Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына, Страница 3

Писемский Алексей Феофилактович - Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына


1 2 3 4 5 6 7 8

Двадцать семь.
  - Да!.. Но только уж пора жениться - и очень пора!.. Пройдет год, другой, и вы будете похожи на других. Боже мой! - продолжала хозяйка одушевленным голосом. - Даже на самых первых порах брака какими вы бываете, мужчины! Вам скучны ласки этого юного существа, и вот - вы начинаете обманывать: жалуетесь на желчь, на сплин; но приезжает приятель, с которым какие-нибудь у вас есть дела, и сейчас все проходит; откуда является энергия, деятельность, потому что тут говорит ваша собственная корысть. Вы всеми вашими помышлениями посвящены только вашей меркантильной жизни, а жене остается один только труп, остов человека, без чувств, без мысли. Нашу любовь, нашу живость, нашу даже, если хотите, болтливость вы не хотите понять; называете это глупостями, ребячеством и на первых порах тушите огонь страсти, который горел бы для вас, и горел всю жизнь.
  - Вы говорите все это весьма справедливо про браки, которые совершаются по расчету; но другое дело - брак по страсти.
  - Но где вы возьмете в сорок лет страсти, - возразила хозяйка, - когда уже вы в тридцать лет чувствуете, как говорят иные, разочарование? И что такое ваше разочарование? Это не усталость души поэта, испытавшей все в жизни; напротив, материализм, загрубелость чувств, апатия сердца - и больше ничего!
  - В отношении разочарования я совершенно с вами согласен, - сказал Хозаров. - Это такая нелепость, которой я решительно не допускаю. - Последние слова герой мои произнес искренне; он действительно в самом себе не чувствовал ничего подобного разочарованию; ему даже весьма не нравились знаменитые романы: "Онегин" и "Печорин". Он всегда называл их баснями. Долго еще разговор продолжался в том же тоне; наконец, хозяйка, кажется, утомилась резонерствовать. Хозаров, как светский человек, тотчас же заметил это и потому раскланялся и уехал. Домой прибыл он несколько взволнованный; на него сильное впечатление произвела философка-именинница. Раздевшись и усевшись в свое вольтеровское кресло, он погрузился в тихую задумчивость. Вошла Татьяна Ивановна.
  - А вы не будете обедать? - спросила она.
  - Нет, - отвечал тот, - я обедал у именинницы. Вот Татьяна Ивановна, я встретил женщину, так женщину!
  - Кого это?
  - Варвару Александровну Мамилову... Чудо! Вообразите себе: говорит, как профессор; что за чувства, что за страсти! И вместе с тем эти синие чулки бывают обыкновенно страшные уроды; а эта, представьте себе, красавица, образованна и учена так, что меня просто в тупик поставила.
  Татьяна Ивановна покачала головою.
  - Лучше вашей Мари никого нет на свете, - сказала она.
  - Мари нейдет тут в сравнение, - отвечал Хозаров. - Мари ангелочек-девочка; на ней можно жениться, любить ее, знаете, как жену; но это другое дело: эту надобно слушать и удивляться.
  - Лучше бы вы этого не говорили. Досадно слушать! - возразила Татьяна Ивановна. - Просто вы повеса, волокита. Вот бы вам завлечь бедную девушку, потом бросить ее и влюбиться в другую даму.
  - Нет, это не то, - проговорил Хозаров и снова задумался.
  Посидев немного, Татьяна Ивановна простилась с постояльцем и отправилась к Катерине Архиповне помогать барышням одеваться. Мы оставим моего героя среди его мечтаний и перейдем вместе с почтеннейшею хозяйкою в квартиру Ступицыных, у которых была тоже страшная суетня. Две старшие, Пашет и Анет, начали хлопотать еще с самого обеда о своем туалете; они примеривали башмаки, менялись корсетами и почти до ссоры спорили, которой из них надеть на голову виноград с французской зеленью: им обеим его хотелось.
  - Тебе совсем нейдет зелень, - говорила Анет с серыми глазами, - ты брюнетка; ты гораздо лучше будешь в пунцовых шу{43}.
  - Извините, я уже и то на трех вечерах была в лентах, а вы всегда в цветах.
  Спор двух девушек дошел до маменьки, которая их помирила тем, что разломила виноградную ветку на две и, каждой отдав по половине, приказала им надеть, вместе с зеленью, и пунцовые шу.
  Обе сестры, споря между собой, вместе с тем чувствовали страшное ожесточение против младшей сестры и имели на это полное право: Катерина Архиповна еще за два дня приготовила своему идолу весь новый туалет: платье ей было сшито новое, газовое, на атласном чехле; башмаки были куплены в магазине, а не в рядах, а на голову была приготовлена прекрасная коронка от m-me Анет; но это еще не все: сегодня на вечер эта девочка, как именовали ее сестры, явится и в маменькиных брильянтах, которые нарочно были переделаны для нее по новой моде. Весьма естественно, что Мари, имея в виду такого рода исключительные заботы со стороны матери, сидела очень спокойно в зале и читала какой-то роман. Антон Федотыч, так же, как старшие дочери, был искренне озабочен своим туалетом: он сам лично - своею особою - наблюдал, как гладилась его манишка, которая и должна была составлять перемену в его костюме против того, в котором он являлся к имениннице утром.
  Между тем как происходили все эти хлопоты, и между тем как волновались ими Пашет, Анет и Антон Федотыч, Катерина Архиповна сидела и разговаривала с Рожновым.
  - Что мне делать, Иван Борисыч? - говорила хозяйка.
  - Я сам не знаю, что делать и вам и мне, - отвечал тот, - но я вам опять повторю: я богат, не совсем глуп, дочь ваша мне нравится, а потому, может быть, и сумею сделать ее счастливою.
  - Все это я знаю, но она еще замуж не хочет, - отвечала Катерина Архиповна.
  - Нет-с, это не то: она замуж хочет, только не за меня.
  - Я вас очень хорошо понимаю, Иван Борисыч, и очень была бы рада, - отвечала Катерина Архиповна.
  - Я знаю, что вы-то бы рады, - отвечал Рожнов, - впрочем, подождем, не сделает ли чего время?
  - Подите поговорите с ней, полюбезничайте, - сказала старуха. - Вы к ней очень невнимательны.
  - Вот еще что выдумали! Стану я любезничать! Она и без того, кажется, видеть меня равнодушно не может, - проговорил толстяк и задумался.
  Явилась Татьяна Ивановна. Мари, увидев свою поверенную, взяла ее за руку и посадила около себя.
  - Что вы не собираетесь?
  - У меня все готово, - отвечала девушка.
  - Как вас ждет один человек, так просто ужас: сегодня целое утро только и говорил, как увидеться с вами, - сказала Татьяна Ивановна.
  Девушка покраснела, однако ничего не отвечала и принялась читать роман. Татьяна Ивановна начинала несколько раз опять заговаривать о Хозарове, но ответом ей было только смущение, и потому девица Замшева решилась отправиться к двум старшим. Здесь она нашла обширное поле для своей деятельности. Обе девицы были в совершенном отчаянии от дурно выглаженных кисейных платьев, но Татьяна Ивановна взялась помочь горю: со свойственным только ей искусством спрыснула весьма обильно платья, начала их гладить через тонкую простынь, и таким образом платья вышли отличные. Часа за два началось одевание трех сестер. Татьяна Ивановна беспрестанно перебегала из комнаты двух старших в кабинет младшей, которую, впрочем, одевала сама мать. Толстяк все это время сидел один в зале. Антон Федотыч тоже одевался. Старуха, одев своего идола, снарядилась сама очень скоро, и к девяти часам все были готовы. Рожнов предложил всему семейству ехать в его возке, а сам с Антоном Федотычем отправился на извозчике. Татьяна Ивановна проводила всех до крыльца и на этот раз, не боясь мошенников, отправилась домой.
  Когда семейство Ступицыных в сопровождении Рожнова вошло в залу Варвары Александровны, там было уже довольно гостей. Хозаров стоял, прислонясь к косяку дверей в гостиную, и рисовался. Среди всей этой новоприбывшей семьи по преимуществу кинулась всем в глаза Мари; она была очень мила в своем розовом новом платье и в маменькиных переделанных брильянтах. Две старшие, поздоровавшись с хозяйкою, тотчас же адресовались к моему герою и адресовались так провинциально, с такими неприятными и странными ужимками, что Хозаров совершенно сконфузился и, сделав сколько возможно насмешливую улыбку, пробормотал несколько слов и ретировался в залу; но и здесь ему угрожала опасность: Антон Федотыч схватил его за обе руки и начал изъявлять - тоже весьма глупо и неприлично - восторг, что с ним увиделся. Хозаров окончательно растерялся и не нашел ничего более сделать, как выйти вон из залы. По возвращении его кадриль уже началась. Две старшие девицы Ступицыны были ангажированы офицерами; следовательно, от них не могла ему угрожать опасность. Его беспокоил один только Антон Федотыч, который стоял в противоположном углу и с улыбкою посматривал на всю публику. Увидев Хозарова, он, видимо, замышлял подойти к нему, но, к счастью сего последнего, Ступицын был со всех сторон заставлен стульями, а потому не мог тронуться с места и ограничился только тем, что не спускал с Хозарова глаз и улыбался ему.
  "Какое милое существо, а в каком дурацком семействе родилось!" - подумал про себя Сергей Петрович, глядя на хорошенькую Мари, танцующую с третьим офицером. Осмотрев внимательно ее роскошный стан, ее пухленькие ручки и, наконец, заметив довольно таинственные и много говорящие взгляды, он не выдержал, подошел к ней и позвал ее на кадриль.
  Между тем хозяйка, осматривавшая в лорнет всех гостей, увидела во второй кадрили Хозарова, танцующего с Мари, и с той поры исключительно занялась наблюдением над ними. Она видела все; но ни Хозаров, ни Мари не заметили ничего. В герое моем вдруг воскресла на время усыпленная впечатлением Варвары Александровны страсть к Мари, тем более, что он, взяв ручку грезовской головки, почувствовал, что эта ручка дрожала.
  - Вы меня ненавидите, - сказал поручик, становясь с своей дамой на избранное место.
  Мари ничего не отвечала; она только взглянула на него, но взглянула так, что Сергей Петрович понял многое и потому слегка пожал ее ручку. Ему отвечали тоже легким пожатием.
  - Вы не сердитесь на меня за мою тайну, которую писал я вам в дневнике? - проговорил он.
  - Нет, - отвечала девушка.
  - А вы знаете, о ком я писал?
  - Не знаю.
  - О вас.
  Мари вся вспыхнула.
  - Могу я вас любить? - спросил он шепотом.
  - Да, - отвечала тоже шепотом девушка.
  - А вы?
  Молчание...
  - А вы? - повторил Хозаров.
  - Да... - едва проговорила она и стремительно бросилась делать шен.
  По окончании кадрили Хозаров, расстроенный, и расстроенный в такой мере, что даже взъерошил свою прическу, стал опять у косяка. К нему подошла хозяйка.
  - Я все видела, - сказала она, - вас любят, вы напрасно сомневаетесь, и любят вас так, как только умеет любить молоденькая девушка; но знаете, что мне тут отрадно: вы сами любите, вы сами еще не утратили прекрасной способности любить. Поздравляю и радуюсь за вас.
  Хозаров на такого рода лестные отзывы ничего не мог даже ответить и только молча и с внутренним самодовольством прижал к груди свою шляпу и поклонился.
  Ступицыны скоро уехали с вечера. Катерина Архиповна заметила, что идол ее немного побледнел, и потому тотчас же пристала к Мари с расспросами: что такое с ней? Мари объявила, что у нее голова болит и что ей бы очень хотелось ехать домой. Старуха тотчас же повелела всей остальной семье собраться. Как это ни было горько Пашете и Анете, так как обе они были приглашены теми же офицерами на мазурку; как, наконец, ни неприятно было такое распоряжение супруги Антону Федотычу, который присел уже к статскому советнику Желюзову и начал было ему рассказывать, какие у него в деревне сформированы прекрасные музыканты, однако все они покорились безотменному повелению Катерины Архиповны и отправились домой.

    IV

  Спустя неделю после Варварина дня Ступицын вознамерился всем знакомым Катерины Архиповны сделать визиты. Многое породило в голове Антона Федотыча подобное желание: во-первых, ему хотелось еще раз показать почтеннейшей публике свой новый фрак; во-вторых, поговорить с некоротко знающими его лицами и высказать им некоторые свои душевные убеждения и, наконец, в-третьих, набежать где-нибудь на завтрак или на закуску с двумя сортами водки, с каким-нибудь канальским портвейном и накуриться табаку. Последняя причина едва ли была не главная, потому что заветный погребец его - увы! - давно уже был без содержания; наполнить же его не было никакой возможности: расчетливая Катерина Архиповна, сшив супругу новое платье, так как в старом невозможно уже было показать его добрым людям, поклялась пять лет не давать ему ни копейки и даже не покупала для него табаку. Решившись, на основании вышеупомянутых причин, делать визиты, Антон Федотыч имел в виду одно только не совсем приятное обстоятельство: он должен был ходить пешком, потому что Катерина Архиповна и на извозчика не давала денег. Это заставило Ступицына решиться посетить не вдруг всех, а делать визита по два или по три в день, рассказывая при этом случае, что ему доктор велел каждое утро ходить верст по пяти пешком. В первый день зашел он к статскому советнику Желюзову, но здесь его не приняли, и он направил стопы к Хозарову. Может быть, его и здесь не приняли бы, но он вошел вдруг и застал хозяина за туалетом.
  - Боже мой, извините вы меня! - вскрикнул Хозаров, запахивая халат и стараясь прибрать туалетные принадлежности.
  - Сделайте милость, не беспокойтесь, - возразил гость, - иначе я лишу себя приятного удовольствия побеседовать с вами и уйду.
  - Как это возможно! - возразил, с своей стороны, хозяин. - Но все-таки мне очень совестно: я теперь живу на биваках; мое отделение переделывают; я сюда перешел на время, в этот сарай.
  - Я этого не скажу, - говорил Ступицын, усаживаясь на ближайший к хозяину стул. - Комната мне нравится, очень веселенькая. Обоями нынче все больше оклеивают!
  - Да, но это что за помещение!.. Семейство ваше как, в своем здоровье?
  - Благодарю вас, слава богу. Мари что-то все хмурится. Позвольте мне попросить у вас трубки.
  - Ах, сделайте милость! - вскрикнул хозяин и сам было бросился набивать гостю трубку; но тот, конечно, не допустил его и сам себе выбрал самую огромную трубку, старательно продул ее, наложил, закурил и сел, с целью вполне насладиться любимым, но не всегда доступным ему удовольствием.
  - Бесподобный табак! - сказал он, втягивая дым.
  - Очень рад, что вам нравится.
  - Как, однако, свежо на дворе! - сказал гость, усладившись курением. - Я хожу ведь пешком: доктор велел; нельзя, знаете, без моциону, - такие уж лета; чего доброго, пожалуй, и удар хватит.
  - Так на дворе, вы изволите говорить, холодно?
  - Весьма свежо. Я так, знаете, прозяб, что даже и теперь не могу согреться.
  - Не прикажете ли чаю, или кофе?
  - Нет-с, благодарю покорно: то и другое мне строжайше запрещено доктором. Рюмку водки, если есть, позвольте!
  - Ах, пожалуйста! - сказал хозяин и вышел, чтоб попросить у Татьяны Ивановны для гостя водки. Девица Замшева, услышав, что у Хозарова Антон Федотыч и желает выпить водки, тотчас захлопотала.
  - Дайте водочки, почтеннейшая, да нет ли графинчика получше, да и закусить чего-нибудь - сыру или сельдей, и, знаете, подайте понаряднее: на поднос велите постлать салфетку и хлеб нарезать и разложить покрасивее.
  - Знаю, Сергей Петрович, знаю. Уж не беспокойтесь. Велю подать водки, миног, сыру и колбасы; да не худо бы винца какого-нибудь?
  - Очень хорошо и винца - рубля в полтора серебром бутылку, - отвечал Хозаров. - Ах вы, милейшая моя хозяюшка! - говорил он, трепля ее по плечу.
  - То-то и есть, - отвечала Татьяна Ивановна, - дай вам бог другую нажить такую. Вот посмотрим, как-то вы отблагодарите меня, как женитесь.
  - Тысячу рублей подарю вам, - отвечал Сергей Петрович.
  - Хорошо, посмотрим, - отвечала хозяйка и побежала хлопотать о закуске.
  Хозаров между тем возвратился к гостю, который закурил уже другую трубку и, развалясь на диване, пускал мастерские кольца.
  - Извините меня, - сказал хозяин, - я захлопотался. Вот наша холостая жизнь: вообразите себе, двое у меня людей в горнице, и ни одного налицо нет, так что принужден был просить подать завтрак хозяйскую девушку.
  - Это часто случается и у нас; у меня вот здесь немного людей, а в деревне их человек пятнадцать, а случается иногда, что даже по целому дню трубки некому приготовить.
  В это время Марфа, одетая по распоряжению Татьяны Ивановны в новое ситцевое платье, принесла закуску, водку и вино.
  - Прошу покорнейше, - сказал хозяин.
  - А я вас прошу не беспокоиться: распоряжусь, - отвечал гость и залпом выпил рюмку водки, закусив миногою.
  - Прекрасная закуска эти миноги! И кисловато и приятно, - сказал он, прожевав кусок. - Говорят, это маленькие змеи?
  - Не знаю. Не прикажете ли винца?
  - Нет, позвольте мне еще рюмку водки: все как-то не могу хорошенько согреться! Это штриттеровская?
  - Нет, домашняя.
  - Скажите, какая прекрасная, - заметил гость, закусывая сыром. - Теперь можно трубки покурить и винца потом выпить, - проговорил он и, закурив трубку, хотел было налить себе в рюмку.
  - Не прикажете ли лучше в стакан? Это вино совестно пить рюмками, - сказал хозяин, желавший угостить гостя и заметив, что сей последний не не любит выпить.
  - Не много ли будет стаканчиками? - сказал гость, выпив рюмку. - Вы сами не кушаете; надобно начинать ведь с хозяина.
  - А вот я и сам выпью, - сказал тот, налив стакан и ставя его перед Ступицыным, а себе рюмку.
  Антон Федотыч пришел в совершенно блаженное состояние от такого любезного приема.
  - Как мне приятно, что я имел честь с вами познакомиться. С первого раза, изволите ли помнить, как мы встретились, я почувствовал к вам какое-то особенное влечение.
  - Благодарю вас покорно; я, с своей стороны, также дорожу знакомством вашим и всего вашего милого семейства.
  - Да-с, я могу похвалиться моим семейством, - начал Ступицын, у которого в голове начало уже шуметь, - одно только... ах, как мне тут неприятно! Даже и говорить про это больно!
  - Что такое-с?
  - Так, знаете-с: свои семейные несообразности.
  - Но... в чем же?
  - Это, я вам доложу, большая история, - проговорил Ступицын, вздыхая и махнув рукою. - Я, пожалуй, вам расскажу; но прежде, нежели начну, позвольте мне вас попросить выпить со мной по стаканчику мадеры.
  - С большим удовольствием, - отвечал хозяин и налил себе и гостю по стакану вина, которыми они чокнулись и выпили.
  - Я вас, Сергей Петрович, с первого раза полюбил, как сына, а потому могу открыть вам душу. Катерина Архиповна моя... я про нее ничего не могу сказать... Семьянинка прекрасная, только неровна к дочерям: двух старших не любит, а младшую боготворит.
  - Скажите, пожалуйста!
  - Да-с, вот какой случай. А что прикажете делать? Я хоть и отец, а помочь не могу. Короче вам сказать: была у нас двоюродная бабка, и, заметьте, бабка с моей стороны; препочтеннейшая, я вам скажу, старушка; меня просто обожала, всего своего имущества, еще при жизни, хотела сделать наследником; но ведь я отец: куда же бы все пошло?.. Все бы, конечно, детям - только бы поровну, никто бы из них обижен-то не был. Так как бы вы думали, что сделала супруга? Перед самою почти смертью подбилась к старухе да уговорила ее, обойдя меня, отдать одной младшей, Машет, а мы и сидим теперь на бобах. Вот что значит неравная-то любовь! Но ведь я отец: мне горько и обидно... и себя, конечно, жалко, да и старшие-то чем же согрешили?
  - Скажите, пожалуйста, - произнес Хозаров, - и большое имение?
  - Триста душ в кружке, как на ладони, да каменная усадьба.
  - И всем уж теперь владеет Мария Антоновна?
  - Давно, по всем актам, но это еще мало: имение теперь под опекою у матери; ни копейки, сударь вы мой, из доходов не издерживает, - все в ломбард да в ломбард на имя идола: тысяч тридцать уж засыпано.
  - Тридцать тысяч! - воскликнул от восхищения Хозаров.
  - Ровнехонько тридцать. Но ведь мне горько: я отец... Я равнодушно видеть старших не могу, хуже, чем сироты. Ну, хоть бы с воспитания взять: обеих их в деревне сама учила, ну что она знает? А за эту платила в пансион по тысяче рублей... Ну и это еще не все...
  - Что же еще такое? - спросил Хозаров, более и более начинавший интересоваться рассказом Ступицына.
  - И это еще не все: нашла ей жениха, почти насильно влюбила его в нее; он полгода уже как интересовался старшей; переделала, сударь ты мой, это дело в свою пользу - да и только! Теперь тот неотступно сватается к Машеньке.
  - Сватается к Марье Антоновне?
  - Неотступно! Сюда за ними нарочно приехал: вы, верно, его знаете, - Рожнов!
  - Этот толстяк! - воскликнул Хозаров.
  - Да что такое толстяк? Тысяча ведь душ-с... человек добрейший... умница такая, что у нас в губернии никто с ним и не схватывается.
  - Так, стало быть, Марья Антоновна помолвлена?
  - Кажется, еще нет. Я, признаться, и не знаю, потому что я и входить не хочу в их дела: грустно, знаете, очень грустно, право, а нечего делать: мать!.. Кто ее может судить и разбирать. А и теперь Пашет и Анет все я содержу - это я могу прямо сказать. Но у меня небольшое состояние: всего сто душ; я сам еще люблю пожить, - ну вот, например, в карты играю, и играю по большой; до лошадей охотник и знакомых тоже имею; а она из своих ста душ ни синя пороха не дает старшим, а все на своего идола. Обидно, Сергей Петрович, невыносимо обидно! Позвольте мне еще водки выпить.
  Ступицын выпил еще водки и начал немного покачиваться.
  - Что мне делать, как мне быть? - рассуждал он как бы сам с собою. - К несчастью, они и собой-то хуже той, но ведь я отец: у меня сердце равно лежит ко всем. Вы теперь еще не понимаете, Сергей Петрович, этих чувств, а вот возьмем с примера: пять пальцев на руке; который ни тронь - все больно. Жаль мне Пашет и Анет, - а они предобрые, да что делать - родная мать! Вы извините меня: может быть, я вас обеспокоил.
  - Ах, как вам не совестно! Напротив - мне очень приятно, - отвечал хозяин.
  Гость принялся было отыскивать картуз, но остановился.
  - Не могу идти домой, не могу видеть неравенства, - и в ком же? В родной матери, которая носила всех в утробе своей девять месяцев... - Здесь Ступицын немного остановился. - Сергей Петрович, милый вы человек! - продолжал он. - Я обожаю вас, то есть, кажется, готов за вас умереть. Позвольте мне вас поцеловать!
  - С большим удовольствием...
  Новые приятели облобызались.
  - Сергей Петрович! Позвольте мне у вас отдохнуть, не могу видеть неравенства.
  - Сделайте одолжение, - сказал Хозаров, в душе обрадованный такому намерению Ступицына, потому что тот, придя в таком виде домой, может в оправдание свое рассказать, что был у него, и таким образом поселить в семействе своем не весьма выгодное о нем мнение. Он предложил гостю лечь на постель; тот сейчас же воспользовался предложением и скоро захрапел.
  В какой мере были справедливы вышесказанные слова Ступицына, мы увидим впоследствии; но Хозаров им поверил.
  - Триста душ, тридцать тысяч и каменная усадьба... недурно, очень недурно, - повторил он сам с собой, и между тем как гость его начинал уж храпеть на третью ноту, Хозаров отправился к Татьяне Ивановне.
  - Ну что, ушел? - спросила хозяйка.
  - Нет, пьян напился, и водку и вино - все выпил и лег спать, - отвечал постоялец. - Бог даст, как женюсь, так и в лакейскую к себе не стану пускать: пренесносная скотина! Впрочем, Татьяна Ивановна, нам в отношении Мари угрожает опасность, и большая опасность.
  - Что вы это? Какая опасность?
  - Да такая опасность, что вряд ли она не помолвлена!
  - Не может быть, ой, не может быть. Да за кого, Сергей Петрович? Не за кого быть помолвленной.
  - А за Рожнова?
  - За этого толстого господина? Постойте, батюшка Сергей Петрович, пожалуй, это и на дело похоже. Когда они собирались на вечер, Марья Антоновна была такая грустная, а этот господин сидел с Катериной Архиповной и все шепотом разговаривали...
  - Это скверно, - произнес Хозаров. - Впрочем, у них в этот день ничего не могло быть решительного, потому что я в этот же вечер объяснился ей в любви и получил признание.
  - Ну, вот видите, стало быть, пустяки: может быть, мне только так показалось; она не ветреница какая-нибудь: этого про нее, кажется, никто не окажет, но только все-таки, Сергей Петрович, скажу вам: напрасно теряете время, пропустите вы эту красотку.
  - Не слыхали ли вы, Татьяна Ивановна, что у нее есть усадьба?
  - Как не быть усадьбы! Отличнейшее поместье. Нынче одни дворы конюшенные выстроить стоило пять тысяч; хлеб родится сам-десят.
  - И это верно вы знаете?
  - Как самое себя.
  - Вы действительно, почтеннейшая, говорите справедливо, - сказал Хозаров после нескольких минут размышления. - Я глупо и безрассудно теряю время.
  - Глупо, Сергей Петрович, и совершенно безрассудно, - повторила Татьяна Ивановна.
  - Помолюсь-ка я богу да пойду объяснюсь с Катериной Архиповной. Этому болвану и говорить нечего: он, кажется, ничего не значит в семействе.
  - Именно так, - утвердила Татьяна Ивановна.
  Хозаров несколько времени ходил по комнатам в задумчивости.
  - Знаете, что мне пришло в голову? Я сделаю предложение письмом: говорить об этих вещах как-то щекотливо.
  - Письмом гораздо лучше, и они пунктуальнее ответят, - отвечала Татьяна Ивановна.
  - Жалко, что у меня в комнате эта свинья спит. Разве идти в кофейную Печкина и оттуда послать с человеком? Там у меня есть приятель-мальчик, чудный малый! Славно так одет и собой прехорошенький. Велю назваться моим крепостным камердинером. Оно будет очень кстати, даже может произвести выгодный эффект: явится, знаете, франтоватый камердинер; может быть, станут его расспрашивать, а он уж себя не ударит в грязь лицом: мастерски говорит.
  - Превосходно вы выдумали, - сказала Татьяна Ивановна. - А то отсюда даже и послать некого: ведь не Марфутку же? В этаком деле черную девку посылать и неловко.
  - Ну, куда ваша Марфутка годится! Ей впору и в лавочку бегать. Я думал было попросить вас, но как-то нейдет, не принято в свете.
  - Мне совершенно невозможно. Я бы, конечно, душой рада, да не принято. После, пожалуй, схожу, хоть сегодня вечерком, и поразузнаю, как между ними это принято; может быть, и сами скажут что-нибудь.
  - Это действительно, вы сходите и поразведайте. Adieu,* почтеннейшая!
  ______________
  * До свидания (франц.).
  Возвратясь в свой нумер, Хозаров тотчас же оделся, взял с собой почтовой бумаги, сургуч, печать и отправился в кофейную, где в самой отдаленной комнате сочинил предложение, которое мы прочтем впоследствии. Письмо было отправлено с чудным малым, которому поручено было назваться крепостным камердинером и просить ответа; а если что будут спрашивать, то ни себя, ни барина не ударить лицом в грязь.
  Между тем как Антон Федотыч, подгуляв у Хозарова, посвящал его во все семейные тайны и как тот на основании полученных им сведений решился в тот же день просить руки Марьи Антоновны, Рожнов лежал в кабинете и читал какой-то английский роман. Прислуга толстяка сидела в лакейской и пила чай; у него их было человека три в горнице и человека четыре в кухне, и то потому только, что выехал в Москву налегке, а не со всем еще домом. Про лакеев Рожнова обыкновенно говорили в губернии, что этаких оболтусов и никуда не годных лентяев надобно заводить веками, а то вдруг, как будто бы какой кабинет редкостей, не составишь. В настоящее время вся эта братия хохотала во все горло над молодым, с глуповатой физиономией, парнем, который, в свою очередь, хотя тоже смеялся, но, видимо, был чем-то оконфужен.
  - Эй, сеньоры, чему вы там смеетесь? - сказал барин.
  Ответа не было.
  - Григорий, а Григорий!
  - Чего-с? - отозвался, наконец, голос из лакейской.
  - Соблаговолите, сеньор, сюда пожаловать.
  Появился самый младший из лакеев.
  - Чему вы там смеялись? - спросил Рожнов.
  - Над форейтором, - отвечал тот и снова захохотал во все горло.
  - Чем же это он вас насмешил?
  - Влюблен-с, - едва выговорил от смеха лакей.
  - Скажите, пожалуйста, какой злодей, - сказал Рожнов. - В кого же он влюбился?
  - В горничную Марьи Антоновны. Все спрашивает нас, скоро ли вы изволите на них жениться.
  - А она что же?
  - И она неравнодушна-с: большие между собой откровенности имеют, - отвечал лакей. - Она меня тоже все спрашивает, скоро ли будет ваша свадьба, а не то, говорит, у барышни есть другой жених, - как его, проклятого? Хозаров, что ли? В которого она влюблена.
  - Влюблена в Хозарова? - спросил толстяк.
  - Должно быть, так, - отвечал лакей.
  Рожнов тотчас же встал, в несколько минут оделся, сел в сани и очутился у Катерины Архиповны, которая сидела у себя в комнате одна.
  - То, что я предугадывал, - начал Рожнов, - случилось: Мари влюблена в эту восковую рожу, Хозарова.
  - Мари влюблена в Хозарова? Что это... с чего это пришло вам в голову? Откуда вы почерпнули эти известия? - сказала Катерина Архиповна несколько даже обиженным голосом.
  - Не могу вам сказать, именно из каких источников почерпнул эти сведения, но все-таки повторяю, что это верно; верно по моему собственному наблюдению, верно и по слухам, которые до меня дошли.
  - Мари влюблена... Ребенок, который еще ничего не понимает; она влюблена? - говорила мать.
  - Вот это-то мне досаднее всего, - возразил Рожнов, - как же вы, женщина, и не понимаете другую женщину, и еще дочь свою? Хоть бы, например, себя-то припомнили; неужели в осьмнадцать лет вы ничего не понимали?
  - Она - исключение, Иван Борисыч, - перебила Катерина Архиповна, - это необыкновенный еще ребенок; в ней до сих пор я не замечала кокетства, а если бы вы знали, какие вещи она иногда спрашивает, так мне совестно даже рассказывать.
  - Все-таки я вам расскажу, что она влюблена. Но, впрочем, что же я вас предостерегаю? Может быть, вам самим нравится эта наклонность?
  - Вам грех это думать, Иван Борисыч. Вы очень хорошо знаете, что мое единственное желание, чтобы Мари была вашей женой. Может быть, нет дня, в который бы я не молила об этом бога со слезами. Я знаю, что вы сделаете ее счастливой. Но что мне делать? Она еще так молода, что боится одной мысли быть чьей-либо женой.
  В продолжение этой речи у старухи навернулись слезы.
  - Ну полноте, не огорчайтесь, - сказал толстяк, - я это сказал так... пускай ее теперь влюбляется в кого угодно; авось, придет очередь и до меня.
  - Мамаша! Записочка от Сергея Петровича, - сказала, входя в комнату Анет и подавая матери письмо. - Камердинер их пришел и просит ответа, - прибавила она и вышла.
  Старуха и Рожнов вздрогнули; та принялась читать, но на половине письма остановилась, побледнела как полотно и передала его Рожнову, который, прочитав послание моего героя, тоже смутился.
  Несколько минут продолжалось молчание. Старуха как будто бы не помнила сама себя. Рожнов тоже; но, впрочем, он скоро опомнился и, взглянув насмешливо на Катерину Архиповну, начал снова перечитывать письмо.
  - Вы со вниманием ли прочли это прекрасное послание? - сказал он.
  - Я еще опомниться, Иван Борисыч, не могу; этакой наглости, этакого бесстыдства я и вообразить не могла. Мари в него влюблена! Скажите, пожалуйста! Мари дала ему слово!
  - Мари действительно в него влюблена и действительно дала ему слово, - перебил Рожнов, - только мы-то с вами, маменька, немного поошиблись в расчете: Мари, видно, не ребенок, и надобно полагать, что не боится выйти замуж. Я не знаю, чему вы тут удивляетесь; но, по-моему, все это очень в порядке вещей.
  - Но, Иван Борисыч, я этого не желаю, - возразила Катерина Архиповна.
  - Да, если вы не желаете, это другое дело; но, впрочем, действительно ли вы не желаете, когда желает этого Марья Антоновна? Однако погодите! Я намерен вам вслух прочитать это письмо; оно так прекрасно написано, что, может быть, и убедит вас переменить ваше намерение. "Милостивая государыня, Катерина Архиповна! - начал читать толстяк. - Робко и несмелою рукою берусь я за перо, чтобы начертить эти роковые для меня строки. Давно, очень давно, Катерина Архиповна, люблю я вашу младшую дочь; сердце мое меня не обмануло: она меня тоже любит и уже почти дала мне слово".
  - Удивительно, как красно написано! - сказал толстяк, остановясь читать. - Неужели эти "роковые строки" не трогают вашего материнского сердца, Катерина Архиповна?
  Старуха ничего не отвечала и сидела, как уличенная преступница. Толстяк продолжал читать: "Ваше слово, ваше слово, почтеннейшая Катерина Архиповна! Одного вашего слова недостает только для того, чтобы обоих нас сделать блаженными".
  - Перестаньте, Иван Борисыч, пожалуйста, перестаньте, - перебила Катерина Архиповна, - лучше скажите, что мне делать?
  - Сделать их блаженными.
  - Имейте, Иван Борисыч, сожаление к моим чувствам, - возразила старуха. - Где же тут любовь с вашей стороны? Это, я думаю, и до вас касается, а вы, вместо того чтобы посоветовать мне, только смеетесь.
  - Что же мне вам советовать?
  - Да ведь я должна что-нибудь решительно ответить; мне должно отказать, а я теперь ничего и не понимаю.
  - А вы думаете отказать?
  - Конечно, отказать.
  - А! Это другое дело! Я берусь даже вам продиктовать письмо.
  - Сделайте божескую милость, войдите в мое положение! - сказала Катерина Архиповна и тотчас же принялась под диктовку толстяка писать письмо к моему герою. Оно было следующего содержания:
  "Милостивый государь, Сергей Петрович! За ваше предложение я, из вежливости, благодарю вас и вместе с тем имею пояснить вам, что я не могу изъявить на него моего согласия, так как вполне убеждена в несправедливости ваших слов о данном будто бы вам моей дочерью слове и считаю их за клевету с вашей стороны, во избежание которой прошу вас прекратить ваши посещения в мой дом, которые уже, конечно, не могут быть приятны ни вам, ни моему семейству".
  Вот какой ответ получил мой герой с чудным малым и сначала пришед в сильное ожесточение, тотчас же вознамерился ехать к Катерине Архиповне и объясниться с ней, но, сев в сани, раздумал и велел везти себя к Мамиловой.
  Варвара Александровна была дома и сидела в своем кабинете одна. Она очень обрадовалась приезду гостя.
  - Как вы милы, monsieur Хозаров, - сказала хозяйка, - что посетили затворницу.
  M-r Хозаров на этот раз не был, по обыкновению, любезен, потому что, поклонившись, и поклонившись, разумеется, довольно грациозно, сел и задумался.
  - Что с вами? - спросила внимательная хозяйка.
  - Сегодня одна из лучших надежд моих лопнула и взорвана на воздух, - сказал он и прибавил. - О, люди, люди!
  - Вы хандрите, ха-ха-ха! И вас посетила желчь. Поздравляю вашу будущую жену, - сказала Мамилова.
  - Я не хандрю, но я ожесточен.
  - Проигрались, верно, - заметила хозяйка. - Мужчины всегда приходят в отчаяние, когда проигрывают.
  - Я проигрывал в жизнь мою полсостояния, но оставался так же спокоен, как издержав целковый, - отвечал Хозаров с благородным негодованием, - но сегодня я проиграл мою лучшую надежду.
  - Не понимаю вас, - сказала хозяйка.
  - Потому что вы не верите в чувства мужчин, - возразил Сергей Петрович.
  - Да, я и забыла: вы влюблены... Скажите, бога ради, что с вами? Мне очень интересно узнать, как мужчины страдают от любви. Я об этом читала только в романах, но, признаюсь, никогда не видала в жизни.
  - Если вам угодно будет говорить в этом тоне, то вы, конечно, ничего не узнаете от меня: я буду молчалив, как могила.
  - Ну, не сердитесь. Я знаю, что вы лучше других, лучше многих. Вы еще молоды. Скажите, что вас так растрогало?
  - Вы знаете мои отношения к Мари Ступицыной?
  - Да, знаю: она влюблена в вас!
  - Может быть, но сегодня я узнал, что ее хотят выдать замуж, и знаете, за кого? За Рожнова, которого она терпеть не может, который скорее походит на быка, нежели на человека, и все оттого, что у него до тысячи душ.
  - Но что же вы-то делаете?
  - Что же мне делать? Я, любя ее и желая спасти от этого ужасного для нее брака, сегодня же сделал ей предложение.
  - Браво! Так и следует поступить благородному человеку! Какой же результат?
  - Результат... стыдно и говорить. Прочтите сами, - сказал Хозаров, подавая Варваре Александровне письмо.
  - Результат обыкновенный, - сказала она, прочитав письмо. - Вот вам отцы и матери... Как они безумно располагают счастьем дочерей: тысяча душ - и довольно! Что им за дело, что это бедное существо может задохнуться в этом браке? Как не быть счастливой при тысяче душах! Что за дело, что нет тысячи первой души, которая одна только и нужна для счастья женщины? А эту любовь, которая живет в ней, она должна умертвить ее!.. Ничего, это очень легко; все равно что снять башмак... И что такое значит разлучить навеки два существа, которые, может быть, созданы друг для друга?.. - На этих словах Варвара Александровна остановилась и задумалась.
  Сергей Петрович, созданный для Марьи Антоновны, в продолжение всего этого монолога сидел, тоже задумавшись.
  Долго еще Варвара Александровна говорила в том же тоне. Она на этот раз была очень откровенна. Она рассказала историю одной молодой девушки, с прекрасным, пылким сердцем и с умом образованным, которую родители выдали замуж по расчету, за человека богатого, но отжившего, желчного, в котором только и были две страсти: честолюбие и корысть, - и эта бедная девушка, как южный цветок, пересаженный из-под родного неба на бедный свет оранжереи, сохнет и вянет с каждым днем.
  Варвара Александровна так живо рассказала эту историю, что герой мой положительно догадался, что этот южный цветок не кто иной, как она сама.
  Прощаясь с гостем, Мамилова обещалась побывать на другой день у Ступицыных и поговорить там о нем.
  Молодой человек с чувством благодарности пожал руку нового своего друга.
  В нумере своем он нашел маленькую записку от Ступицына следующего содержания:
  "Душевно благодарю вас за угощение и надеюсь, что все останется между нами в тайне.
  
  
  
  
  
  
  
  
   А.Ступицын".
  Кроме того, он застал там Татьяну Ивановну.
  - Сергей Петрович, что это у вас наделалось? - начала хозяйка, видимо чем-то весьма взволнованная. - Я сегодня такой странный прием получила у Катерины Архиповны, что просто понять не могу; меня совсем не пустили в дом; а этот толстяк Рожнов под носом у меня захлопнул двери и сказал еще, что меня даже не велено принимать.
  - Все кончено, Татьяна Ивановна, - сказал герой мой, садясь в кресло.
  - Нет, не кончено и не может быть кончено, - возразила Татьяна Ивановна. - Марья Антоновна будет ваша, если захотите.
  - Каким образом?
  - Очень просто... увезите.
  - Увезти?.. Да, конечно, можно; но, впрочем, утро вечера мудренее: мне очень хочется спать.
  Герой мой, утомленный ощущениями дня, действительно очень устал и потому, выпроводив Татьяну Ивановну, тотчас же разделся, бросился в постель и скоро заснул.

    V

  Существует на свете довольно старинное и вместе с тем весьма справедливое мнение, - мнение, доказанное многими романами, что для любви нет ни запоров, ни препятствий, ни даже враждебных стихий; все она поборает

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 204 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа