее видеть.
  - Проси! - сказала Мамилова.
  Явилась Татьяна Ивановна, тоже грустная, взволнованная и несколько прихрамывающая на правую ногу. Целую ночь девица Замшева придумывала, чем бы отомстить Хозарову, и, наконец, решилась подать его расписку ко взысканию и насказать на него Мамиловой, от которой, она думала, он получает деньги.
  - Я, кажется, имею честь говорить с Варварой Александровной, - сказала, входя и приседая, Татьяна Ивановна.
  - К вашим услугам, - отвечала Мамилова, закуривая папироску.
  - Честь имею рекомендоваться: я девица Замшева, у которой Сергей Петрович, бывши холостым, квартировал.
  - А!.. Что же вам угодно? - произнесла Мамилова, взглянув на Татьяну Ивановну довольно подозрительно.
  - Он поручал мне, Варвара Александровна, заложить ваши вещи, но теперь уже давно срок истек, ни капитала, ни процентов они не платят, так я пришла вас предуведомить.
  - Благодарю вас, моя милая! В какой сумме мои вещи заложены?
  - Две тысячи семьсот пятьдесят рублей с процентами; взято было только на один месяц; а теперь вот сколько времени прошло без всякой уплаты!
  - Благодарю вас... Я знаю: мы поправим как-нибудь это дело.
  - Сергей Петрович, вероятно, на вас и надеялись. Сами они, это уж известно, ничего не имеют, но говорят, что они от вас тысяч десять в год могут получить.
  - От меня получить десять тысяч... Это почему?
  - Да ведь как? Кто их разберет: они говорят, что могут; еще говорят, если захочу, так и не это получу; как липку, говорят, обдеру, так и тут ни слова не скажет, потому что влюблена.
  Мамилова побледнела.
  - Он говорил вам, что я в него влюблена? Он осмелился это сказать вам?
  - Не мне одной, Варвара Александровна, он, я думаю, это целой Москве разблаговестил.
  - Довольно... Бога ради, довольно! Или нет, скажите!.. Я должна выпить горькую чашу до дна... Сядьте и расскажите, что он вам еще говорил про меня?
  - Варвара Александровна! Я очень хорошо понимаю ваше положение и потому пришла к вам, - сказала Татьяна Ивановна. - Он говорит ужасные вещи. Он говорит, что вы в него влюблены, или, прямее сказать: у вас с ним интрига, и потому он надеется с вас получить деньги. Я сама, Варвара Александровна, им обманута, потому-то мне и горько. Сначала ведь, как бес какой-нибудь обольстил: ну, пришел нарядный, ласковый, вежливый, просто прелесть: ну, думала, человек с совестью, отчего же не оказать доверия. А вот что вышло после: во сне не снилось такой обиды; на целый век хотел уродом сделать; как будто какую-нибудь развратную изувечил. И с вами таким же образом хотел поступить. "Прибью, говорит, если денег не даст".
  В конце этого монолога у Татьяны Ивановны, от полноты горестных чувствований, на глазах появились слезы.
  - Нет... Довольно... Заклинаю вас, довольно!.. Я не в состоянии более слушать ваших ужасных слов, - сказала, тоже очень расстроившись, Варвара Александровна. - Нет, это выше моих сил, - сказала она, вставая, - я должна сорвать с него маску, я сама отравлю его семейное счастье, которое устроила; я все расскажу жене и предостерегу по крайней мере на будущее время несчастную жертву общей нашей ошибки.
  Варвара Александровна была, видно, сильно взволнована, и, не помня себя, она даже докурила папироску донельзя и обожгла себе губы.
  - Ничего... - говорила она как будто бы сама с собою. - Люди жгутся больнее огня. Не огорчайтесь, моя милая, - продолжала она, обращаясь к Татьяне Ивановне, - мы обе обмануты.
  - Ваше дело, Варвара Александровна, другое; вы имеете состояние, а у меня только ведь собственные труды и больше ничего, - около тысячи рублей для меня не безделица. Не можете ли, благодетельница моя, мне хоть частичку уплатить. Вас он, может, посовестится и заплатит вам.
  - Ни за него, ни для него я не имею денег, - отвечала Варвара Александровна, - но если вы бедны, вот вам пятьдесят рублей, но только это от меня; его же вы можете и должны считать подлецом на всю жизнь.
  Татьяна Ивановна весьма обрадовалась пятидесяти рублям; поцеловала в восторге у Варвары Александровны руку и потом, попросив не оставлять ее и на дальнейшее время своим расположением, отправилась домой.
  Варвара Александровна тотчас же решилась ехать к старухе Ступицыной и, вызвав Мари, обеим им рассказать о низких поступках Хозарова. Нетерпение ее было чрезвычайно сильно: не дожидаясь своего экипажа, она отправилась на извозчике, и даже без человека, а потом вошла без доклада. Странная и совершенно неожиданная для нее сцена представилась ее глазам: Мари сидела рядом с офицером, и в самую минуту входа Варвары Александровны уста молодых людей слились в первый поцелуй преступной любви.
  Пириневский и Мари, при появлении постороннего лица, отскочили один от другого. Варвара Александровна едва имела силы совладать с собою. Сконфузившись, растерявшись и не зная, что начать делать и говорить, спросила она тоже совершенно потерявшуюся Мари о матери, потом села, а затем, услышав, что Катерина Архиповна больна и теперь заснула, гостья встала и, почти не простившись, отправилась домой.
  Там написала она следующее письмо к известной своей приятельнице:
  
  
  
   "Chere Claudine!
  Я дура, я сумасшедшая и безумная женщина; я носила до сих пор на глазах моих повязку, но которую теперь люди сорвали с меня, и я уже все ясно понимаю. Я ошиблась, chere Claudine, в моих Хозаровых, они дали мне новый урок. Они еще раз заставили меня выпить горькую чашу разочарования. Он - этот юноша, в котором я предполагала столько благородных чувствований, - он отвратительный и жадный заемщик чужих денег, - он развратный интриган, неспособный даже понять порядочную женщину. Он не сумел даже понять моей дружбы; но хотел, посмейся, Claudine, меня развратить и за порок мой заставить меня платить ему деньги. Про эту бабенку я и говорить не хочу. Она, кажется, только и умеет целоваться: целовалась прежде с женихом и с мужем беспрерывно, а теперь начала целоваться и с другими поклонниками. Ах, с каким нетерпением я жду того времени, когда муж мой увезет меня в К., дальше от света, дальше от людей; ни в нем, ни между ними нет ни дружбы, ни любви!.."

    ПРИМЕЧАНИЯ

    СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ ХОЗАРОВ И МАРИ СТУПИЦЫНА

  
  
  
   Брак по страсти
  Повесть впервые напечатана в "Москвитянине" за 1851 год, NoNo 4-7 (февраль, март, апрель), с посвящением Юрию Никитичу Бартеневу, родственнику писателя со стороны матери.
  Писемский начал работать над этим произведением, по всей вероятности, еще во время первого раменского уединения - в 1847-1848 годах. В письме от 16 ноября 1850 года он сообщал А.Д.Галахову, через которого вел переговоры о своем сотрудничестве в журнале "Отечественные записки": "...написано у меня много, но ничего не приведено в окончательный вид, а это для меня самый продолжительный и самый скучный труд. Теперь у меня готовится два рассказа: 1-й) "Брак по страсти"...*. 1 декабря он писал тому же Галахову: "В половине или в конце нынешнего месяца я могу выслать 1-ю часть моего романа "Брак по страсти"; а в половине генваря - 2-ю и последнюю". Но здесь же Писемский высказал сомнение насчет того, пропустит ли цензура предполагаемый финал "Брака по страсти": "...роман по своему ходу должен, непременно должен кончиться тем, что женившиеся по страсти должны непременно разъехаться... возможно ли это и пропустит ли цензура?"**.
  ______________
  * А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 30.
  ** А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 30-31.
  Переговоры с "Отечественными записками" затянулись, и Писемский передал "Брак по страсти" в "Москвитянин". В журнальном тексте первоначально задуманный финал повести был изменен. Сергей Петрович и Мари уже не разъезжаются, как это предполагалось раньше. Дело ограничилось лишь угрозой Хозарова нанять себе отдельную квартиру. В первой публикации повесть заканчивалась следующим эпилогом: "Прошло много лет. Время, все приводящее в порядок, время рассеяло небольшие недоразумения между действующими лицами моего романа, и мало-помалу все пошло по пословице: тишь да гладь и божья благодать. Мамилова с Хозаровыми помирились и на дальнейшее время представляли уже два примерно дружественные семейства. Варвара Александровна окончательно забыла мертвеца, изменила свое мнение в отношении старых и богатых мужей, поняла значение денег, перестала вдаваться в анализ супружеских отношений и, оставя в усладу себе рассуждения об изящных искусствах, слыла за очень умную женщину. Старик муж ее тоже перестал исключительно предаваться меркантильным выгодам и очень любил слушать, когда барыня его запустится в отвлеченные рассуждения с каким-нибудь умным человеком и иногда даже срежет того. Сергей Петрович, благодаря передаче ему страшным богачом одного торгового дела, значительно поправил свои обстоятельства и потому утратил дурную наклонность занимать деньги и получил возможность удовлетворять своему прекрасному вкусу. Мари тоже значительно развилась, из невинного, простодушного существа она преобразилась в свежую, веселую и довольно бойкую даму; перестала играть в рыжего кота и в ладошки, разлюбила страшные сказки и сделалась гораздо осторожнее в отношении молодых людей. Пашет и Анет, наконец, вышли замуж, и обе были, право, счастливы: Пашет, по силе характера, руководствовала своим несколько ветреным мужем, и Анет своего обожала и на правах страсти тоже им руководствовала. Катерине Архиповне недолго, впрочем, было назначено наслаждаться устроившеюся судьбою ее идола и других дочерей: она умерла. Больше всех об ней плакал Антон Федотыч и, клюкнувши в день похорон жены, многим рассказал по секрету, что старуха оставила ему 50 душ и тысяч десяток тайком накопленных денег. Она действительно оставила ему 20 душ, обязавши не продавать и не закладывать оных, а передать их по смерти детям".
  Когда Писемский узнал, что повесть не встретила в цензуре почти

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 217 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа