Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына

Писемский Алексей Феофилактович - Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына


1 2 3 4 5 6 7 8

    Алексей Феофилактович Писемский. Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына.

  
  
  
  Брак по страсти
  -----------------------------------
  Книга: А.Ф.Писемский. Собр. соч. в 9 томах. Том 2
  Издательство "Правда" биб-ка "Огонек", Москва, 1959
  OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 19 июля 2002 года
  -----------------------------------
  {1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.

    I

  
  
  
  
  Мелкие натуры только претендуют на любовь
  
  
  
  
  и неудачно драпируются плащом Ромео и Юлии.
  В одном из московских переулков, вероятно, еще и теперь стоит большой каменный дом, на воротах коего некогда красовалась вывеска с надписью: "Здесь отдаются квартиры со столом, спросить госпожу Замшеву". Осеннее солнце, это было часу в десятом утра, заглянуло между прочим и в квартиры со столом и в комнате, занимаемой хозяйкою, осветило обычную утреннюю сцену. Госпожа или, лучше сказать, девица Замшева сидела перед столом и пила чай; перед нею, несколько в почтительном отдалении, стояла баба. Нельзя сказать, чтобы обе эти женщины, хотя и были освещены волшебным светом солнца, представляли живописные фигуры. Почтеннейшая хозяйка, девица с лишком за сорок, одетая в какой-то не совсем опрятный капот-распашонку, имела лицо страшно рябое и очень тоненькую и жидкую косу, которые обыкновенно называются мышиными хвостами. Костлявые руки девицы Замшевой, вообще немного плоской и худой, носили на себе остаток утренней возни с провизией. Про бабу и говорить нечего: это был какой-то грязный комок, комок, впрочем, плотный и здоровый.
  - Так ты сделаешь суп из телятины, - начала хозяйка, - сосиски под капустой и зажаришь голубей да еще из вашей говядины выбери получше кусочек и свари щи и завари кашу.
  - Вcем всяво давать? - спросила баба.
  - Опять всем; разве я тебе, глупая, не толковала, - возразила хозяйка, - во второй нумер пошли всего и спроси, чего угодно. Сибариту дай только супу и сосисок. Ферапонту Григорьичу пошли щей, сосисок и каши. В четвертый нумер отошли только супу без телятины и кашу, да смотри, как можно меньше масла.
  - Да вчера и то чуть не прибили, - заметила баба.
  - Вот прекрасно, рассуждаешь еще! Не твое дело, - возразила хозяйка.
  - Да ведь дерутся; этта черноволосый-то в кухню прибежал: лаялся, лаялся, ажно ухват схватил!
  - Велика важность: ухват схватил, им же хуже! В пятый нумер ничего не посылай, кроме супу: человек больной, ему диета нужна. В шестой нумер пошлешь всего и спросишь: чего хотят, да голубей отправь парочку: он охотник.
  - Не запомню, Татьяна Ивановна, вся ваша воля, не запомню, - отвечала кухарка.
  - Ну, так и есть, перемешай опять.
  - Вся ваша воля, памяти на алтын нет.
  - Поди, этакий деревенский неуч! Еще не без чего четвертый год в Москве живешь, - возразила с сердцем Татьяна Ивановна. - Дай мне умыться, - сказала она и начала доставать из комода мыло, полотенце и угольный порошок. Кухарка между тем достала из-под кровати таз с огромным умывальником. Распустив совершенно капот-распашонку, Татьяна Ивановна первоначально натерла зубы угольным порошком, выполоскала их потом и вслед за тем принялась обмывать руки, лицо и даже грудь. Почти целое ведро было издержано на омовение ее сорокалетних прелестей, которые потом, как водится, были старательно обтерты полотенцем, а кухарка отослана к исполнению ее прямых обязанностей. Оставшись одна, Татьяна Ивановна принялась убирать волосы. Приведя голову в порядок, она вынула из комода пузырек с белою жидкостью и начала оною натирать лицо, руки и шею; далее, вынув из того же комода ящичек с красным порошком, слегка покрыла им щеки. Украсив таким образом свое лицо и возложив на себя известное число юбок, Татьяна Ивановна, наконец, надела свое холстинковое, почти новенькое платье, и - странное дело, что значит женский туалет! Перед вами как будто появилась другая женщина; не говоря уже о том, что рябины разгладились, стали гораздо незаметнее, что цвет лица сделался совершенно другой, что самая худоба стана пополнела, но даже коса, этот мышиный хвост сделался гораздо толще, роскошнее и весьма красиво сложился в нечто вроде корзинки.
  Одевшись совершенно, Татьяна Ивановна намеревалась приступить к подвигу хождения по нумерам для собирания денег с своих постояльцев.
  Из последующих сцен мы убедимся, что это был действительно подвиг, подвиг трудный и редко сопровождающийся должным успехом. В эпоху предпринятого мною рассказа у девицы Замшевой постояльцами были: какой-то малоросс, человек еще молодой, который первоначально всякий день куда-то уходил, но вот уже другой месяц сидел все или, точнее сказать, лежал дома, хотя и был совершенно здоров, за что Татьяной Ивановной и прозван был сибаритом; другие постояльцы: музыкант, старый помещик, две неопределенные личности, танцевальный учитель, с полгода болевший какою-то хроническою болезнью, и, наконец, молодой помещик Хозаров. Татьяна Ивановна, как могли мы заметить из предыдущего ее разговора в отношении обеда с кухаркою, неодинаким образом третировала своих постояльцев. Она разделяла их на три класса: на милашек, на так себе и на гадких. К числу милашек принадлежали: двое помещиков и музыкант, который был, впрочем, тайный милашка, и о нем она даже мало говорила; к так себе относились: сибарит и танцевальный учитель; к гадким: две неопределенные личности.
  Постояльцы, с своей стороны, именовали Татьяну Ивановну: почтеннейшая. Выйдя из своей комнаты, Татьяна Ивановна подошла к первому нумеру, то есть к сибариту.
  - Что, можно? - спросила она, приотворив немного двери.
  - Можно, - отвечал голос изнутри.
  - Да вы в постели?
  - То есть я на кровати.
  - Ну, так прикройтесь.
  - Войдите, прикрылся.
  Для объяснения такого рода переговоров я должен здесь заметить, что малоросс, несмотря на громкое титло сибарита, имел не совсем полный комплект утренних и ночных принадлежностей человека. Они ограничивались одною ваточною шинелью, которую он обыкновенно подстилал под себя, не прикрывая себя сверху ничем.
  Несмотря на уверения постояльца, что он прикрылся, девица Замшева не верила и входила в комнату, стараясь быть к кровати жильца спиною, и в том же самом положении начинала с ним вести дальнейшие переговоры.
  - Я к вам.
  - А что?
  - Нет ли у вас денег?
  - Увы! Татьяна Ивановна, совершенно нет.
  - Да как же мне-то делать?
  - Не знаю, моя почтеннейшая!
  - Вы за три месяца не платили.
  - Вы себя обсчитываете, почтеннейшая, с процентами больше, чем за три; что делать! Я бы вам сейчас отдал за четыре, но нема пенензы!
  - Ах, какой вы смешной! Да что теперь я-то буду делать?
  - Одно только: выслушайте меня, почтеннейшая Татьяна Ивановна! Неужели же вы думаете, чтобы я, имея деньги, отказал себе в трубке табаку; но я теперь не курю, следовательно, теперь у меня нет денег.
  - А третьего дня на что в трактир ходили, и пьяный еще Матрену, бесстыдник этакий, обругал?
  - Ах, Татьяна Ивановна! Не растравляйте раны! Это был сон, и сон прекрасный, но он миновался и сегодня не повторится.
  - Да не со сна же вы опьянели? Где денег-то взяли?
  - Денег у меня не было, но ко мне явился благодетельный гений и сказал: "Надень мой сюртук, мои калоши, пойдем в трактир, пей и ешь".
  - Все вы лжете: откуда вам денег-то пришлют?
  - Ну, это другой вопрос. Денег должны мне прислать, во-первых, отец, во-вторых, тетки, в-третьих, братья, в-четвертых, сестры.
  - Да, вот так и ждите.
  - Непременно пришлют!
  - Ну, смотрите, больше нынешнего месяца не стану ждать, - отвечала Татьяна Ивановна и с тою же предосторожностью начала выходить из нумера.
  - Татьяна Ивановна, а Татьяна Ивановна! - кричал ей вслед сибарит. - Пришлете мне сегодня обедать?
  - Не знаю.
  - Пришлите, пожалуйста, да чтобы суп-то был немного повкуснее, а то в простой воде больше жиру; хоть хлеба присылайте побольше.
  Татьяна Ивановна на эти слова ничего не ответила и следующий за тем нумер прошла мимо; в нем проживал секретный ее милашка, музыкант, она к нему никогда не заходила по утрам. В ближайший нумер девица Замшева вошла без всяких предосторожностей, с выражением лица более веселым, совершенно добрым и несколько даже почтительным. В этом нумере жил милашка - старый помещик, значительно толстый и сильно обросший усами и бакенбардами. Комната его по своему убранству совершенно не походила на предыдущий нумер: во-первых, на кровати лежала трехпудовая перина и до пяти подушек; по стенам стояли: ящики, ящички, два тульские ружья, несколько черешневых чубуков, висели четверня московских шлей с оголовками и калмыцкий тулуп; по окнам стояли чашки, чайник, кофейник, судок для вин, графин с водкой и фунта два икры, московский калач и десяток редиски. Сам помещик, в толсто настеганном шерстяном халате, сидел перед новеньким огромным самоваром из красной меди и кушал чай. Сзади его лакей в домотканом чепане поправлял на оселке бритву.
  - Кто там? - закричал милашка-помещик, услышав скрип дверей.
  - Хозяйка, - отвечал лакей.
  - А!.. - произнес помещик. - Что скажете, голубушка? Не хотите ли чаю?.. Ванька! Подай ей чаю.
  - Я пришла наведаться, хорошо ли вам.
  - Ничего... идет; только клопов или блох много.
  - Блохи, должно быть, беспокоили вас. Клопов здесь совершенно нет. Я вот здесь третий год живу, а никогда ни одного клопа в глаза не видала, - отвечала Татьяна Ивановна. - Не знаю, как бы вам помочь в этом: крапивы разве под простыню положить? Говорят, это помогает.
  - Ничего не надо, и так сойдет; а вот что, голубушка, супов-то мне своих не подавай: мерзость страшная.
  - Я думала, что вы изволите любить.
  - Какого тут черта любить! Вари мне щи, да и голубями не изволь потчевать: я этой мерзости совсем не ем.
  - Слышала, батюшка Ферапонт Григорьич, слышала: с сегодняшнего же дня велела приготовлять стол по вашему вкусу. У нас ведь нельзя-с, стоят больше иностранцы.
  - Ну, иностранцев и корми супами; а мне этих помой не надобно.
  - Слушаю-с, - отвечала хозяйка. - А вы, я вижу, еще покупочку сделали, - прибавила она, оглядывая комнату, - хомутики изволили купить?
  - На целую четверню хватил, матушка. Ванька, покажи хозяйке хомуты. Ну, посмотри, во сколько оценишь?
  - Не могу сказать, Ферапонт Григорьич: совершенно неопытна в конских вещах.
  - Да ты посмотри, какой ремень-то, совершенный бархат.
  - Вижу, батюшка, ремень отличнейший; но, признаться сказать, мне больше всего нравится шляпка, что для супруги изволили купить.
  - Ха-ха-ха!.. Ты ведь думала, что я ее на Кузнецком купил?
  - Да вы и то беспременно на Кузнецком купили, по фасону видно.
  - Ха-ха-ха!.. На Ильинке за двадцать пять рублей. Даром, матушка, что деревенщина, не надуют.
  - А я было к вам пришла, Ферапонт Григорьич...
  - А что?
  - Да деньжонок...
  - Вот тебе на! Я ведь тебе и то за целый месяц дал вперед.
  - Нужно, батюшка, видит бог, нужно; ну, хочется, чтобы всем было покойно.
  - Нет, мадам, больше не дам.
  - Батюшка, Ферапонт Григорьич, не погубите, совершенно погибаю: все перезаложила, с позволения сказать, юбку третьего дня продала на толкучке.
  - Да ведь и то я тебе задавал вперед.
  - Благодетель мой, вы еще здесь пробудете. Сделайте божескую милость: дайте.
  - Экая ведь ты нюня! Ну, на, десять рублей.
  - Одолжите, благодетель, двадцать.
  - Не дам, пошла вон! - закричал, осердившись, помещик. - Дармоеды этакие московские, - прибавил он вполголоса.
  - Батюшка, Ферапонт Григорьич, нужда. Неужели бы я осмелилась вас беспокоить, если бы не крайность моя.
  - Ну, ладно, прощай, мне бриться пора.
  Татьяна Ивановна пошла.
  Для объяснения грубого тона, который имел с Татьяной Ивановной Ферапонт Григорьич - человек вообще порядочный, я должен заметить, что он почтеннейшую хозяйку совершенно не отделял от хозяек на постоялых дворах и единственное находил между ними различие в том, что те русские бабы и ходят в сарафанах, а эта из немок и рядится в платье, но что все они ужасные плутовки и подхалимки.
  В ближайшем нумере помещались двое гадких ее постояльцев. В комнате их, как и в будуаре сибарита, ничего не было, кроме двух диванов, одного стола и стула. Эти два человека жили, кажется, очень дружно между собою и целые дни играли в преферанс, принимаясь за это дело с самого утра и продолжая оное до поздней ночи. По наружности они были частью схожи: оба были одеты в страшно запачканные халаты, ноги одного покоились в валеных сапогах, а у другого в калошах; лица были у обоих испитые, нечистые, с небритыми бородами и с взъерошенными у одного черными, а у другого белокурыми волосами.
  Во время прихода Татьяны Ивановны они были за обычным своим делом, то есть играли в преферанс. Хозяйка вошла к ним в нумер с физиономией гордой и строгой.
  - А вы уж с раннего утра и за карты! И праздника-то на вас нет, греховодники этакие, - сказала она, подходя к столу.
  На эти слова игроки ничего не отвечали.
  - Ты в чем играл? - спросил один из них товарища.
  - В червях - без одной, - отвечал другой.
  - Нечего тут в червях; денег давайте лучше, - проговорила хозяйка.
  - Купил, - сказал один игрок.
  - Бубны, - перебил его партнер.
  - Да что это, глухи, что ли, вы стали? Я пришла за деньгами.
  - Пас и не приглашаю, - сказал игрок.
  - Бесстыдники этакие! Еще благородные, а хотят чужой хлеб даром есть.
  - Ну, ну, потише, почтеннейшая! - сказал один из постояльцев. - Куплю.
  - Нечего потише... Что вы, племянники, что ли, мне, вас даром держать?
  - Пикендрясы, - проговорил его товарищ.
  - Да что я вам на смех, господа, что ли, далась? - сказала, начиная не на шутку сердиться, Татьяна Ивановна. - Сегодня же извольте съезжать, когда не хотите платить денег, а не то, право, в полицию пойду, разорители этакие!
  
   Среди игры, среди забавы,
  
   Среди благополучных дней! - запел один из игроков.
  - Бескозырная, - прибавил он.
  - Вист с болваном, - отвечал другой и тоже запел:
  
   Среди богатства, чести, славы!
  Татьяна Ивановна совершенно вышла из себя и плюнула.
  - Провалиться мне сквозь землю, если я дам вам сегодня обедать; топить не стану; вьюшки оберу, разбойники этакие... грабители... туда же в карты играют: милостинками, что ли, друг другу платить станете? - говорила она, выходя из нумера.
  - Ваня, - сказал один из постояльцев, - гривенник есть у тебя?
  - Есть, - отвечал другой.
  - Ладно, а то, брат, дура-то не пришлет обедать.
  - Ничего... Хлеба купим... Пики!
  Между тем Татьяна Ивановна отправилась в другой нумер, в котором проживал ее постоялец так себе - танцевальный учитель; он, худой, как мертвец, лежал на диване под изорванным тулупом.
  - Что, вам лучше ли? - сказала, войдя, Татьяна Ивановна. Больной кивнул отрицательно головой.
  - Да вы бы в больницу ехали.
  - Завтра.
  - Да что завтра? Вот уже третий месяц говорите все: завтра.
  - Денег нет!
  - Продали бы что-нибудь.
  - Все уже продано.
  - То-то и есть, все продано; денег нет, а еще рому покупали в семь рублей, да еще и пьяны напились.
  - Для испарины.
  - Да для испарины не допьяна пьют. Больной человек, а туда же кутите. Марфутка сказывала, что едва вас оттерла.
  - Я всю бутылку выпил. Что делать? С горя!
  - Ну, а мне-то как же? За целый месяц ни копейки не платили, а ведь, я думаю, я каждый день нарочно для вас суп варю.
  - Дайте поправиться.
  - Полноте с вашим поправлением. Ноги-то, я знаю, у вас хороши, да губы-то к вину очень лакомы. Нет ли хоть сколько-нибудь?
  - Ни копейки нет.
  Татьяна Ивановна махнула рукой и вышла из комнаты.
  В соседнем нумере проживал третий ее милашка. Мало этого: он был, как сама она рассказывала, ее друг и поверял ей все свои секреты. Занимаемый им нумер был самый чистый, хотя и не совсем теплый. В самом теплом нумере проживал скрытный ее милашка - музыкант. В то время, как Татьяна Ивановна вошла к другу, он сидел и завивался. Марфутка, толстая и довольно неопрятная девка, исправлявшая, по распоряжению хозяйки, обязанность камердинера милашки, держала перед ним накаленные компасы.
  - А вы все франтите? - сказала Татьяна Ивановна, входя в комнату.
  - С добрым утром, почтеннейшая! Прошу принять место и побеседовать, - отвечал тот, старательно укладывая свои волосы в щипцы.
  - Марфа вам нужна?
  - Нет, я сам завьюсь... А что?..
  - То-то, я хотела вам велеть кофею принести.
  - Мерси, тысячу раз мерси, почтеннейшая. С большим удовольствием выпью, - сказал милашка, протягивая хозяйке руку.
  - Для милого дружка и сережка из ушка, - сказала Татьяна Ивановна. - Поди свари, - прибавила она, обращаясь к Марфе.
  Та вышла.
  Так как этот друг Татьяны Ивановны должен в моем рассказе играть главную роль, то я обязанным себя считаю поподробнее познакомить читателя с его наружностью, отчасти биографиею и главными наклонностями. Сергей Петрович Хозаров, поручик в отставке, был лет двадцати семи; лицо его было одно из тех, про которые говорят, что они похожи на парижские журнальные картинки: и нос, например, у него был немного орлиный, и губы тонкие и розовые, и румянец на щеках свежий, и голубые, правильно очерченные и подернутые влагою глаза, а над ними тонкою дугою обведенные брови, и, наконец, усы, не так большие и не очень маленькие. Про прическу и говорить нечего: она была совершенно по моде того времени, то есть на теме приглажена, а на висках и на затылке разбита в букли. В лице его, если хотите, все было хорошо, свежо, даже правильно и гармонировало одно с другим; но в то же время чего-то недоставало, что вы желаете и любите видеть в лице человека. О подобных физиономиях существуют два совершенно противоположные мнения. Одни говорят, что это красавцы, миленькие, даже молодцы, мало этого, Аполлоны Бельведерские; другие же называют их смазливыми рожицами, масками, расписными купидонами и даже форейторами, смотря по тому, какой у кого эпитет ближе на языке. О герое моем предоставлю вам, читатель мой, избрать какое будет угодно из вышеупомянутых мнений. Кроме своей приятной наружности, Сергей Петрович владел еще многими другими достоинствами. Служа в полку, он слыл за славного малого, удивительного мастера танцевать и вообще за человека хорошо образованного, потому что имел очень приличные манеры, говорил по-французски, владел пером и сочинял стихи, из коих двое даже были напечатаны в каком-то журнале, но главное - он имел необыкновенно много вкуса. При первой возможности молодой поручик так мило отделывал и меблировал свою квартиру, что приезжавшие к нему, разумеется, с мужьями, дамы ахали от восторга и удивления; экипаж у него был один из первых между всеми господами офицерами; жженку Хозаров умел варить классически и вообще с неподражаемым умением распоряжался приятельскими пирушками и всегда почти, по просьбе помещиков, устраивал у них балы, и балы выходили отличные. Две только слабости имел молодой человек: во-первых, он был очень влюбчив, так что не проходило месяца, чтобы он в кого-нибудь не влюбился, и влюблялся обыкновенно искренне, но только ненадолго; во-вторых, имел сильную наклонность и большую в то же время способность - брать взаймы деньги. Над первою его слабостью товарищи подтрунивали и называли его Сердечкиным, вторым же недостатком даже тяготились, особенно в последнее время, так как эта наклонность в нем со дня на день более и более развивалась. По выходе в отставку Хозаров года два жил в губернии и здесь успел заслужить то же реноме; но так как в небольших городах вообще любят делать из мухи слона и, по преимуществу, на недостатки человека смотрят сквозь увеличительное стекло, то и о поручике начали рассуждать таким образом: он человек ловкий, светский и даже, если вам угодно, ученый, но только мотыга, любит жить не по средствам, и что все свое состояньишко пропировал да пробарствовал, а теперь вот и ждет, не выпадет ли на его долю какой-нибудь дуры-невесты с тысячью душами, но таких будто нынче совсем и на свете нет. Конечно, читатель из одного того, что герой мой, наделенный по воле судеб таким прекрасным вкусом, проживал в нумерах Татьяны Ивановны, - из одного этого может уже заключить, что обстоятельства Хозарова были не совсем хороши; я же, с своей стороны, скажу, что обстоятельства его были никуда не годны. Имение его уже окончательно было продано, в Москву он приехал с двумя тысячами на ассигнации; но что значат эти деньги для человека со вкусом? Капля в море! В настоящее время Хозаров жил старым кредитом во всевозможных местах, где только ему верили. К Татьяне Ивановне он явился после не совсем приятной истории с m-r Шевалдышевым, у которого он первоначально стоял, и явился, как говорится, с форсом, а именно, в отличном пальто и с эффектною палкою, у которой на ручном конце красовалась позолоченная головка одного из греческих мудрецов. Первоначально он потребовал лучший нумер, раскритиковал его как следует, а потом, разговорившись с хозяйкою, нанял и в дальнейшем разговоре так очаровал Татьяну Ивановну, что она не только не попросила денег в задаток, но даже после, в продолжение трех месяцев, держала его без всякой уплаты и все-таки считала милашкою и даже передавала ему заимообразно рублей до ста ассигнациями из своих собственных денег. Любить его, несколько корыстно для самой себя, она не смела и подумать, но чувствовала к нему дружбу и гордилась этим. Милашка же, с своей стороны, высказывал сорокалетней девице самые задушевные свои тайны. Что касается до помещения Сергея Петровича, то и оно обнаруживало главные его наклонности, то есть представляло видимую замашку на франтовство, комфорт и опрятность; даже постель молодого человека, несмотря на утреннее время, представляла величайший порядок, который царствовал и во всем остальном убранстве комнаты: несколько гравюр, представляющих охоту, Тальму{14} в костюме Гамлета, арабскую лошадь, четырех дам, очень недурных собой, из коих под одной было написано: "весна", под другой: "лето", под третьей: "осень", под четвертой: "зима". Все они развешаны были совершенно симметрично. В углу стояло что-то вроде горки, в которую было вставлено несколько чубуков с трубками, в числе коих было до пяти черешневых с янтарными мундштуками. На столе, перед которым сидел Сергей Петрович, в старых, но все-таки вольтеровских креслах, были размещены тоже в величайшем порядке различные принадлежности мужского туалета: в средине стояло складное зеркало, с одной стороны коего помещалась щетка, с другой - гребенка; потом опять с одной стороны - помада в фарфоровой банке, с другой - фиксатуар в своей серебряной шкурке; около помады была склянка с о-де-колоном; около фиксатуара флакончик с духами, далее на столе лежал небольшой портфель, перед которым красовались две неразлучные подруги: чернильница с песочницей. По одну сторону портфеля лежал пресс-папье, изображающий легавую собаку, который придавливал какие-то бумаги; с другой стороны находился тоже пресс-папье с изображением кабаньей головы; под ним ничего уже не было, и он, видимо, поставлен был для симметрии. Много еще было других предметов, обличающих стремление к модному комфорту; так, например, по стене стоял турецкий диван, под ногами хозяина лежала медвежья шкура, и тому подобное.
  - Вы сегодня едете куда-нибудь? - спросила Татьяна Ивановна.
  - Не знаю еще, - отвечал Хозаров.
  - А вчера были там?
  - Был.
  - Ну, что?
  - Ничего хорошего; я недоволен вчерашним вечером.
  - Что такое?
  - Она не любит меня!
  - Ой, не говорите этого, Сергей Петрович, не говорите, ни за что не поверю: вы просто скрываете. Вы, мужчины, прескрытный народ в этих вещах.
  - Нет, вы выслушайте наперед и растолкуйте мне, как это понять? Приезжаю я, как вы знаете, в семь часов. В зале никого. Я прошел к Катерине Архиповне. Она сидит одна; разумеется, сажусь и начинаю рассказывать разные разности, как можно громче смеюсь, хохочу, - не тут-то было! Прошел целый час, наконец, являются две старшие дылды; а ее все-таки нет! Я просто думал, что больна; но сами согласитесь, не ехать же домой. Уселся с барышнями в карты; смеюсь, шучу, а внутри, знаете, так и кипит: ничего не помогает; проходит еще час, два - не является. Наконец, уж я не вытерпел. "Здорова ли, я говорю, Марья Антоновна?" И как бы вы думали, что мне ответили? "Кошку свою, говорят, сегодня целый вечер моет с мылом". Я чуть не лопнул от досады. Во-первых, это глупо, а во-вторых, неприлично. Хорошо, думаю, мадемуазель, я вам отплачу, и тотчас же начал говорить любезности Анете. Та, как водится, принялась закатывать свои оловянные глаза, и пошла писать... Вдруг является, немного, знаете, бледная, грустная, поклонилась и села около матери, почти напротив меня. Я ни слова и продолжаю любезничать с Анетой. Та совсем растаяла, только что не обнимает...
  - Послушайте, Сергей Петрович, - перебила Татьяна Ивановна, - вы ужасный человек. За что вы мучите этого ангела?
  - Помилуйте, Татьяна Ивановна, что вы говорите? Она меня мучит.
  - Нет, вы этого не говорите, - возразила хозяйка, - она, бедненькая, вероятно, это время мечтала о вас, а вы, злой человек, сейчас уж и стали заниматься с другой.
  - Но послушайте, Татьяна Ивановна: любя человека, разве вы в состоянии были бы в каких-нибудь трех шагах просидеть два часа и не выйти, и чем же в это время заниматься: дурацким мытьем какой-нибудь мерзкой кошки!
  - Конечно, я бы этого не в состоянии была сделать, потому что никогда кокетства не имела.
  - Вот видите, вы сами проговорились; стало быть, она только кокетничает со мной.
  - Этого не смейте при мне и говорить, Сергей Петрович! Она вас любит.
  - Да из чего вы видите?
  - Из всего; во-первых, вы говорите - она пришла немного бледная и потом села напротив, чтобы глядеть на вас.
  - Ну, нет... Таким образом перетолковывать можно все, - произнес Сергей Петрович, которому, впрочем, последние слова хозяйки, кажется, очень были приятны.
  - Послушайте, - начала Татьяна Ивановна, одушевившись. - Я любила одного человека... полюбила его с самого первого раза, как увидела. Он жил в одном со мною доме, и что же вы думаете? Я целую неделю не имела духу войти к нему в комнату.
  - Это о соседе вы говорите? - спросил с улыбкою Хозаров.
  - Ой, нет! О другом, - возразила, вспыхнув, Татьяна Ивановна.
  - Не может быть! Верно, о нем.
  - Нет, право, о другом; про этого только так говорят... Конечно, он ко мне неравнодушен, да нет, не по моему вкусу!
  - Все это прекрасно, Татьяна Ивановна, да мои-то дела плохи.
  - Вовсе не плохи. Головой моей отвечаю, что она вас любит и очень любит. Это ведь очень заметно: вот иногда придешь к ним; ну, разумеется, Катерина Архиповна сейчас спросит о вас, а она, миленькая этакая, как цветочек какой, тотчас и вспыхнет.
  - Вы когда к ним пойдете, Татьяна Ивановна? - спросил Хозаров.
  - Право, не знаю, Катерина Архиповна ужасно просит бывать у них почаще; сегодня думаю вечерком сходить, показать им одной моей знакомой продажную брошку; недавно еще подарена ей, да не нравится фасон.
  - А что, если б я попросил вас сделать для меня большое-пребольшое одолжение?
  - Что такое?
  - Вот дело в чем: надобно же узнать решительно, любит ли она меня или нет?
  - Объяснитесь.
  - Объясниться я не могу, потому что мне решительно не удается говорить с ней. Эти две старшие дуры, Пашет и Анет, просто атакуют меня, и я вот что выдумал: недели две тому назад она спросила меня, чем я занимаюсь дома. Я говорю, что дневник писал. Она, знаете, немного сконфузившись, вдруг начала меня просить, чтобы я его показал ей; я обещался; дневника, впрочем, у меня никакого не бывало никогда; однако, придя домой, засел и накатал за целые полгода; теперь только надобно передать. Возьмитесь-ка, передайте.
  - А что вы в дневнике написали?
  - Ничего особенного. Пишу, как я увидел ее, полюбил, записаны все ее слова.
  - Ведь вы этак ее, Сергей Петрович, совсем погубите! - возразила Татьяна Ивановна. - Это ужасно для девушки получить такое письмо, особенно от человека, которого любит!
  - Это не письмо, а дневник; тут она нигде прямо не называется.
  - Догадается, Сергей Петрович, сейчас догадается.
  - Конечно, догадается. Для того и написано, чтоб догадалась. Сделайте одолжение, Татьяна Ивановна, передайте.
  - Ох, Сергей Петрович, в грех вы меня вводите.
  - Не в грех, почтеннейшая, а в доброе дело, - возразил Хозаров.
  - Конечно, про вас я не могу ничего сказать, - отвечала хозяйка, - вы имеете благородные намерения, а другие мужчины, ах! Как они бедных женщин жестоко обманывают.
  Сергей Петрович между тем бережно поднял пресс-папье, изображающий легавую собаку, и, вынув из-под него чисто переписанную тетрадку, начал ее перелистывать.
  - Почитайте, пожалуйста, Сергей Петрович, что вы тут написали.
  - Нельзя, Татьяна Ивановна, тайна.
  - Вот прекрасно! Да разве у вас может быть от меня тайна? Не пойду же, когда вы так поступаете.
  - Ну, слушайте. Вот, например, начало: "Первого января я увидел в собрании одну девушку, в белом платье, с голубым поясом и с незабудками на голове".
  - Это она самая; я ее видела в этом платье; еще, кажется, подол воланами отделан.
  - Может быть; но слушайте: "Она меня так поразила, что я сбился с такта, танцуя с нею вальс, и, совершенно растерявшись, позвал ее на кадриль. Ах, как она прекрасно танцует, с какою легкостью, с какою грациею... Я заговорил с нею по-французски; она знает этот язык в совершенстве. Я целую ночь не спал и все мечтал о ней. Дня через три я ее видел у С... и опять танцевал с нею. Она сказала, что со мною очень ловко вальсировать. Что значат эти слова? Что хотела она этим сказать?.." Ну, довольно.
  - Ах, какой вы плут! Вы просто обольститель! Почитайте, батюшка, почитайте еще.
  - Да что вам любопытного?
  - Почитайте, пожалуйста! Я очень люблю, как про любовь этак пишут.
  - Ну, вот вам еще одно место: "Сегодня ночью я видел сон; я видел, будто она явилась ко мне и подала мне свою лилейную ручку; я схватил эту ручку, покрыл миллионами пламенных поцелуев и вдруг проснулся. О! Если бы, - сказал я сам с собою, - я вместе с Грибоедовым мог произнести: сон в руку! Я проснулся с растерзанным сердцем и написал стихи. Вот они:
  
   Прощай, мой ангел светлоокой!
  
   Мне не любить, не обнимать
  
   Твой гибкий стан во тьме глубокой,
  
   С тобой мне счастья не видать.
  
   Я знаю, ты любить умеешь,
  
   Но не полюбишь ты меня,
  
   Мечту иную ты лелеешь;
  
   Но буду помнить я тебя.
  
   Ты мне явилась, как виденье,
  
   Как светозарный херувим,
  
   Но то прошло, как сновиденье,
  
   И снова я теперь один.
  - Прекрасно! Бесподобно! - крикнула Татьяна Ивановна. - Батюшка Сергей Петрович, спишите мне эти стишки!
  - После, Татьяна Ивановна, после; я наизусть их знаю.
  - Ну, что после, напишите теперь.
  - Право, после, теперь лучше потолкуем о деле. Я запечатаю вам в пакет; вы поедете, хоть часу в седьмом, сегодня; ну, сначала обыкновенно посидите с Катериной Архиповной, а тут и ступайте наверх - к барышням. Она, может быть, сидит там одна, старшие все больше внизу.
  - Это можно; я у них по всем комнатам вхожа; они меня, признаться, с первого раза, как вы меня отрекомендовали, очень хорошо приняли. Будто сначала выйду в девичью, а там и пройду наверх.
  - И прекрасно! Только что вы скажете? Как отдадите?
  - Да что сказать? Скажу: от Сергея Петровича дневник, который вы просили. Не беспокойтесь, поймет...
  - Конечно, поймет. Чудесно, почтеннейшая! Дайте вашу ручку, - сказал Сергей Петрович и крепко сжал руку друга-хозяйки.
  - Только какой вы для женщин опасный человек, - сказала Татьяна Ивановна после нескольких минут размышления, - из молодых, да ранний.
  - А что? - спросил с довольною улыбкою постоялец.
  - Да так. Вы можете просто женщину очаровать, погубить.
  - Мясник, Татьяна Ивановна, пришел, - сказала Марфа, входя в комнату.
  - Ах, батюшки! Как я с вами заболталась! Прощайте, я было за деньгами к вам приходила.
  - Нет, почтеннейшая, ей-богу, нет.
  - Ну нет, так и нет; пакет ваш теперь отдадите?
  - Через час пришлю.
  - Ну, хорошо, прощайте.
  Выйдя от Хозарова, Татьяна Ивановна остановилась перед нумером скрытного милашки и несколько времени пробыла в раздумье; потом, как бы не выдержав, приотворила немного дверь.
  - Придете обедать? - сказала она каким-то чересчур нежным голосом.
  - Нет, - отвечал голос изнутри.
  - Почему же?
  - Ноты пишу.
  - Ну вот уж с этими нотами! А чай придете пить?
  - Нет, пришлите водки.
  Татьяна Ивановна затворила дверь, вздохнула и прошла к себе, велев, впрочем, попавшейся навстречу Марфе отнести во второй нумер водки.
  Сергей Петрович, оставшись один, принялся писать к приятелю письмо, которое отчасти познакомит нас с обстоятельствами настоящего повествования и отчасти послужит доказательством того, что герой мой владел пером, и пером прекрасным. Письмо его было таково:
  
  
  "Любезный друг, товарищ дня и ночи!
  Я уведомлял тебя, что еду в Москву определяться в статскую службу; но теперь я тебе скажу философскую истину: человек предполагает, а бог располагает; капризная фортуна моя повернула колесо иначе; вместо службы, кажется, выходит, что я женюсь, и женюсь, конечно, как благородный человек, по страсти. Представь себе, mon cher*, невинное существо в девятнадцать лет, розовое, свежее, - одним словом, чудная майская роза; сношения наши весьма интересны: со мною, можно сказать, случился роман на большой дороге. Прошедшего года, в этой дурацкой провинции, в которой я имел глупость прожить около двух лет, я раз на бале встретил молоденькую девушку. Просто чудо, mon cher, как она меня поразила! В ней было что-то непохожее на других, что-то восточное, какая-то грезовская головка. Я с нею протанцевал несколько кадрилей и тут убедился, что она необыкновенно милое, резвое дитя, которое может нашего брата, ветерана, одушевить, завлечь, одним словом, унести на седьмое небо; однако тем и кончилось. Поехав в Москву из деревни, на станции съезжаюсь я с одним барином; слово за слово, вижу, что человек необыкновенно добродушный и даже простой; с первого же слова начал мне рассказывать, что семейство свое он проводил в Москву, что у него жена, три дочери, из коих младшая красавица, которой двоюродная бабушка отдала в приданое подмосковную в триста душ, и знаешь что, mon cher, как узнал я после по разговорам, эта младшая красавица - именно моя грезовская головка! Я не мог удержаться и тогда же подумал: "О, судьба, судьба! Видно, от тебя нигде не уйдешь". Он снабдил меня письмом к его семейству, с которым я теперь уже и сошелся по-дружески, познакомясь вместе с тем и со всем их кружком. Дела идут недурно; одно только меня немного смущает, что у них каждый день присутствует какой-то жирный барин, Рожнов; потому что кто его знает, с какими он тут бывает намерениями, а лицо весьма подозрительное и неприятное.
  ______________
  * дорогой мой (франц.).
  Так-то, mon cher, я женюсь, и непременно женюсь! Да, мой друг, я теперь убедился, что наша прошлая жизнь - все пустяки! На что мы, холостяки, похожи? Грязь, грязь - и больше ничего! Нет ни одного отрадного явления, нет человека, с кем бы разделить чувства. Такое ли счастье человека, который сидит в прекрасном кабинете, сладко полудремлет, близ него милое, прелестное существо - вот это жизнь! Кроме сих и оных моих делишек, я здесь в порядочном кругу; особенно один дом Мамиловых. Представь себе, аристократический тон во всем: муж - страшный богач, более полугода живет в южных губерниях и занимается торговыми операциями, жена - красавица и, говорят, удивительная фантазерка и философка. Теперь я с ними еще не так короток, но, однако, очень дорожу их знакомством и постараюсь сблизиться.
  Прими уверение в совершенном моем почтении и преданности, с коими и остаюсь покорный к услугам
  
  
  
  
  
  
  
  
   Хозаров".

    II

  В зале, о которой упоминал Хозаров, за большим круглым столом, где помещался самовар с его принадлежностями, сидели Катерина Архиповна и ее семейство, то есть: Пашет, Анет и Машет. Впрочем, в среде этого семейства помещалось новое лицо, какой-то необыкновенно высокий мужчина, который, конечно, кинулся бы вам в глаза по своему огромному носу, клыкообразным зубам и большим серым, навыкате и вместе с тем ничего не выражающим глазам. По загорелому его лицу нетрудно было догадаться, что он недавно с дороги. Это подтверждалось и тем, что в комнате было расставлено несколько дорожных вещей. Катерина Архиповна, дама лет около пятидесяти, черноволосая, немного сердитая на вид и с довольно крупными чертами лица, была, кажется, в весьма дурном расположении духа. Две старшие дочери, Пашет и Анет, представляли резкое сходство с высоким мужчиной как по высокому росту, так и по клыкообразным зубам, с тою только разницею, что глаза у Пашет были, как и у маменьки, - сухие и черные; глаза же Анет, серые и навыкате, были самый точный образец глаз папеньки (читатель, вероятно, уж догадался, что высокий господин был супруг Катерины Архиповны); но третья дочь, Машет, была совершенно другой наружности. Это была небольшого роста брюнетка с выразительными чертами лица, с роскошными волосами, убранными для вящего очарования a l'enfant*, с черными и живыми глазами и с веселой улыбкой.
  ______________
  * по-детски (франц.).
  При внимательном, впрочем, наблюдении в девушке можно было заметить сходство с матерью, замаскированное, конечно, молодостью, здоров

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 244 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа