Главная » Книги

Мстиславский Сергей Дмитриевич - Грач - птица весенняя, Страница 2

Мстиславский Сергей Дмитриевич - Грач - птица весенняя


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

   - Она стояла вон там,-показал рыжий на двери в буфет первого класса.-Я сразу обратил внимание. потому что у нее лицо было как в маске - такая была на ней густая вуаль. Он подошел, она приподняла вуаль, и они вошли вместе.
   Инспектор не дослушал-он быстро зашагал к дверям. Мальчики молча смотрели вслед. Рыжий презрительно толкнул плечом белобрысого:
   - А ты... хорош! Чуть было не распустил язык... Сразу же видно - шпион. Он его ловил.
   Полнощекий спросил потупясь:
   - Ты думаешь, он - как Дубровский или как те, что царя убили?
   - Молчи!-прошипел рыжий.-За такие слова знаешь что...
   - Пойдемте!-заторопился белобрысый.-Он же увидит в буфете, что никого нет и значит Вася налгал. Нас всех заберут тогда в тюрьму.
   - Ты трус и дурак,- скривился брезгливо рыжий.- Почем он может знать, был он там или нет? И даже если... Как он докажет, что я ему говорил?.. Мы же все скажем вместе, что он врет и мы его в глаза не видали. Нас тут пятнадцать-разве нас можно переспорить!
   - Это верно. Он не докажет.
   - А уходить нельзя,-продолжал рыжий.-Я все-таки думаю, что он в поезде: больше ему некуда было спрятаться. И этот, в фуражке, пожалуй, опять попробует за ним увязаться. Мы не должны его пустить.
   Белобрысый покачал головой и оглянулся на вокзал опасливо:
   - Легко сказать-не пустить! Не будешь же ты с ним драться.
   - Буду!-топнул ногою рыжий.-Если придется... Потому что я тоже придумал фокус, ребята. Слушайте!
   Гимназисты сбилось в кучу, и рыжий сказал шепотом, осматриваясь, не слушает ли кто посторонний:
   - Если он сунется к вагонам, я крикну: "Вор!"- и все вы бросайтесь к нему, окружите, кричите... Володя, возьми на всякий случай мой кошелек... Я буду доказывать, что он украл у меня все деньги, какие были.
   - Ну кто поверит?.. У него ж, наверно, бумага есть от полиции. Он докажет.
   - Пока будет доказывать, поезд уйдет. Уже второй звонок был... Вот-третий... Следите: не идет?
   Инспектор не вышел. Гимназисты жадно заглядывали в мелькавшие мимо них всё скорее и скорее окна вагонов: не покажется ли в котором-нибудь молодое бородатое, ясноглазое, смеющееся лицо...
   Но Василий, конечно, не показался. Он лежал на багажной полке в третьем ярусе, глубоко закатившись, так что увидеть его можно было, только поднявшись на вторую полку. И даже чемоданы, выставленные ребром, с налепленными на них безобразными, грязными бумажными наклейками, которых не было до Вильны, никто, самый зоркий инспектор, не признал бы за те, что поймал в потайной фотографический аппарат свой на виленской платформе "инспектор".
   Второй билет-до Москвы-пригодился, иначе б в вагон не пройти: при входе проверка особо строгая. А теперь можно спать спокойно до самой белокаменной: так зовут Москву коренные москвичи, гордые своим городом.
  

Глава VII

МЕДВЕДЬ В САРАФАНЕ

   Пассажирский разговор в местном, пригородном поезде за Москвою был поэтому особенным: о чем ни заговорят, о чем ни заспорят-через несколько слов обязательно скажет каждый гордо:
   - А у нас в Москве...
   И какой бы ни был яростный спор, все кивнут, улыбнутся и сразу станут друзьями: все ж свои люди-москвичи.
   Все ли?
   Спорят-то не все: кое-кто и помалкивает. Вот, к примеру, тот, ясноглазый, высокий, с бородкой; ежели присмотреться хорошенечко, отметинка-шрам на носу. Этот рта не раскрыл, даже когда завязался самый горячий разговор по поводу бумажек, найденных на лавках в вагоне.
   Бумажки были печатные, но явно секретные, подметные, потому что на них не было, как полагается на каждом объявлении, печатного разрешения полиции. Да и говорилось в них о том, как рабочие Обуховского казенного завода в Питере в прошлом году весною проводили забастовку, прогнали камнями полицию и оказали войскам сопротивление. И хотя войска в конце концов одолели, и участников выступления царское правительство отдало под суд, но события обуховские доказали, что с царской опричниной можно с успехом померяться силой даже в открытом бою; рабочая партия призывает поэтому рабочих во всех случаях стойко стоять за свои права, по примеру обуховцев.
   По верхнему краю листка напечатано было курсивом:

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

   а в конце стояла подпись:

МОСКОВСКИЙ КОМИТЕТ РОССИЙСКОЙ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РАБОЧЕЙ ПАРТИИ

   Из-за подписи главным образом и шел спор. Что такое пролетарий и социал-демократ-никто из споривших объяснить толком не мог. Но листок все-таки явно был крамольным, и потому в подлинность подписи на нем никто не хотел верить. Ну, в Питере фабричные бунтуют - это куда ни шло,- но чтобы у нас, в Москве... Недаром в ней церквей сорок сороков. О крамоле здесь не слыхать: ни в городе самом, ни в подмосковном районе текстильном, сквозь который тянется сейчас потихонечку поезд. Была, правда, на Морозовской мануфактуре стачка, да ка-акая... но было это в 1885 году, а нынче- 1902 год, январь.
   - Листки-то на ткачей рассчитаны, не иначе. День нынче воскресный, базарный. В Орехово на базар народ за покупками едет. Вот они и насовали по вагонам.
   "Они"! А кто "они"-так никто и не ответил. Кто его знает, что такие слова значат: пролетарий, социал-демократ?
   Неудивительно, что не знали этого спорящие: это были лавочники, ехавшие в Орехово на базар закупать товары. Но удивительно, что не знали таких слов ни рабочие, сидевшие рядом и слушавшие молча, пряча губы в густые, спутанные бороды свои, ни тот, образованного вида, ясноглазый. Его прямо спросили, но он только головой покачал. Впрочем, он не дождался конца спора, так как вышел на промежуточной остановке, захватив большой черный, с блестящей оковкой, не русской работы чемодан.
   Опять грязный, загаженный полустанок, ветхая, в проломах и провалах, деревянная платформа. И рвет морозный, свежий, бодрящий воздух визгливый и радостный частый колокольный звон.
   Воскресенье. Базар и здесь.
   Визгливо и радостно бил уже с утра нетрезвой рукой в медные колокола-перезвоном-плешивый пономарь, в сладком предвкушении предстоящего дележа церковного сбора: много набрал клир за отошедшую только что обедню. Церковка здесь бедная, потому что и весь-то фабричный городок-только слава, что город, а на деле-лачуга к лачуге, плетень к плетню. Камнем замощена всего одна улица, а на других-по весне и по осени-ни в сапогах не пройти, ни в калошах. Но в субботние и воскресные, праздничные и предпраздничные дни всегда полным-полна церковка. А сегодня-особенно. И с особым усердием клали ткачи и ткачихи трудовые свои семишники и даже пятаки на посеребренное блюдо, с которым обходил прихожан церковный староста, купец из именитых, с золотою медалью на шее. Клали с особым усердием потому, что день сегодня особенный: после обедни приказано всем собраться на фабричном дворе - зачем-то хозяин потребовал. Сам приедет, из Москвы, и сам будет с рабочими говорить. Стало быть, дело важное, первостепенное какое-то дело, потому что по пустякам не станет его степенство себя беспокоить. Для обычных дел управляющий есть на фабрике.
   Фабрика от городка неподалеку: двух верст не будет. За высокой оградой, крепкой, каменной - крепостной, тюремной - кладки, у самых ворот железных, сейчас широко распахнутых (толпой валит на фабричный двор народ), упирается золотым венчиком в снежное, серое небо большая икона Сергия Радонежского. Старец суровый, седобородый, борода до самой земли; не то благословением, не то угрозою сложены темные, коричневой краской крашенные пальцы вознесенной руки.
   Теплится перед иконой в тусклом, давно не мытом и не чищенном фонаре день и ночь горящая лампада. И под нею ржавой цепью прикручена железная кружка-для доброхотных пожертвований.
   Над воротами - надпись славянской причудливой вязью на сквозной, ажуром, вывеске:

Мануфактура

потомственного почетного гражданина СЕРГЕЯ ПОРФИРЬЕВИЧА ПРОШИНА

   А повыше, над вязью,- фабричная марка, не только в империи известная, но и за границею, в Персии:

МЕДВЕДЬ В САРАФАНЕ

   На вывеске-Сергей, и на иконе Сергей. В честь Радонежского святого, от которого пошла Троице-Сергиева лавра, крестил сына Порфирий Прошин, гильдейский купец. Так-то удобнее: икона у самой стены; в воротах уже, под медведем, приходится рабочему скидывать шапку для "крестного знамения".
   Как всегда, так и сегодня: скидывают шапки в воротах, крестятся, тянутся непрерывной вереницей. Рабочих у Прошина-без малого полторы тысячи. На дворе уже черным-черно от народа, а всё идут и идут.
   Через двор, осторожно, обходя толпящиеся кучки, вежливо раскланиваясь со встречными, прошагал к воротам, на выход, невысокий, худощавый, скромно, но добротно одетый человек с пачкой синих "дел" и большими счетами под мышкой. Вид у него был унылый.
   Кто-то окликнул вдогонку:
   - Господин бухгалтер! Густылев! Иван Ефимович!
   Иван Ефимович не обернулся: он сделал вид, что не слышит. Вышел на шоссе, свернул влево, вдоль высокой чугунной решетки-ограды. И тотчас дорогу ему заступила подошедшая торопливо девушка в короткой шубейке, в теплом ковровом темном платке.
   - В чем дело, Иван Ефимович? Почему рабочих собрали?
   Бухгалтер не без удовольствия посмотрел на разрумянившееся от мороза и волнения красивое девичье лицо и пожал плечами:
   - Вполне точно не смогу сказать. Но, по-видимому, дело идет о снижении платы. У Коншиных и Морозовых уже снизили - очевидно, и Прошин снизит.
   - Снизит! - гневно воскликнула девушка.- Куда же еще снижать? И так люди еле перебиваются, впроголодь.
   Иван Ефимович опять пожал плечами:
   - Трудно, конечно. Потому, наверно, он сам и приезжает. На отеческое внушение рассчитывает...
   Девушка перебила:
   - А мы?
   - Что "мы"? - Бухгалтер насупился.- Кстати: я нахожу не слишком удобным так вот, на самом виду и юру, разговаривать. Неконспиративно.
   - Э, вздор какой!-Девушка досадливо отмахнулась.- Бухгалтер фабрики и учительница школы в такой дыре, как здесь, разве могут быть незнакомы? Удивительное дело, что мы разговариваем... "на юру"! - поддразнила она брезгливо.- Мы даже влюблены может быть друг в друга, какое кому дело. Конспирация!..
   Бухгалтер покраснел и засопел обидчиво. Он хотел сказать что-то, но девушка перебила опять:
   - Я спрашиваю: если вы предполагаете, что фабрикант задумал сбить еще плату, отчего вы нас не собрали?.. Ведь надо же организовать отпор.
   Бухгалтер оглянулся по сторонам тревожно. Нет никого поблизости. Никто не слышит. Он скривил губы недоброй усмешкой:
   - Отпор? С здешним народом? Что, вы не знаете здешних, Ирина Дмитриевна? Это вам не обуховцы. Только звание, что рабочие: из десяти девять и посейчас с деревней связаны крепче всякого мужика, даром что иные третьим поколением у Прошина работают. Разве их раскачаешь?
   - Они голодают,- повторила Ирина.- Я была позавчера в фабричных казармах, у семейных. Дети - без слез смотреть нельзя, личики восковые у всех... краше в гроб кладут. Половину ребят на пол спустить нельзя - обуви нет. Так и сидят... лежат - в духоте, без воздуха. Если отцам еще хоть копейку сбросят...
   - Выдержат,- холодно и резко сказал Густылев и поднял воротник пальто.- Человек... вы себе представить не можете, до чего это выносливое существо человек. Если бы не так, на свете бы не было ни одной живой души.
   Он дотронулся до шапки и двинулся дальше. Но девушка остановила его:
   - Нет, постойте! Нельзя же так... Что ж мы... так и вправду будем... сложа руки? Вы организатором партийным считаетесь... Да не шарахайтесь, никто тут не слушает, никому до вас дела нет!.. Вы обязаны были принять меры.
   - Какие прикажете? - Густылев устало повел плечом и поправил сползавшие из-под руки счеты и "дела".- И с кем прикажете? С вашим кружком самообразования... точнее сказать - с вашим кружочком самообразования, потому что и сам он маленький и люди в нем маленькие?.. Или с анархиствующими молодцами вроде Василия Миленкина?.. Или с пресловутым вашим Козубой, вожаком здешнего народа?..
   - Как вы можете так разговаривать!-Девушка блеснула глазами.-Козуба действительно первый среди рабочих человек. Если бы у вас был такой авторитет, как у него, вы могли бы поднять фабрику одним единственным словом. А вы не сумели. Он не только вне организации, но даже...- Она прикусила губу.
   Густылев усмехнулся:
   - Скажите прямо: был бы врагом социал-демократии, если бы имел дело только со мной и не было бы в организации товарища Ирины. Ну что ж! Честь и место... Вот и он сам... со своими приспешниками.
   Он кивнул в сторону ворот, к которым подходила группа рабочих, теснившихся в жарком разговоре к шедшему впереди немолодому, седоватому уже, коренастому человеку, поджал губы и быстро пошел вдоль ограды, в направлении к фабричному поселку.
   Седоватый дружески махнул рукой Ирине:
   - Доброго здоровья, учительша!.. Дела-то какие, слышала?
   - Здравствуй, Козуба!
   Они сошлись, крепко пожали друг другу руки. Козуба продолжал, весело и грозно усмехаясь глазами из-под густых насупленных бровей:
   - Приказал собраться хозяин-то. Не иначе как пакость какую задумал. Василий, видишь ты, предлагает: ежели нажим - заарестовать купца. На питерский манер. Читала листовку об обуховских? Хороша! Не Густылев писал, видать...
   Кругом засмеялись. Василий, молодой совсем еще парень, в картузе и курточке, длинноногий, нескладный, подтвердил:
   - А почему не арестовать? Обуховцы что!.. А я вот читал...
   Его перебили:
   - Мастер идет. Гайда, ребята, в сторонку - от греха подальше.
   Они отошли. Из ворот действительно вышел мастер, в богатой шубе, в каракулевой высокой шапке. С ним рядом, забегая сбочку, семеня, шаркая почтительно опорками по снегу,- низколобый, рукастый, как обезьяна, рабочий.
   - Петр Иваныч, христом-богом прошу, замолвите словечко хозяину... Вам же человека вознести - один раз плюнуть, ей же бог!
   Чуть шевельнул бритой дородной щекой мастер. Рукастый продолжал вдохновенно:
   - Петр Иваныч, заставьте бога по гроб жизни молить! Чтоб меня - хожалым. Как бог свят, заслужу... Так и скажите его высокостепенству: ежели Михальчука хожалым - будет на фабрике порядок. Что ж мне эдак-то, по своей способности, у станка пропадать? У станка, видишь ты, баба - и та, ежели допустить, управляется. Еще раз прошу, Петр Иваныч, а!
   Мастер кивнул равнодушно и лениво:
   - Да ладно, скажу... А пристав, к слову, о тебе откуда знает?
   Михальчук оскалился радостно:
   - Гы-ы-ы... Говорил вам обо мне, стало быть, пристав-то?.. Как же! Я к нему тут кое по каким делам забегал... Забочусь, Петр Иваныч, о государственном...
   Мастер покосился назад, на двор:
   - Смотри, однако, чтобы чисто. Рабочие прознают - как бы ребра не поломали. Возись тогда с тобой...
   - Что вы! - подхватил Михальчук и снял зачем-то обеими своими тяжелыми и длинными руками картуз.- Что я, обращения не понимаю? Сам себе враг?
   Мастер протянул руку и поймал за ухо вертевшегося у ворот мальчонку:
   - На перекресток ступай, оголец! Во-он туда... За углом стань. Как хозяйскую упряжку завидишь, гони сюда духом, оповести. Да не прозевай смотри! Тут до поворота-два шага: честью встретить не поспеем.
   Михальчук почтительно показал в глубь двора, за кирпичные насупленные корпуса:
   - Хозяин же всегда по той дороге.
   - Там махальные давно стоят,- сказал мастер.- А здесь я так, на крайний случай...
  
   - Крестный! Петр Иваныч! Почтеннейший!
   С гармоникой через плечо, оборванный, в пробитых валенках, подходил к воротам, гогоча, парень. Мастер, завидя его, круто повернул прочь.
   - Постой, погоди... Ты ж меня крестила жизнь вечную, тар-раканья душа!.. С фабрики согнал... Сорок копеек в конечный расчет - и те зажулил, собачья лопатка!
   Но мастер был уже далеко. Под охраной Михальчука, не отстававшего ни на пядь, он шагал к главному зданию, к высокому крыльцу, на котором постлан был ковер, расставлены кресла. "Лобное место". Отсюда объявляется купеческая, хозяйская воля.
   Парень с гармоникой улюлюкнул вслед и пошел к группе Козубы, снимая затасканную, засаленную, рваную шапчонку.
   Ирина покачала укоризненно головой:
   - Опять пьян, Матвей!
   - Обязательно,-ответил с полным убеждением гармонист.-А и сама скажи: ежели человека жизни решили, к работе не допускают, что еще человеку рабочему делать, как не пить? - Он подмигнул на гудящий народом двор:-Это что ж? Против хозяина, Сергей Порфирыча, что ли, воевать собрались?
   - Воевать?-медленно проговорила, пристально глядя на толпу, Ирина.- Если бы да воевать!
   - А что? За чем дело стало?
   Матвей выставил ногу рваным носком вверх, качнул гармонику к рукам и взял аккорд, зловещий и призывный.
   - Поддать ткачам жару? Под песню всяк в драку полезет!
   - Морозовскую! - крикнул Василий.- Про стачку морозовскую...- И, готовясь запеть, сбил круче картуз на ухо.
   Матвей, качая прорванным носком, заиграл камаринскую и затянул простуженным, но далеко слышным голосом:
  
   Э-э-эх, и прост же ты, рабочий человек!
   На богатых гнешь ты спину целый век.
   У Морозова у Саввушки завод,
   Обирают там без жалости народ.
   Все рабочие в убогости,
   А на них большие строгости...
   На голос, на звук гармоники, по-особому как-то гудевшей басами на январском морозе, рабочие потянулись к воротам поближе. Еще круче наддал Матвей:
   Служим потом, служим кровию
   Мы купецкому сословию,
   А уж эти-то купцы, купцы, купцы -
   Обиратели они и подлецы...
  
   Василий подхватил; загорланил, придерживаясь за его плечо, сосед-высокий парень в отставной солдатской, гренадерской бескозырке без кокарды; вступили еще два-три...
  
   На купце стоит теперича земля,
   Нету силы против батюшки-рубля.
   Э-эх, ребятушки фабричные,
   К обирательству привычные!
   Вы найдите-ка управушку
   На Морозова на Саввушку...
  
   Толпа у ворот густела. Но она стояла тихо и хмуро, молча сжимаясь, плечо к плечу - женщины, старики, мужчины. Только кое-где в рядах отзывались на запев молодые, задорные голоса. Матвей оборвал, как начал, зло и резко:
   - Найдешь с такими!.. У, мужичье постылое!
   Сплюнул, повернулся и пошел не оглядываясь. У Ирины темным гневом вспыхнули глаза: чуть не крикнула вдогонку: "К Густылеву зайди... побратайтесь! С разных ног сапоги, а пара".
   - Едет!
   Крик с перекрестка - мальчишеский, дикий, истошный - эхом отдался в толпе.
   - Сам едет!
   Заметался по двору Михальчук. От крыльца побежал, придерживая полы богатой своей шубы, мастер. Волной хлынула к воротам, толкаясь, толпа. Рабочий в гренадерской фуражке, весело ежась, заскочил вперед, махнул жилистой и тощей рукой:
   - Ребята! Стройся! Встречай начальство по-уставному: почетный караул называется.
   - Чем встречать? - отозвался задорный голос.- Штыков нету.
   "Гренадер" указал на сваленные грудой у стены - после сегодняшней дворовой парадной уборки - лопаты и метлы:
   - В ружье!
   Молодежь ринулась с гоготом, смяв вывернувшегося было навстречу им, на оборону хозяйского склада, Михальчука.
   Михальчук визжал, растопырив руки, как наседка крылья над цыплячьим выводком:
   - Тар-рас! Тар-рас! Что делаете?.. Брось!.. Брось, Родионов, я говорю!..
   Но лопаты и метлы пошли уже по рукам, парни выбегали на дорогу, торопливо строясь в шеренгу. Неистово махал рукавицей с перекрестка, приседая и крутясь от чрезвычайного волнения, шустрый мальчонка - махальный.
   - Равняйсь! - "Гренадер" Тарас совсем вошел в азарт.-Перенимай живо, ребята: на-краул вот как держат.- Он лихо взмахнул лопату солдатским, артикульным приемом.- Повтори... Правильно! А ну еще! Ать, два... Правильно... Отставить!.. Как подъедет,-он дернул грудью вперед,-во фрунт!.. Эх, Матвей ушел! Музыку бы... "Как мыши кота хоронили".
   Мальчонка на углу махнул еще раз, высунул язык и побежал опрометью прочь от фабрики. Из-за будки, торчавшей на самом завороте дороги, показалась лошадиная морда.
   "Гренадер" заорал по-офицерски:
   - Смир-рна! На-кра-ул!
   Лопаты взметнулись. И тотчас же опустились вразнобой. Вместо призового орловского, серого в яблоках, хозяйского рысака, с кучером - толстенным, в три обхвата, в бобровой шапке с парчовым верхом, шарахнулась с углового ухаба понурая извозчичья клячонка. Извозчик-бочком на облучке, в потертом армячишке, и за спиной у него-молодое, удивленное нежданной шумной встречей лицо седока под мягкой шляпой.
   Извозчик проехал, свернул за угол, к поселку.
   "Гренадер" выругался сумрачно, погрозил кулаком в сторону, куда убежал мальчуган:
   - Ах, постреленок, язви его душу!.. Махальный называется! Под какой конфуз подвел перед сторонним человеком... Ну, погоди, попадись!..
   Василий заступился:
   - Не в адрес пишешь, Тарас. Как говорится: кто правого винит, тот сам себя язвит. Мальчонка при чем? Он же не тобой, - мастером ставлен. Под мастера и ход. У Петра Ивановича небось и сейчас еще душа из пяток не выбралась...
   Частым боем зазвонил у крыльца, в глубине двора, колокол. Толпа обернула головы и ахнула в голос:
   - Хозяин!
  

Глава VIII

ЕГО ВЫСОКОСТЕПЕНСТВО

   И впрямь: хозяин.
   Он стоял на каменном помосте крыльца, на дорогом персидском ковре, оглаживая выпростанную поверх енотовой шубы седую бороду, кивая приветно, но степенно на поклоны рабочих, поспешно снимавших картузы с лохматых голов. Рядом с ним, в шинельке с красными отворотами и золотыми погонами, с багровым лицом, переминался с ноги на ногу генерал. А позади, отступя, толпились, стараясь занять как можно меньше места, управляющий, мастер, становой пристав, еще какие-то форменные, в шинелях, при шашках и кобурах, казенные люди.
   Василий даже присвистнул:
   - Эн-на! Самого губернатора приволок благодетель-то наш! Будет, стало быть, дело... Эдакие иконы чудотворные только в престольный праздник подымают... да еще на войну разве, на большое убийство...
   Запыхавшись, юркнул с дороги мальчишка. Тот самый, что знак давал. И шепотом ближнему:
   - Казаки едут!
   "Гренадер" ухватил на ходу мальчишку:
   - Опять врешь? Голову оторву!
   - Разрази меня бог! Глянь за ворота: видно.
   Но и глядеть не пришлось: только прислушались, сразу же слышен стал мягкий стук неторопливых копыт по рыхлому снегу боковой, непроезжей дороги, перезвон бунчука, стук медных тарелок, залихватская, заливистая казачья песня.
   - Эх, глотки луженые! Опричнина!
   Сотня поравнялась с воротами. Два офицера, трубач, песенники. Еще офицер с фланга сотни, кивающей чубами из-под уральских - мохнатых, огромных - папах. Косят казаки глаза на рабочих. Качаются за спиною винтовки, позванивают шашки о стремена, играют в пальцах ременные нагайки.
   Гарцуя, горяча коней, казаки - шеренга за шеренгой - заворачивали за угол. Не иначе как к тем воротам, что на заднем дворе.
   Козуба, щурясь, словно под ветром, смотрел им вслед.
   - Так, так...- проговорил он медленно.- Где губернатор, там и казачки; где казачки, там и плеточки. Хорошо еще, ребятки, мы по-зимнему-в тулупчиках да шубейках. Ежели по случаю и смажут, не столь обиду почуешь.
   Опять прозвонил под старательной, торопливой холопской рукой фабричный колокол. Фабрикант снял меховую шапку и перекрестился. По молитвенному этому знаку, не обнажив головы, помотал крестным знамением себя по животу губернатор, закрестились позади него мундирные, и в толпе, запрудившей двор, опять поснимали шапки, закивали поясными, истовыми поклонами бабьи головные платки.
   "Гренадер" положил крест, выворачивая фигурно руку, и подмигнул Василию:
   - Я креститься: что не спится? Погляжу - ан не ужинавши лежу. А ты что не молишься? Еще кабы один спас, а то весь иконостас... Забыл, что ли, как крест кладут?
   Василий ответил прибауткой на прибаутку:
   - И того не помню, как поп крестил, а как родился - совсем позабыл.
   На шутку - шуткой. Но глаза у Василия были острые и беспокойные, он не сводил их со старика Прошина, хозяина.
   - Православные! - Голос купца был тих, говорил он будто у себя в столовой, за самоваром, ничуть не напрягаясь, но слова доходили до самых дальних закраин двора: такая налегла на толпу жуткая, темная, мерзлая тишина.- С недоброю я нынче к вам вестью. Не знаю уж, как и сказать. И слова такого на языке нашем, богоданном, святоотческом, нет,- немецким словом говорить приходится, как не было еще у нас такой на людей напасти. Настал на Руси, попущением божиим, кризис.- Он поднял угрожающе палец.- В торговле - застой. Товары на складах лежат, никто не берет. Банки денег не дают фабриканту под текстиль, и слова им против, по совести чистой, не скажешь, действительно, расчету им нет. От мануфактуры здешней мне нынче не то что убыток, а прямо сказать: разорение. Как ни думал, с кем совет ни держал - один ход мне только и выходит правильный закрыть фабрику.
   Волна прошла по рядам. Колыхнулась толпа и опять застыла. Купец вздохнул, опустил голову, развел руками:
   - Расчет так велит, а по христианству своему, как о вас подумаю, скорблю, православные... У меня ведь по старине, не как у немца какого или - казне не в обиду будь сказано - казенный какой завод. Деды ваши от нашей фабрики кормились, отцы и матери кормились, вы сами сколько лет кормитесь. Век душа в душу жили... Как тут вас на улицу? Куда вы поденетесь с детишками малыми?..
   В толпе-ни шороха. Бабы, самые крикливые, и те застыли на месте; чего хочешь ждали, но чтобы фабрику вовсе на замок... Даже Козуба, видимо, врасплох взят-не отозвался, когда зашептал ему на ухо Василий:
   - Это он что ж, а, Козуба?.. Стукнуть его, ирода, а?..
   Фабрикант повел по-коршуньи глазами вокруг, по толпе. И на тихость ее усмехнулся в бороду едва заметной ухмылкой.
   - Бога я чту, на счастье на ваше,- сказал он неожиданно громко, протодьяконским каким-то голосом, и приосанился.-Христа ради решил претерпеть. Может, он и взыскует меня, господь бог, за добротолюбие, не попустит вконец разориться... Работу я вам по-прежнему дам. Будем солдатикам пока что впрок на рубашечки и прочее готовить... Ежели уж на убыток идти, то для-ради отечества. Но, конечное дело, расценок снизить придется...
   - Вот к чему гнул, палачья душа! - облегченно пробормотал Василий.- Наружу фокус-то.
   Голос фабриканта стал еще жестче и властней:
   - По старому расценку нипочем мне не выдержать: сам с сумой пойду и вас по миру пущу. Хоть по пятаку в день, а скинуть придется.
   Толпа дрогнула. Но лица, растерянные, потемнели гневом. Сразу исчезло ошеломление, которое нашло было от одной мысли, что фабрику закроют. Куда, в самом деле, пойдешь с семьями, да еще в январе, после святок тотчас, когда последние деньги прожиты?! Была под ногами земля - не стало земли: пусто. В пустоте закачались даже самые крепкие. Ну а ежели только о плате идет разговор - это уж дело спорное.
   Василий крикнул сразу же, едва договорил купец. Крикнул во весь голос:
   - С чего скидывать-то? И то с голоду пухнем! По шестнадцать часов в день работаем, а платишь по восемь целковых в месяц. На хлеб не хватает...
   - Правильно! - подхватил "гренадер" и полез вперед, к крыльцу, буравя толпу.-Это что ж будет? Последнюю кровь из грудей отсосешь, вурдалак!
   Ряды сдвинулись, затопотали и взорвались сотнями криков:
   - Правильно! Никаких сил нет!..
   - С вычетами - и восьми целковых не наберешь...
   - Бабам и поденным по пятиалтынному в день платишь...
   -Да и те не деньгами платят - из твоей же лавки товаром...
   - А цены там против прочих-вдвое...
   - Еще пятак скинешь - чего останется?..
   Задние напирали. Вкруг крыльца прибоем забушевала толпа. Над головами, как дымки выстрелов, взлетали от вскриков белые облачка пара. Губернатор чуть отступил на полшага назад, побагровел еще пуще, и из-за его спины бочком, придерживая шашку, выдвинулся становой пристав.
   Тарас стоял уже на приступках. Он кричал, задрав вверх рыжим волосом поросший, не бритый давно подбородок:
   - Уток гнилой! Кровью харкаем с утка твоего! На, держи!
   Прямо под ноги купцу легло клейкое, черной кровью расцвеченное пятно.
   Генерал дернул брезгливо шеей, скосил глаза - и тотчас пристав выгнул сутулую, толстую свою спину, как старый ожиревший кот перед мышью, а из заднего, самого заднего ряда толпившихся на крыльце мундирных людей соскочили тяжким и неуклюжим прыжком прямо в подметенный к крыльцу с боков снег, увязая в нем по колено, городовые в черных шинелях.
   Но купец благодушно поднял пухлую старческую свою ладонь. И пристав разогнулся, вопросительно и испуганно оглядываясь на начальство.
   - Это как же, стало быть, понять, милый? - щурясь, сказал Прошин, глядя не на Тараса, а мимо него.- Выходит, ты как будто не согласен...
   - На новый расценок?-Тарас оглянулся на толпу. В двух шагах увидел он напряженное и буйное лицо Василия.-Это, то есть, чтобы совсем без цены, задарма на толстое твое брюхо работать?.. Ясное дело - не согласен.
   - Что ж, я не неволю,- кротко вздохнул фабрикант и посмотрел на губернатора.-Храни бог неволить. Несогласен - получи расчет и иди себе на все на четыре стороны... Иван Захарович...
   Управляющий и так стоял под самым локтем купца, на случай он пододвинулся вплотную. Прошин показал, усмехнувшись, на "гренадера":
   - Утрудите себя, пройдите в контору, выдайте немедленно Анике-воину этому (улыбка стала шире и ласковее) в окончательный расчет... ежели что причитается.
   Управляющий сошел по ступенькам. Следом за ним заторопился пристав. Под крыльцом уже дожидались, оправляя портупеи и шинели, городовые.
   "Гренадер", брезгливо сжав бледные губы, двинулся в направлении к флигелю, где помещалась контора. Но ступил два шага всего: Василий придержал его за руку:
   - Нет, погоди! В одиночку такие дела не делаются... Не за себя-за всех говорил. И отвечать не тебе одному.
   Управляющий пробормотал, опасливо поглядывая на толпу:
   - Ты что, тоже не согласен? Сделай твое одолжение, иди получай расчет.
   Но Василий тряхнул головою насмешливо:
   - Еще бабушка надвое сказала, кому тут расчет получать. Мы тоже счет ведем, будьте покойны...
   Он оглянулся на соседей, снова тряхнул головой - и от передних рядов к задним, накатываясь и спадая, прошел гул. На крыльце задвигались перешептываясь. С генералом рядом, словно из земли, вырос высокий, как бойцовый петух,-в шпорах-офицер. Губернатор отдал какой-то приказ, приставив щитком ладонь ко рту. Офицер откозырял и беглым шагом заспешил к калитке в задней стене. По рядам прошло торопливым шелестом-шепотком:
   - Казаков... За казаками побег...
   Гул стих. Теснее сжались плечами люди. Кое-кто уже повернул голову к воротам: вот-вот с гиком въедут опричники царские, вставая на стременах для большей упористости взмаха, разминая плечи, задирая уздечками конские морды вверх - так легче коня на человека бросить.
   Прошин шагнул к самому краю крыльца. Он не улыбался больше. На лбу, под собольей шапкой, прорезались морщины, ощерился не видный до тех пор, желтый, как у колдуна в сказке, клык.
   - Это что ж такой пошел за разговор?.. Я - по-божьи, полюбовно, а тут - прямо сказать, перед его превосходительством, господином губернатором - бунт?.. Нам тут спорить не о чем: мое дело было-сказать, ваше дело - то ли принять, то ли нет. Силком я к себе никого не тащу. Неугодно - милости просим, получайте расчет. Чем боле рассчитаю, тем мне боле на пользу. Сергий преподобный - свидетель. Но только, в таком разе, из казарм моих фабричных выкидайтесь в одночасье, часу, говорю, не мешкая, со всем вашим порождением. Закон мне не дозволяет у себя на квартирах держать, которые суть злостно не работающие... Вот и его превосходительство подтвердят... Выкидайтесь, я говорю!
   - На мороз - голышом? Ребят - в снег головенками?.. Так, по-вашему?
   Голос рванулся из самой глубины толпы, но тотчас затонул, зачах в причитании баб.
   - Едут! - крикнули от ворот, и ближайшие к въезду торопливо стали отходить в сторону.
   - Бабы, тише! Хозяин говорит.
   Михальчук выскочил на самый перед неведомо откуда. Он махал длинными, огромными, цепкими, обезьяньими своими руками. Прокричал, обернулся к крыльцу. Шум действительно стих.
   Ряды сжались еще тесней.
   - Это что же... петля?
   - Зачем петля?.. Это кто же такое слово... неподходящее? - Прошин вытянул шею, точно и в самом деле хотел опознать в густой, тысячеголовой толпе говорившего. (И вслед за ним вытянули шеи и все стоявшие на крыльце.) - Зачем петля?.. Вольным воля. Вы, царской неизреченной милостью, не крепостные, не рабы какие нынче: сами себе, можно сказать, господа. Своей охотой в забастовщики идете.
   Испуганно проскулил кто-то, не разобрать - не то старик, не то баба:
   - Какие забастовщики! Христос с тобой!..
   Ответил на этот раз губернатор. Ему, очевидно, неловко стало стоять так, на виду у всех, бессловесным. Он заговорил. Голос - для всех неожиданно - оказался скрипучим и тонким.
   - Да бросьте вы с ними канителиться, Сергей Порфирьевич! С ними, знаете, короткий должен быть разговор.
   - Действительно! - Фабрикант покачал головой.- Надо б на них рукою махнуть, да жалко, ваше превосходительство... Хороший ведь народ, только что - темный. Ежели мы его не пожалеем, ему и бог не заступа... По вашему, однако, приказу покончим.
   Он опустил взгляд с высоты каменного помоста и нацелился рукой на худого оборванного ткача в первом ряду. И сейчас же испуганно попятились от него, словно от обреченного, соседи.
   - Твоя как фамилия?
   Ткач ответил глухо:
   - Бережной Михаил.
   - Принимаешь расценок?
   Бережной оглянулся исподлобья, но не поймал ничьих глаз в стихнувшей толпе: все стояли потупясь. И заплакала тихим плачем здесь же, рядом, рухнув коленями в снег, баба:
   - Миша... Миш... Ребяток пожалей! Пожалей ребяток, Михаила!.. Они ж махонькие...
   Еще раз оглянулся на ряды Михаил:
   - Братцы! Как же это будет?..
   Из толпы отозвались, не поднимая глаз:
   - Сам решай, как... по совести.
   - По совести...- выкрикнул ткач и рванул на груди лохмотья.- Ежели по совести, на!.. Пей нашу кровь, ирод!.. Не согласен!
   - Ми-хай-ла!..
   Вскрик подхватили бабы. В их вое потонул голос хозяина. Видно было только, как перевел он указующий палец с Бережного на ближнего к нему, неосторожно поднявшего глаза ткача. Что-то крикнул Василий...
   Рабочий, указанный фабрикантом, пошатываясь пошел к крыльцу. Но в обгон ему рванулся сквозь расступившиеся ряды другой, начальством не вызванный и вообще неведомый ткач. Городовой, ближайший, изловчившись, схватил его сзади за локти. И тотчас выпустил. Ткач, задыхаясь, крикнул:
   - Кончай мучительство! Твоя сила - гни! Кончай, говорю, не мотай душу! Согласны.
   Двор дрогнул опять, весь, от крыльца до ворот, от последнего человека и до первого; по рядам прошло глухо, не понять - вправду или нарочно, все или никто:
   - Согласны!
   Тарас взметнул руку:
   - Товарищи!..
   В толпе забурлило: кто-то пытался пробиться вперед, размахивая руками и что-то крича. Но все перекрыл отчаянно злобный, мысль глушащий, страшный в испуге своем, в безвыходности, бабий вой и вопль:
   - Все согласны!
   Шарахнулись на снежном шоссе, против ворот, выстроенные в ожидании кони казачьей сотни. Пристав толкнул Тараса в плечо:
   - Пошли! Отыграли свое. Теперь мы поиграем.
   Василий глянул на Тараса. Тарас показал глазами: "А ни-ни".
   Фабрикант перекрестился, уже не ломая шапки:
   - Вот и ладно. Сразу бы так... полюбовно. А то - ишь ты, на дыбки, как медведи! Порешили, стало быть. Расходись, ребятки, и так мы его превосходительство утрудили. Хорошо еще-погодка мягкая, не столь зазябли.
   И, поворачиваясь спиною к вновь смолкшей и сникшей толпе, движением безразличным, словно с этой секунды ее уже не было ни для него, ни для почетных его гостей, он пригласил, низко и приветно наклонив голову:
   - Пожалуйте, господа, закусить чем бог послал.
  
   "Кончено?.."
   Ирина, тяжело переводя дыхание, глядела на расходившихся молчаливо, вразброд, в одиночку рабочих. У распахнутых железных ворот, под глумливо стоявшим на дыбках медведем в сарафане, казаки еще горячили коней.
&nbs

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 324 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа