Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына, Страница 2

Писемский Алексей Феофилактович - Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына


1 2 3 4 5 6 7 8

ьем, невинностью и каким-то еще чуждым началом, не замечаемым ни в одном из членов семейства. Катерина Архиповна, как я прежде объяснил, была не в духе: как-то порывисто разлила она чай по чашкам и подала их дочерям, а предназначенный для супруга стакан даже пихнула к нему. Антон Федотыч Ступицын, имя родоначальника семейства, принял довольно равнодушно так невежливо препровожденный к нему стакан и принялся пить чай с большим аппетитом. Отпив половину стакана, он потихоньку встал, взял трубку и закурил.
  - Фу, батюшки, опять с своим куреньем, - сказала Катерина Архиповна, отмахивая от себя табачный дым.
  - Ничего, душа моя, я так... немножко, - отвечал Антон Федотыч, тоже размахивая дым.
  - Это у него ничего, как из трубы... Жили бы там себе в деревне и курили, сколько хотелось: так нет, надобно в Москву было приехать.
  - Нельзя было, душа моя. Генерал просто меня прогнал; встретил в лавках: "Что вы, говорит, сидите здесь? Я, говорит, давно для вас место приготовил". Я говорю: "Ваше превосходительство, у меня хозяйство". - "Плюньте, говорит, на ваше хозяйство; почтенная супруга ваша с часу на час вас ждет", - а на другой день даже письмо писал ко мне; жалко только, что дорогою затерял.
  В продолжение всей этой речи Катерина Архиповна едва сдержала себя.
  - Я хочу вас, Антон Федотыч, спросить только одно: перестанете вы когда-нибудь лгать или нет?
  - Что лгать-то, - отвечал немного смешавшийся Ступицын, - спроси Пиронова; при нем вся эта история была.
  - Нечего мне Пиронова спрашивать; двадцать пятый год я, милый друг мой, вас знаю; перед кем-нибудь уж другим выдумывайте и лгите. Ну, зачем вы сюда приехали? Для какой надобности?
  - Да ведь я тебе говорил, душа моя, что генерал...
  - Не говорите вы мне, бога ради, про генерала и не заикайтесь про него, не сердите хоть по крайней мере этим. Вы все налгали, совершенно-таки все налгали. Я сама его, милостивый государь, просила; он мне прямо сказал, что невозможно, потому что места у них дают тем, кто был по крайней мере год на испытании. Рассудили ли вы, ехав сюда, что вы делаете? Деревню оставили без всякого присмотра, а здесь - где мы вас поместим? Всего четыре комнаты: здесь я, а наверху дети.
  - Да много ли мне места надобно? Я вот хоть здесь...
  - Скажите на милость: он здесь - в зале расположится; одна чистая комната, он и в той дортуар себе хочет сделать. Вы о семействе никогда не думали и не думаете, а только о себе; только бы удовлетворять своим глупым наклонностям: наесться, выспаться, накурить полную комнату табаком и больше ничего; ехать бы потом в гости, налгать бы там что-нибудь - вот в Москву, например, съездить. Сделали ли вы хоть какую-нибудь пользу для детей, выхлопотали, приобрели ли что-нибудь?
  - Да я думал... - начал было Антон Федотыч.
  - Ничего вы не думали, - перебила Катерина Архиповна, - солгали где-нибудь, что в Москву едете, да после и стыдно было отказаться.
  Последние слова очень сконфузили Ступицына.
  - Мне нечего стыдиться, - проговорил он.
  - Знаю, что вы давно стыд-то потеряли. Двадцать пятый год с вами маюсь. Все сама, везде сама. На какие-нибудь сто душ вырастила и воспитала всех детей; старших, как помоложе была, сама даже учила, а вы, отец семейства, что сделали? За рабочими не хотите хорошенько присмотреть, только конфузите везде. Того и жди, что где-нибудь в порядочном обществе налжете и заставите покраснеть до ушей.
  - Бранитесь, бранитесь, как хотите; эту песню я уже двадцать пять лет слушаю, - проговорил, махнув рукой, Антон Федотыч.
  - Да вы хоть кого из терпения выведете, - возразила Катерина Архиповна. - Не сиделось вам в деревне, в Москву прискакали; на почтовых, я думаю, ехали. Вот я просмотрю оброчный счет. Привезли ли счет-то по крайней мере?
  - Привез; сто рублей всего собрано.
  - Знаю я вас, милостивый государь, сто рублей. Я, впрочем, усчитаю. Хоть бы вы то рассудили: что я, для удовольствия, что ли, живу здесь?
  - Кто вас знает, зачем вы здесь живете.
  - Как же - для любовников! Посмотрите-ка, сколько их в пятьдесят-то лет завела. Скажите на милость: он не знает, зачем я здесь живу! Знаете ли по крайней мере, что у нас в Москве тяжба? Это-то вы хоть знаете ли?
  - Конечно, знаю.
  - Так что же-с, вам, что ли, мне поручить хлопотать? Фамилию свою хорошенько не умеете подписать.
  - Вы уж очень учены; где нам! - возразил Антон Федотыч.
  - Конечно, лучше вашего все понимаю; как угорелая езжу по добрым знакомым да кланяюсь и прошу, чтоб растолковали да научили. Вот с завтрашнего дня все Вам передам: хлопочите, ходатайствуйте. Слава богу, свой стряпчий приехал, можно успокоиться: обделает дело.
  - Я военный человек, статских дел не знаю.
  - Скажите, какой воин, - ветеран заслуженный; много ли изволили ран получить? В каких сражениях были?
  - Ругайтесь, как хотите ругайтесь, я уж не стану и говорить, - произнес со вздохом Антон Федотыч и опять махнул рукой.
  - Ну, думала, - продолжала Катерина Архиповна: - приехала в Москву, наняла почище квартиру, думала, дело делом, а может быть, бог приведет и дочерей устроить. Вот тебе теперь и чистота. Одними окурками насорит все комнаты. Вот в зале здесь с своим прекрасным гардеробом расположится, - принимай посторонних людей. Подумали ли вы хоть о гардеробе-то своем? Ведь здесь столица, а не деревня; в засаленном фраке - на вас все пальцем будут показывать.
  - Что мне гардероб-то, ведь я не молоденький, - возразил Антон Федотыч.
  - Да вы отец семейства; по вашей наружности будут судить и о прочих.
  - Я сошью себе фрак; всего сто рублей.
  - Конечно, как вам не сшить? Сто рублей для вас пустяки. Вместо того чтобы жить в деревне да сколачивать копейку, чтобы как-нибудь, да поблагороднее, поддерживать семейство, - не тут-то было: в Москву прискакал, франтом хочет быть; место он приехал получать. Вот, не угодно ли? Есть свободное: в нашей будке будочник помер.
  - Ну, бог с тобой, расписывай, - проговорил уже потерявший совсем терпение Антон Федотыч, махнул рукой, вздохнул и вышел из комнаты на крыльцо.
  Здесь я должен заметить, что всю предыдущую сцену между папенькой и маменькой две старшие дочери, Пашет и Анет, выслушивали весьма хладнокровно, как бы самый обыкновенный семейный разговор, и не принимали в нем никакого участия; они сидели, поджав руки: Анет поводила из стороны в сторону свои большие серые глаза, взглядывая по временам то на потолок, то на сложенные свои руки; Пашет свои глаза не поводила, а держала их постоянно устремленными на маменьку или на лежавший около нее белый хлеб - доподлинно я не знаю; одна только Машет волновалась родительскою размолвкою, или по крайней мере ей было это скучно.
  Все, что ни говорила Катерина Архиповна своему супругу, все была самая горькая истина: он ничего не сделал и не приобрел для своего семейства, дурно присматривал за рабочими, потому что, вместо того чтобы заставлять их работать, он начинал им обыкновенно рассказывать, как он служил в полку, какие у него были тогда славные лошади и тому подобное. Генерала он только видел, но тот ему ни слова не говорил о месте; а приехал в Москву единственно потому, что, быв в одной холостой у казначея компании и выпив несколько рюмок водки, прихвастнул, что он на другой же день едет к своему семейству в Москву, не сообразя, что в числе посетителей был некто Климов, его сосед, имевший какую-то странную привычку ловить Антона Федотыча на словах, а потом уличать его, что он не совсем правду сказал. Услышав, что Ступицын возвестил о поездке в Москву, сосед не упустил случая и возгласил во всеуслышание: "Солгал, брат Антоша, не поедешь ты в Москву". - "Это уж представьте мне лучше знать", - возразил уклончиво Ступицын. - "Опять повторяю при всей честной компании: не поедешь ты в Москву", - проговорил еще громче Климов. - "А вот увидим", - отвечал опять уклончиво Ступицын. - "Нечего тут видеть, а вот что, - продолжал Климов, - ты сказал, что завтра поедешь; завтра, брат, я сам еду в Москву; едем вместе, и вот пари: поедешь - моя дюжина шампанского, не поедешь - твоя!" - "Идет", - отвечал Ступицын, и тут же два соседа ударились по рукам. На другой день Ступицын пораздумал и уже решился было потихоньку уехать в деревню; но Климов приехал к нему со всей честной компанией. Не ехать, значит, надобно было отдать пари. "Что будет, то будет, лучше поеду", - подумал Антон Федотыч. К этому решению его еще более подстрекали имевшиеся в кармане сто рублей, привезенные было для отправления к супруге.
  Климов проиграл: Антон Федотыч, сильно подгуляв, поехал с ним в Москву.
  Для большего уяснения характера этого человека, я должен сказать, что Ступицын вовсе не мог быть отнесен к тем неприличным лгунам, которые несут бог знает какую чушь, ни с чем несообразную. Напротив того, он говорил весьма сбыточные и обыкновенные вещи, но только они с ним не случались и не могли даже случаться. Судьба, или, лучше сказать, Катерина Архиповна, держала его, как говорится, в ежовых рукавицах; очень любя рассеяние, он жил постоянно в деревне и то без всяких комфортов, то есть: ему никогда не давали водки выпить, что он очень любил, на том основании, что будто бы водка ему ужасно вредна; не всегда его снабжали табаком, до которого он был тоже страстный охотник; продовольствовали более на молочном столе, тогда как он молока терпеть не мог, и, наконец, заставляли щеголять почти в единственном фраке, сшитом по крайней мере лет шестнадцать тому назад. Всем этим лишениям Антон Федотыч покорялся терпеливо и не предпринимал ничего к выходу из подобного положения. Невинным и единственным его развлечением было то, что он, сидя в своей комнате, создавал различные приятные способы жизни, посреди которых он мог бы существовать: например, в одно холодное утро, на ухарской тройке, он едет в город; у него тысяча рублей в кармане; он садится играть в карты, проигрывает целую ночь. На другой день зовет к себе гостей; до приезда еще их выпивает крепкой очищенной водки. Друзья съезжаются, он угощает их превосходным обедом с шампанским и с мороженым; вечером заставляет играть своих музыкантов, которых у него тридцать человек. Пошалив таким образом, на другой день принимается за дело: ходит по постройкам, а вечером пишет письма в Петербург, чтобы ему выслали четыре ящика вина, - словом, живет на широкую ногу, русским барином. Все такого рода мечтания так укоренялись в голове Ступицына, что он сам начинал в них верить, как в действительность, и очень любил их высказывать себе подобным; но, увы! Эти себе подобные, если они хоть немного знали Антона Федотыча, не говоря уже о семейных, эти себе подобные обрезывали его на первом слове: "Полно, брат, врать, Антон Федотыч", "Замололи вы, Антон Федотыч". Более же деликатные, особенно из дам, отходили от него обыкновенно в самом начале разговора. Были и такие проказники, которые говорили: "Поври что-нибудь, Антон Федотыч". - "Сами извольте врать", - отвечал добросердый Ступицын.
  Катерина Архиповна была прекрасная семьянинка, потому что, несмотря на все неуважение к мужу, которого она считала самым пустым и несносным человеком в мире, сохранила свою репутацию в обществе и, по возможности, старалась скрыть между посторонними людьми недостатки супруга; но когда он бывал болен, то даже сама неусыпно ухаживала за ним. Пиля его, как говорится, каждодневно, она всегда относилась к нему во втором лице множественного числа и прибавляла частичку "с". Кроме того, надобно отдать ей честь, она была самая расчетливая и неутомимая хозяйка и добрая мать: при весьма ограниченных средствах, она умела жить чистенько и одевала дочерей хотя не богато, но, право, весьма прилично. Двух старших она любила так себе, посредственно, но младшая была ее идол; для нее она готова была принести в жертву двух старших дочерей, мужа, все свое состояние и самое себя. Над всеми и над всем она была госпожой в доме и только в отношении Мари делалась рабою, и рабою беспрекословною. Постоянные хлопоты по хозяйству, о детях, вечная борьба с нуждою, каждодневные головомойки никуда не годному супругу - все это развило в Катерине Архиповне желчное расположение и значительно испортило ее характер; она брюзжала обыкновенно целые дни то на людей, то на дочерей, а главное - на мужа. Две старшие дочери, Пашет и Анет, очень любили новые платья, молодых мужчин и питали самое страстное желание выйти поскорее замуж; кроме того, они были очень завистливого характера. Анет, как и папенька, любила сказать красное словцо, Пашет же была очень молчалива и наследовала от папеньки только сильный аппетит. Обе эти девицы были влюблены по нескольку раз, хотя и не совсем с успехом; маменьки они боялись, слушались ее и уважали; вследствие того и в отношении папеньки разделяли вполне ее мнение, то есть считали его совершенно за нуль и только иногда относились к нему с жалобами на младшую, Машет, которую обе они терпеть не могли, потому что она была идолом маменьки, потому что ей шили лучшие платья и у ней было уже до пятка женихов, тогда как им не досталось еще ни одного. Что касается до Мари, то она, по словам Катерины Архиповны, еще не сформировалась, была совершенный ребенок и несколько месяцев только перестала играть в куклы и начала читать романы.
  Антон Федотыч, которого мы оставили на крыльце, все еще сидел там и не входил в комнату. Средство это он, особенно в холодное время года, употреблял издавна и всегда почти для себя с успехом. Во-первых, уходя на крыльцо, он удалялся от супруги; во-вторых, освежался на воздухе от головомойки и, наконец, в-третьих, возбуждал к себе в Катерине Архиповне участие. Спустя четверть часа она обыкновенно говорила: "Что, сумасшедший-то там стоит? Простудится еще: эй, девочка, мальчик! Подите скажите барину, что он там стоит?" Барину сказывали, и он возвращался торжествующий и спокойный, потому что Катерина Архиповна после этого обыкновенно его уже не журила и даже иногда говорила, чтобы он выпил водки. В настоящее время Катерина Архиповна, видно, очень рассердилась; прошло уже более четверти часа, как Ступицын сидел на рундучке крыльца, а она не высылала; Антону Федотычу становилось очень холодно; единственный предмет его развлечения - луна - скрылась за облаками. Вдруг в темноте послышались шаги.
  - Ах! - вскрикнул вслед за тем женский голос.
  - Ух, черт возьми! - произнес с своей стороны Ступицын, схватившись за живот, в который ударилась чья-то нога.
  - Кто это? - повторил тот же голос.
  - А ты кто? - спросил Ступицын.
  - Я пришла к знакомым моим, - сказал женский голос. - Вы здешний?
  - Здешний. Кого вам надо?
  - Катерину Архиповну.
  - Жену мою?
  - Вы супруг Катерины Архиповны?
  - Точно так.
  - Ах, боже мой, извините, я очень хорошая знакомая Катерины Архиповны. Честь имею рекомендоваться: Татьяна Ивановна Замшева.
  - Позвольте и мне, с своей стороны, представиться: Антон Федотыч Ступицын. Что мы здесь стоим? Милости прошу!
  Хозяин и гостья вошли в залу, в которой никого уже не было. Татьяна Ивановна и Антон Федотыч смотрели несколько времени друг на друга с некоторым удивлением. Обоих их поразили некоторые странности в наружности друг друга. Антону Федотычу кинулись в глаза необыкновенные рябины Татьяны Ивановны, а Татьяна Ивановна удивлялась клыкообразным зубам и серым, навыкате глазам Ступицына. Оба простояли несколько минут в молчании.
  - Могу ли я видеть почтеннейшую Катерину Архиповну? - проговорила Татьяна Ивановна.
  - Не знаю-с; она там у себя. Я сейчас спрошу, - отвечал Ступицын и вышел. К супруге, впрочем, он не пошел, но, постояв несколько времени в темном коридоре, вернулся.
  - Она чем-то занята, милости прошу садиться, - проговорил он и, указав гостье место, сам сел на диван.
  - По семейству, вероятно, соскучились и изволили приехать повидаться? - начала Татьяна Ивановна.
  - Да, повидаться захотелось, - отвечал Антон Федотыч, - раньше нельзя было; у меня нынче летом были большие постройки: тысяч на шесть построил.
  - На шесть тысяч?
  - Почти на шесть. Два скотных двора на каменных столбах - тысячи в две каждый, да кухню новую построил в пятьсот рублей. Нельзя, знаете, усадьба требует поддержек.
  - Без всякого сомнения; однако у вас и усадьба должна быть отличная.
  - Изрядная. Хлебопашество, главное дело, в хорошем виде: рожь родится сам-десят, это, не хвастаясь, можно сказать, что я устроил. Прежде, бывало, как сам-пят придет, так бога благодарили.
  - Скажите, что значит хозяйство.
  - Хозяйство вещь важная, глубокомысленная в то же время, - сказал Ступицын.
  - Нынче без ума нигде нельзя, - заметила Татьяна Ивановна.
  Разговор на несколько минут остановился.
  - Да это бы ничего, - начал опять Ступицын, - за хозяйством бы я не остановился, да баллотировка была, так, знаете, нельзя.
  - Вы изволили баллотироваться?
  - Нет, то есть меня очень просили в предводители, да не мог - отказался.
  - Отчего же это не захотели послужить?
  - Нельзя-с, семейные обстоятельства; впрочем, на одном обеде мне очень выговаривали... совестно, а делать нечего.
  - Конечно, Антон Федотыч, в семействе иногда и не хочешь, а делаешь.
  - Не иногда, а всегда. Вы имеете детей?
  - Я девица.
  - А батюшка жив?
  - Помер. Я живу одна - сиротой... Каковы дороги?
  - Кажется, хороши: шоссе отличное, а проселков я почти и не заметил. У меня очень покойный экипаж.
  - Бричка, верно?
  - Нет, коляска; совершенная люлька; прочности необыкновенной, и, вообразите, я ее купил у соседа за полторы тысячи и вот уже третий год езжу, ни один винт не повредился.
  - Приятно в таких экипажах ездить, - заметила Татьяна Ивановна. - Вот мне здесь случалось с знакомыми ездить, так просто прелесть. Нынче, я думаю, этаких экипажей прочных не делают.
  - Есть и нынче, только дороги. Нынче, впрочем, все вздорожало. Вот хоть бы взять с поваров: я платил в английском клубе за выучку повара по триста рублей в год; за три года ведь это девятьсот рублей.
  - Легко сказать: девятьсот рублей! Впрочем, я думаю, и повар вышел отличный?
  - Бесподобный. Он у нас теперь в деревне; так вот беда: захочешь иногда этакий для знакомых сделать обедец, закажешь ему, придет: "Вся ваша воля, говорит, я не могу: запасов нет". Мы думаем его сюда привезти. Вот здесь он покажет себя; милости прошу тогда к нам отобедать.
  - Покорнейше вас благодарю, я уж и так много обласкана вниманием Катерины Архиповны. А я заговорилась и не спросила: здоровы ли Прасковья Антоновна, Анна Антоновна и Марья Антоновна?
  - Слава богу. Я, признаться сказать, очень рад, что они сюда переехали, а то в деревне от женихов отбою нет.
  - Ну, этим для родителей тяготиться нечего.
  - Даша! - послышался голос Катерины Архиповны. - Где барин?
  - В зале, с Татьяной Ивановной разговаривают, - отвечала горничная.
  - Теперь, я думаю, можно к Катерине Архиповне? - спросила гостья.
  - Можно, я думаю, - отвечал Антон Федотыч, остановленный голосом супруги.
  Татьяна Ивановна ушла. Антон Федотыч сидел несколько минут в каком-то приятном довольстве от того, что успел себя показать новому лицу и еще даме. Посидев несколько времени, он вдруг встал, осмотрел всю комнату и вынул из-под жилета висевший на шее ключ, которым со всевозможною осторожностью отпер свой дорожный ларец, и, вынув оттуда графин с водкою, выпил торопливо из него почти половину и с теми же предосторожностями запер ларец и спрятал ключ, а потом, закурив трубку, как ни в чем не бывало, уселся на прежнем месте.
  Подобного рода контрабанду Антон Федотыч употреблял в своей безотрадной жизни при всяком удобном случае, то есть когда у него случалось хоть сколько-нибудь денег. Для этой, собственно, цели имел он особую шкатулку, которую тщательно запирал и никому не показывал, что в ней хранится.
  Татьяна Ивановна, войдя к хозяйке, которая со всеми своими дочерьми сидела в спальной, тотчас же рассыпалась в разговорах: поздравила всех с приездом Антона Федотыча, засвидетельствовала почтение от Хозарова и затем начала рассказывать, как ее однажды, когда она шла от одной знакомой вечером, остановили двое мужчин и так напугали, что она после недели две была больна горячкою, а потом принялась в этом же роде за разные анекдоты; описала несчастье одной ее знакомой, на которую тоже вечером кинулись из одного купеческого дома две собаки и укусили ей ногу; рассказала об одном знакомом ей мужчине - молодце и смельчаке, которого ночью мошенники схватили на площади и раздели донага.
  - Ах, какие вы ужасы рассказываете, - сказала Катерина Архиповна.
  - Как же вы от нас пойдете? - заметила Мари.
  - А как бог приведет; признаться сказать, очень потрушиваю, да уж повидаться очень хотелось, - отвечала Замшева.
  - Вы извозчика возьмите, - сказала хозяйка.
  - Ай, нет, Катерина Архиповна, ни за что в свете, - возразила гостья и здесь рассказала происшествие, случившееся с одною какой-то важною дамою, которая ехала домой на извозчике и которую не только обобрали, но даже завезли в такой дом, о котором она прежде и понятия не имела. После этого рассказа ужас овладел всеми дамами.
  - Хорошо, что мы никогда на извозчиках не ездим, - сказала мать. - Когда мы выезжаем, - прибавила она, обращаясь к Татьяне Ивановне, - то знакомые обыкновенно на своих лошадях нас возят.
  - Мамаша! Татьяну Ивановну, пожалуй, оберут, - сказала Мари, принимавшая больше всех участия в гостье, - она бы у нас ночевала.
  - В самом деле, ночуйте у нас, - проговорила хозяйка, - да только где?
  - У меня в комнате, - отвечала Машет.
  - Ах, боже мой, что вы беспокоитесь; мне, право, очень совестно, что доставляю столько хлопот, - отвечала жеманно Татьяна Ивановна. - Какой у вас ангельской доброты Марья Антоновна! - прибавила она вполголоса Катерине Архиповне.
  - Очень добра, - отвечала мать, с удовольствием глядя на дочь. - Вы ночуете в ее комнате; у ней наверху особый кабинетик.
  - Ночую, Катерина Архиповна, - отвечала Татьяна Ивановна, - я очень боюсь идти.
  Перед ужином Антон Федотыч вошел, наконец, в комнату жены и уселся на отдаленное кресло. Впрочем, он ничего не говорил и только, облизываясь языком, весело на всех посматривал. Заветный ящик еще раз им был отперт.
  - Что это глаза у вас какие странные? - заметила Катерина Архиповна.
  - Ветром надуло, - отвечал Антон Федотыч.
  За ужином Катерина Архиповна ничего не ела, потому что все еще была расстроена. Машет отучили ужинать в пансионе; Анет никогда не имела аппетита, а Татьяна Ивановна отказывалась из деликатности. Одна только Пашет с папенькой ратоборствовали: они съели весь почти суп, соус, жареное и покончили даже хлеб и огурцы. После ужина барышни и Татьяна Ивановна, простившись с хозяевами, отправились наверх. Антону Федотычу, впредь до дальнейших распоряжений, повелено было спать в зале на диване, с строжайшим запрещением сорить. Пашет и Анет, не простившись с сестрою, ушли к себе наверх в общую их спальню. Татьяне Ивановне было постлано в кабинете Мари на кушетке. Гостья за причиненные хлопоты еще раз извинилась перед Катериною Архиповною, которая не утерпела и пришла поцеловать и перекрестить своего идола.
  - Ах, какие вы, Марья Антоновна, хорошенькие, - сказала Татьяна Ивановна, когда девушка разделась.
  Та, улыбнувшись, прыгнула в постель и начала укутываться в теплое одеяло.
  - Я к вам с поручением, - начала Татьяна Ивановна, подойдя к кровати. - Я принесла вам от Сергея Петровича дневник, который вы просили, - прибавила она, подавая конверт.
  Мари сначала с каким-то испугом взглянула на посредницу, а потом, вся вспыхнув, схватила пакет и спрятала его под подушки.
  Татьяна Ивановна хотела было говорить, но Мари показала ей на соседнюю комнату и приложила в знак молчания пальчик к губам. Татьяна Ивановна поняла, что это значит: она кивнула головой, отошла от кровати и улеглась на своем ложе. Прошло более часа в совершенном молчании. Татьяне Ивановне показалось, что Мари заснула, ее самое начал сильно склонять сон. Вдруг видит, что девушка, потихоньку встав с постели, начала прислушиваться; Татьяна Ивановна захрапела. Мари, видно, этого и поджидавшая, потихоньку встала с постели, вынула из-под подушек дневник и на цыпочках подошла к лампаде. Дрожащими руками она распечатала пакет, поцеловала тетрадку и быстро начала читать. С каждою строчкою волнение ее увеличивалось; щеки ее то бледнели, то горели ярким румянцем. Она, кажется, готова была заплакать. Дочитав до конца, она схватила себя за голову и потом снова начала перечитывать. В средине тетрадки, а именно на том самом месте, как могла заметить Татьяна Ивановна, где были написаны знакомые нам стихи, она еще раз поцеловала листок. Прочитав другой раз, девушка опять на цыпочках подошла к своей кровати и улеглась в постель; но не прошло четверти часа, она снова встала и принялась будить Татьяну Ивановну, которая, будто спросонья, открыла глаза.
  - Возьмите, - сказала шепотом Мари, подавая ей тетрадку.
  - А что же? - спросила Татьяна Ивановна.
  - Здесь сестрицы найдут.
  - Да вы сами-то напишите ему что-нибудь.
  - Не могу.
  - Так что же мне ему сказать?
  - Скажите, что merci*.
  ______________
  * благодарю (франц.).
  Проговоря это, девушка сунула дневник под подушку Татьяне Ивановне и тотчас же улеглась в постель.
  "Какая миленькая и умненькая девушка", - проговорила сама с собою Татьяна Ивановна и совершенно осталась довольна своим успехом: она все видела и все очень хорошо поняла.
  Возвратившись домой ранним утром, девица Замшева тотчас же разбудила своего милашку Сергея Петровича и пересказала ему все до малейшей подробности и даже с некоторыми прибавлениями.

    III

  Четвертого декабря, то есть в Варварин день, Хозаров вместе с Татьяною Ивановною был в больших хлопотах: ему предстоял утренний визит с поздравлением и танцевальный вечер в доме Мамиловых, знакомством которых он так дорожил. Туалетом своим он занялся с самого утра, в чем приняла по своей дружбе участие и Татьяна Ивановна. Первая забота Хозарова была направлена на завивку волос, коими уже распоряжалась не Марфа, а подмастерье от парикмахера, который действительно и завил мастерски. Девица Замшева, исполненная дружеских чувствований к Хозарову, несмотря на свойственную ее полустыдливость, входила во все подробности мужского туалета.
  - Что хотите, Сергей Петрович, - говорила она, - а сорочка нехороша: полотно толсто и сине; декос гораздо был бы виднее.
  - Какие вы, Татьяна Ивановна, говорите несообразности! - возразил Хозаров. - Кто же носит декос?
  - Все носят: я жила в одном графском доме, там везде декос.
  - Ошибаетесь, почтеннейшая, верно, батист: это другое дело.
  - Слава богу, уж этого-то мне не знать, просто декос, - декос и на графе, - декос и на графине.
  - Заблуждаетесь, почтеннейшая, и сильно заблуждаетесь. Голландское полотно лучше всего.
  - Лучше бы вы, Сергей Петрович, не говорили мне про полотно, - возразила Татьяна Ивановна, - полотно - полотно и есть: никакого виду не имеет... В каком вы фраке поедете? - спросила она после нескольких минут молчания, в продолжение коих постоялец ее нафабривал усы.
  - Разумеется, в черном, - отвечал тот.
  - Наденьте коричневый; вы в том наряднее, да у черного у вас что-то сзади оттопыривает.
  - Нет, почтеннейшая, вы в мужском наряде, извините меня, просто ничего не понимаете, - сказал Хозаров. - Нынче люди порядочного тона цветное решительно перестают носить.
  - Что и говорить! Вы, мужчины, очень много понимаете, - отвечала Татьяна Ивановна, - а ни один не умеет к лицу одеться. Хотите, дам булавку; у меня есть брильянтовая.
  - Нет, не нужно; а лучше дайте мне денег хоть рублей десять; не шлют, да и только из деревни, - что прикажете делать! Нужно еще другие перчатки купить.
  - Право, нет ни копейки.
  - Ни-ни-ни, почтеннейшая, не извольте этого и говорить.
  - Да мне-то где взять, проказник этакий? - говорила Татьяна Ивановна, опуская, впрочем, руку в карман.
  - Очень просто: взять да вынуть из кармана, - отвечал постоялец.
  - Ах, какой вы уморительный человек, - сказала она, пожав плечами, - какие вам послать? - прибавила она.
  - К Лиону, почтеннейшая, к Лиону: в два целковых, - отвечал тот.
  - Хорошо. Скоро будете одеваться?
  - Сейчас.
  - Ну, так прощайте.
  - Adieu, почтеннейшая!
  - Зайдете показаться одетые?
  - Непременно.
  - А туда зайдете?
  - Нет.
  - Прекрасно... очень хорошо! Ах, вы, мужчины, мужчины, ветреники этакие; не стоите, чтобы вас так любили. Сегодня же пойду и насплетничаю на вас.
  - Ну нет, почтеннейшая, вы этого не делайте.
  - То-то и есть, испугались! А в самом деле, что сказать? Я сегодня думаю сходить... Катерина Архиповна очень просила прийти помочь барышням собираться на вечер. Она сегодня будет в розовом газовом и, должно быть, будет просто чудо! К ней очень идет розовое.
  - Вы скажите, почтеннейшая, что я целый день сегодня мечтаю о бале.
  - Хорошо... Впрочем, вы, кажется, все лжете, Сергей Петрович.
  - Вот чудесно!.. Не дай бог вам, Татьяна Ивановна, так лгать. Я просто без ума от этой девочки.
  - Ну, уж меньше, чем она, позвольте сказать; она не говорит, а в сердце обожает. Прощайте.
  - Adieu, почтеннейшая; да кстати, пошлите извозчика нанять.
  - Какого?
  - Пошлите к Ваньке Неронову; он у Тверских ворот стоит; рыжая этакая борода; или постойте: я к нему записочку напишу.
  "Иван Семеныч! Сделай, брат, дружбу, пришли мне на день сани с полостью, и хорошо, если бы одолжил серого рысака, в противном же случае - непременно вороную кобылу, чем несказанно меня обяжешь. - Хозаров.
  P.S. О деньгах, дружище, не беспокойся, на следующей неделе разочтусь совершенно".
  Взяв эту записочку и еще раз попросив постояльца зайти и показаться одетым, Татьяна Ивановна ушла. Хозаров между тем принялся одеваться. Туалет продолжался около часа. Натянув перчатки и взяв шляпу, Хозаров начал разыгрывать какую-то мимическую сцену. Сначала он отошел к дверям и начал от них подходить к дивану, прижав обеими руками шляпу к груди и немного и постепенно наклоняя голову; потом сел на ближайший стул, и сел не то чтобы развалясь, и не в струнку, а свободно и прилично, как садятся порядочные люди, и начал затем мимический разговор с кем-то сидящим на диване: кинул несколько слов к боковому соседу, заговорил опять с сидящим на диване, сохраняя в продолжение всего этого времени самую приятную улыбку. Посидев немного, встал, поклонился сидящему на диване, кинул общий поклон прочим, должно быть, гостям, и начал выходить... Прекрасно, бесподобно! Это была репетиция грядущего визита, и она, как видит сам читатель, удалась моему герою как нельзя лучше.
  В доме Мамиловых, тоже с раннего утра, происходили хлопоты: натирали воском полы, выбивали мебель, заливали маслом кенкетки{37}, вставляли в люстру свечи, официант раскладывался в особо отведенной комнате с своею посудою. В одной только спальне хозяйки происходила не совсем праздничная сцена: Варвара Александровна Мамилова, по словам Хозарова, красавица и философка, в утреннем капоте и чепчике, сидела и плакала; перед ней лежало развернутое письмо и браслет. Варвара Александровна, дама лет около тридцати, действительно была хорошенькая; по крайней мере имела очень нежные черты лица, прекрасные и чисто небесного цвета голубые глаза; но главное - она владела удивительно маленькой и как бы совершенно без костей ручкою и таковыми же ножками. Лежавшее перед ней письмо было от мужа, от этого страшного богача, занимающегося в южных губерниях торговыми операциями, и оно-то заставило именинницу плакать. "Поздравляю вас, друг мой Варвара Александровна, - писал супруг, - со днем вашего ангела и посылаю вам какой только мог найти лучший браслет, а вместе с тем вынужденным нахожусь, хотя это будет вам и неприятно, высказать мое неудовольствие. Начну с прошедшего. Во-первых, заискивали во мне вы, а не я в вас; во-вторых, в самый день сватовства я объяснил, что желаю видеть в жене только семьянинку, и вы поклялись быть такой; я, сорокапятилетний простак, поверил, потому что и вам уже было за двадцать пять; в женихах вы не зарылись; кроме того, я знал, что вы не должны быть избалованы, так как жили у вашего отца в положении какой-то гувернантки за его боковыми детьми, а сверх того вы и сами вначале показывали ко мне большую привязанность; но какие же теперь всего этого последствия? Чрез какой-нибудь год вы заболели нервною болезнью, хотя по лицу этого совершенно было незаметно, и начали ко мне приступать, чтобы я переехал с вами в Москву, - я и это сделал. Столичный воздух пришелся вам как нельзя лучше по комплекции: с другой же недели мы стали ездить по собраниям и по театрам. Такого рода жизнь, хотя была и убыточна, но при мне позволительна, теперь же другое дело: вы живете одни и повторяете то же самое и без меня; открыли даже в вашем доме, как я слышал, на целую зиму вечера и в два месяца прожили пять тысяч рублей. Во избежание всего этого, с будущей весны, то есть по окончании квартирного контракта, я намерен переехать с вами на постоянное житье в К., где сосредоточу все мои дела. Целуя вас, пребываю - такой-то..."
  Вот какое было поздравительное письмо страшного богача, и, конечно, всякий согласится, что это дерзкое и оскорбительное послание могло заставить плакать даму и с более крепкими нервами, чем Варвара Александровна. Сначала она бросила было на пол присланный ей в подарок браслет и велела отказать официанту, которому заказан был вечер, но потом, проплакавшись, распорядилась снова о вечере и подняла с полу браслет, а часу в первом, одевшись, и одевшись очень мило и к лицу, надела даже и браслет и вышла в гостиную, чтобы принимать приезжающих гостей с поздравлением. Впрочем, впечатление письма было, видно, довольно сильно, потому что, как Варвара Александровна ни старалась переломить себя, все-таки оставалась несколько грустна и взволнованна. Все почти перебывали у ней из ее круга; был и Бобырев, образованный купец, и статский советник Желюзов, и приезжали трое офицеров вместе; наконец, прислала и Катерина Архиповна своего супруга поздравить именинницу.
  Антон Федотыч, вымытый, выбритый, напомаженный и весь, так сказать, по воле супруги, обновленный, то есть в новой фрачной паре, в жилете с иголочки и даже в новых сапогах, не замедлил показать себя новой знакомой, и на особый вопрос, который Варвара Александровна сделала ему о Мари, потому что та нравилась ей более из всего семейства, он не преминул пояснить, что воспитание Мари стоило им десять тысяч.
  После всех приехал мой герой Хозаров. Мило было посмотреть, как вошел молодой человек в своем черном фраке, бархатном жилете и лакированных сапогах! Какие у него были прекрасные перчатки; как свободно, как даже грациозно он раскланялся, даже гораздо лучше, чем сделал это на репетиции. Кроме того, он был так свеж, такие имел миленькие усы, так кстати заговорил с хозяйкою о погоде, что, конечно, читатель мой, глядя на него, вы никак бы не догадались, что он выехал из нумеров Татьяны Ивановны, по ее только великодушию имел перчатки и писал дружескую записку к извозчику о снабжении его экипажем: вы скорее бы подумали, что заговаривать по-французски и делать утренние визиты его нарочно возили учиться в Париж. Родятся же люди с подобными светскими способностями! Ну, какое, например, особое получил воспитание мой герой? Сначала родители держали его в деревне, и то больше в девичьей или в лакейской; потом, на десятом или одиннадцатом году, отдали в корпус, где он почти самоучкой выучился немного говорить по-французски и в совершенстве овладел танцевальным искусством, - но ведь только и всего! Потом поступил он в полк, где, конечно, старался постоянно быть в хорошем обществе, и, стремясь докончить свое воспитание, читал очень много романов, и романов по преимуществу переводных, чтобы уже иметь окончательно ясное понятие о светско-европейской жизни.
  Варвара Александровна в этот раз обратила на молодого человека должное внимание. Отличным танцором она знала его и прежде; но разговаривать с ним ей как-то еще не удавалось. Поговоря же с ним в настоящий визит, она увидела, что он необыкновенно милый и даже умный молодой человек, потому что Хозаров так мило ей рассказал повесть Бальзака "Старик Горио", что заинтересовал ее этим романом до невероятности.
  - Где вы сегодня обедаете? - спросила она гостя.
  - Дома, - отвечал тот.
  - Voulez-vous manger notre soupe?
  - Aves grand plaisir, - отвечал Хозаров.
  - Mais, outre ceta, passerez-vous avec nous la soiree?
  - Votre tres-humble serviteur!*
  ______________
  * - Не угодно ли с нами пообедать?
  - С удовольствием.
  - А может, и вечер с нами проведете?
  - Ваш покорный слуга! (франц.).
  После приезжали еще кое-кто: являлся, между прочим, и толстяк Рожнов, внушавший такие опасения Хозарову, но никого хозяйка не удостоила приглашением на обед и звала только на простенький вечер.
  Таким образом, Сергей Петрович и Варвара Александровна обедали почти вдвоем, в присутствии только весьма молчаливой экономки из немок.
  Время шло очень приятно: хозяйка окончательно развеселилась и была очень любезна с гостем; беседа их, как водится между образованными людьми, началась о театре, о гуляньях, о романах и, наконец, склонилась на любовь.
  - Любви нет! - сказал Хозаров.
  - Отчего же вы так думаете? - спросила хозяйка.
  - Потому что женщины не умеют любить.
  - Скажите лучше: мужчины не в состоянии чувствовать любви; они - эгоисты, грубы, необразованны; они в женщине хотят видеть себе рабу, которая только должна повиноваться им, угождать их прихотям и решительно не иметь собственных желаний, или, лучше сказать, совершенно не жить.
  - Однакож мы видим, что все мужчины угождают женщинам?
  - Да, это бывало во времена рыцарства, когда мужчины были нравственны, благородны, великодушны, храбры.
  - Напротив... - возразил было Хозаров.
  - А какими вы женитесь, господа? - перебила хозяйка. - Какими-то нравственными стариками, неспособными не только чувствовать, но даже понимать чувств! У вас в голове только дела и деньги! Вам дается молодое и свежее существо, которое стремится вас любить, жить любовью, но вы, - ах, боже мой! - и говорить смешно, что вы видите в жене: комфорт, удобство, ключницу!.. Что же остается бедной женщине? С кем ей разделить свое сердце? Где истратить эту юную жизнь, которая кипит в ней?.. И вот она, разумеется, кидается в свет и начинает утешать себя мишурными пустяками: нарядами, балами, театрами, но разве может занять это ее ум и сердце? Она весела только по наружности, но внутри страдает. Но этого еще мало: вы, мужья, хотите отнять у них и эти воображаемые развлечения; вам жаль денег, которыми вы, по всем правам, должны бы были платить за отсутствие чувств; вы, господа, называете нас мотовками, ветреницами и оканчиваете тем, что увозите куда-нибудь в глушь, в деревню! И тогда прощай, бедное существо - оно заживо погребено.
  - Я на это имею другой взгляд, - возразил Хозаров. - Женщины сами скрывают свои чувства; они сами холодны или притворяются такими. Я знаю одну девушку; она любит одного человека; он это знает верно; но до сих пор эта девушка себя маскирует: когда он написал к ней письмо, она прочитала, целовала даже бесчувственную бумагу, но все-таки велела в ответ сказать одно холодное merci.
  - Я не понимаю этого, - сказала Мамилова, - и думаю, что она не любит.
  - Вы думаете?
  - Даже уверена, потому что, когда женщина любит, она вся - откровенность; не чувствуя сама, она выскажется во всем: во взгляде, во всех своих поступках, даже в словах!
  - Однакож это случилось!
  - Не с вами ли?
  - А если бы со мной?
  - Жалею о вас!
  - Почему?
  - Потому что вас не любят.
  - Может быть! По крайней мере я люблю.
  - А если вы любите, так и спешите любить, не теряйте ни минуты; ищите, старайтесь нравиться, сватайтесь, а главное - не откладывайте в дальний ящик и женитесь. Пройдет время, вы растеряете все ваши чувства, мысли, всего самого себя; тогда будет худо вам, а еще хуже - вашей будущей жене.
  - Я могу еще любить, - возразил Хозаров.
  - Может быть, вы молоды... Сколько вам лет?
  -

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 211 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа