Главная » Книги

Лесков Николай Семенович - Шерамур

Лесков Николай Семенович - Шерамур


1 2 3 4

    Н.С.Лесков. Шерамур

  
  
  
  (Чрева-ради юродивый) --------------------------------------
  Собрание сочинений в 11 томах. Т. 6.
  М.: Государственное издательство художественной литературы, 1957
  OCR Бычков М.Н. --------------------------------------
  

    ГЛАВА ПЕРВАЯ

  По некоторым, достаточно важным причинам выставленная кличка должна заменять собственное имя моего героя - если только он годится куда-нибудь в герои.
  Если бы я не опасался выразиться вульгарно в самом начале рассказа, то я сказал бы, что Шерамур есть _герой брюха_, в самом тесном смысле, какой только можно соединить с этим выражением. Но все равно: я должен это сказать, потому что свойство материи лишает меня возможности быть очень разборчивым в выражениях, - иначе я ничего не выражу. Герой мой - личность узкая и однообразная, а эпопея его - бедная и утомительная, но тем не менее я рискую ее рассказывать.
  Итак, Шерамур - _герой брюха_; его девиз - _жрать_, его идеал - _кормить других_; в этом настроении он имел похождения, достойные некоторого внимания. Я опишу кое-что из них в коротких отрывках: это единственная форма, в которой можно передать что-нибудь о лице, не имевшем никакой последовательности и не укладывающемся ни в какую форму.
  Начинаю с того самого случая, как он показался первому человеку, который обнаружил в нем нечто достойное наблюдения.
  Летом 187* года в Париж прибыл из Петербурга литературный Nemo. {Никто (лат.).} Он поселился в небольшой комнатке, против решетки Люксембургского сада, и жил тут тихо и смирно несколько дней, как вдруг однажды входит к нему консьерж и говорит, что пришел "некто" и требует, чтобы monsieur вышел к нему - на лестницу.
  Nemo имел основания не любить таинственности и с неудовольствием спросил:
  - Кто это такой и что ему нужно?
  - Я думаю, это некто из ваших, - отвечал француз.
  - Это мужчина или женщина?
  - Во всяком случае мне кажется, что это скорее мужчина.
  - Так попросите его сюда.
  - Да, но мне кажется, что ему неудобно войти.
  - Разве он пьян?
  - Нет; он... раздет.
  

    ГЛАВА ВТОРАЯ

  На узенькой спиральной лестнице с крошечным окном в безвоздушный канал, образовываемый тремя сходящимися острым углом стенами, стояла очень маленькая, но преоригинальная фигура. Первое, что бросилось в глаза Nemo, были полудетские плечи и курчавая голова с длинными волосами, покрытая истасканною бандитскою шляпою.
  Сначала казалось, что это костюмированный тринадцати- или четырнадцатилетний мальчик, но чуть он оборотился, вид изменяется: перед вами прежде всего два яркие, черные глаза, которые горят диким, как бы голодным огнем, и черная борода замечательной величины и расположения. Она заросла по всему лицу почти под самые глаза и вниз закрывает грудь до пояса. Такую бороду, по строгановскому лицевому подлиннику, указано писать только преподобному Моисею Мурину, вероятно ради особенности его мадьярского происхождения и мучительной пылкости темперамента этого святого, которому зато и положено молиться "от неистовой страсти".
  Nemo подошел к незнакомцу и спросил:
  - С кем я имею честь...
  - Никакой нет чести, - отвечал незнакомец не натуральным, а искусственным баском, как во время оно считали обязанностью хорошего тона говорить кадеты выпускного класса. Nemo понимал некоторый толк в людях и сам переменил манеру.
  - Что же вам надо? - спросил он гостя.
  - Имею дело.
  - Так войдите в комнату.
  - У вас нет никого?
  - Никого.
  - Могу.
  И незнакомец пошел за хозяином важно и неспешно, переставляя свои коротенькие ножки, а когда взошел, то сел и, не снимая шляпы, сейчас же спросил:
  - Нет ли у вас работы?
  - Работы!
  - Да, нет ли у вас какой работы?
  - Да какая же у меня работа?
  - Разве я знаю, какая?
  - Вы мастеровой?
  - Нет, не мастеровой, а мне говорили, что вы романы пишете.
  - Это правда.
  - Так я - переписывать.
  - Но теперь я ничего не пишу.
  - Вот как! Значит - сыты.
  Он встал и, немного насупясь, добавил:
  - А деньги есть у вас?
  Хозяин невольно посторонился и спросил:
  - Что это значит? -
  - Значит, что я три дня не жрал.
  - Сколько же вам нужно?
  - Мне нужно много, но я у вас хочу взять два франка.
  - Извольте.
  Турист опустил руку в портмоне и подал своему гостю пятифранковую монету.
  - Здесь больше, - сказал тот.
  - Это все равно.
  - Да, разумеется, - вы сдачи получите.
  С этим он завернулся и вышел тем же ровным шагом, с тою же неизменною важностью. Во время разговора можно было видеть, что у него некрепко держатся ретузы и под блузою нет рубашки.
  

    ГЛАВА ТРЕТЬЯ

  Nemo рассказал историю землякам: те сразу узнали.
  - Это, - говорят, - Шерамур.
  - Кто он?
  - Неизвестно.
  - Во всяком случае он русский.
  - О да! русский: у него какая-то таинственная история.
  - Политическая?
  - Кто его разберет! но, кажется, политическая.
  - По какому делу он сюда сбежал?
  - Право, не знаю, да и знает ли он сам об этом - сомневаюсь.
  - Он не сумасшедший?
  - Разве с точки зрения доктора Крупова.
  - И не плут?
  - Нет, он по-своему даже очень честен: да вот вы сами в этом убедитесь.
  - Каким образом?
  - Он занял у вас денег?
  - А вы почему так думаете?
  - Если он приходил, значит или долг принес, или умирает с голоду и в долг просит.
  - Я ему очень мало дал.
  - Все равно: он принесет.
  - Я этого вовсе не требую.
  - Мало ли что! А вы если хотите у него запекать, то сведите его пожрать.
  - Он не обидится?
  - Нимало; он человек натуральный; только не ведите в хорошее место: этого он терпеть не может, а куда-нибудь погрязнее.
  

    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

  На другое утро спит Nemo и слышит:
  - Проснитесь!
  Тот открыл глаза и увидал перед собою Шерамура. Он был по-вчерашнему в блузе без рубашки и в бандитской шляпе. Только яркий, голодный блеск черных
  глаз его немножко смягчился, и в них даже как будто мелькало что-то похожее на некоторый признак улыбки. Он протянул к хозяину руку и проговорил:
  - Получайте.
  - Что это?
  - Три франка сдачи.
  - Присядьте, - я сейчас встану, и мы пойдем вместе завтракать.
  Шерамур сел и, положив деньги на стол, проговорил:
  - Могу.
  

    ГЛАВА ПЯТАЯ

  Они пили и ели именно так, как хотел того Шерамур, даже не у Дюваля, а пошли по самому темному из закоулков Латинского квартала и приютились в грязненьком кабачке дородной, богатырского сложения нормандки, которую звали Tante Grillade. Это была единственная женщина в Париже, которую Шерамур знал по имени и при встречах с которою он кивал ей своею горделивою головою. Она этого стоила, потому что имела историческую репутацию высокой пробы. Если она не лгала, то она в самом цвете своей юности была предметом внимания Луи Бонапарта и очень могла бы ему кое-что напомнить, но с тех пор, как он сделался Наполеоном Третьим, Grillade его презирала и жила, содержа грязненькую съестную лавку.
  Было ли это все правда, или только отчасти, - это оставалось на совести Танты, но Шерамур ей верил: ему нравилось, что она презирает "такого барина". За это он ее уважал и доказывал ей свое уважение, перед ней одной снимая свою ужасную шляпу. Притом же она и ее темный закоулок составляли для Шерамура очень приятное воспоминание. Здесь, в этой трущобе, к нему раз спускалось небо на землю; здесь он испытал самое высокое удовольствие, к которому стремилась его душа; тут он, вечно голодный и холодный нищий, один раз давал пир - такой пир, который можно было бы назвать "пиром Лазаря". Шерамур самыми удивительными путями получил по матери наследство в триста или четыреста франков и сделал на них "пир Лазаря".
  Он отдал все эти деньги Танте и велел ей "считать", пока он проест.
  С того же дня он ежедневно водил сюда по нескольку voyou {Оборванцев (франц.).} и всех питал до тех пор, пока Танта подала ему счет, в котором значилось, что _все съедено_.
  Теперь он сюда же привел своего консоматера. Им подали скверных котлет, скверного пюре и рагу из обрезков да литр кислого вина. Шерамур ел все это сосредоточенно и не обращая ни на кого никакого внимания, пока отвалился и сказал:
  - Буде!
  С этого у Nemo и Шерамура завязалось знакомство, которое поддерживалось "жратвою" у Tante Grillade и с каждым днем выводило наружу все новые странности этого Каинова сына.
  

    ГЛАВА ШЕСТАЯ

  Nemo мог определить, что Шерамур был чрезвычайно горд, потому что он был очень застенчив, но понятия о самой гордости у него были удивительные. Так, например, корм он принимал от всякого без малейшего стеснения и без всякой благодарности. Кормить - это, по его мнению, для каждого было не только долг, но и удовольствие. В том, что его кормят, он не только не усматривал никакого одолжения, но даже находил, что это мало. И действительно - сам он при тех же средствах сделал бы гораздо больше. При тех же средствах он накормил бы несколько человек. Жратва была пункт его помешательства: он о ней думал сытый и голодный, во всякое время - во дни и в нощи.
  Приходит он, например, и видит банку с одеколоном. Тотчас намечает ее своим сверкающим взглядом и, показывая на нее пальцем, с презрением спрашивает:
  - Это что?
  - Одеколон.
  - Зачем нужен?
  - Обтираюсь им.
  - Гм! Обтираетесь. Разве прелое место есть?
  - Нет; прелого места нет.
  - Так зачем же такая низость!
  - Кому же это вредно?
  - Еще и спрашиваете: лучше бы сами пожрали да другого накормили.
  - Пойдемте, - накормлю.
  - Что же одного-то кормить... сказали бы, так я бы еще человек пять позвал.
  Другой раз он застает на комоде белье, принесенное прачкою, и опять тычет пальцем:
  - Чьи рубашки?
  - Разумеется, мои.
  - Сколько тут?
  - Кажется, четыре.
  - Зачем столько?
  - А по-вашему, сколько рубашек можно иметь человеку?
  - Одну.
  - И будто у вас всего одна?
  - Нет; у меня ни одной.
  - Без шуток, ни одной?
  - Какие шутки, мы не такие друзья, чтобы шутить шутки.
  С этим он расстегнул блузу и показал нагое тело.
  - Вот вам и шутки.
  - Возьмите у меня рубашку.
  - Могу.
  Он взял поданную ему рубашку, пошел за занавес, а оттуда кричит:
  - Нож!
  - Вы не зарежетесь?
  - Это не ваше дело.
  - Как не мое дело! Я не хочу, чтобы вы здесь у меня напачкали кровью.
  - Эка важность!
  - Нет, не режьтесь у меня.
  - Не зарежусь - я нынче пожравши.
  - Нате вам нож.
  Послышался какой-то треск, и что-то шлепнуло.
  - Что это вы сделали?
  Он вместо ответа выбросил отрезанные от обоих рукавов манжеты и появился сам в блузе, из-под обшлагов которой торчали обрезки беспощадно оборванных рукавов рубашки.
  Этак ему казалось лучше, но тоже не надолго, - завтра он явился опять без рубашки и на вопрос: где сна? - отвечал:
  - Скинул.
  - Для какой надобности?
  - У другого ничего не было.
  Таков он был в бесконечном числе разных проявлений, которые каждого в состоянии были убедить в его полнейшей неспособности ни к какому делу, а еще более возбудить самое сильное недоразумение насчет того: какое он мог сделать политическое преступление? А между тем это-то и было самое интересное. Но Шерамур на этот счет был столь краток, что сказания его казались невероятны. По его словам, вся его история была в том, что он однажды "на двор просился".
  Как и что? Это всякого могло удивить, но он очень мало склонен был это пояснять.
  - Бунт, - говорит, - был. Мы все, техноложцы, в институт пришли - вороты заперты, не пущают. Мы стали проситься на двор пустить, - пихать начали. Меня взяли.
  - Ну а потом?
  - А потом - я ушел.
  - Зачем?
  - Да что же ждать - неизвестно бы куда засудили.
  И больше ничего не добьетесь, да и сомнительно, есть ли чего добиваться.
  До сих пор говорю с чужих слов - теперь перехожу к личным наблюдениям, которые были счастливее.
  

    ГЛАВА СЕДЬМАЯ

  Я о нем в мою последнюю поездку за границу наслышался еще по дороге - преимущественно в Вене и в Праге, где его знали, и он меня чрезвычайно заинтересовал. Много странных разновидностей этих каиновых детей встречал я на своем веку, но такого экземпляра не видывал. И мне захотелось с ним познакомиться - что было и кстати, так как я ехал с литературною работою, для которой мне был нужен переписчик. Шерамур же, говорят, исполнял эти занятия очень изрядно.
  Его адреса никто не знал, но я взял адрес Tante Grillade, и он мне помог. По письму, оставленному в этом кабачке, Шерамур ко мне явился, совершенно таким, каким я его описал выше: маленький, коренастый, с крошечным носиком и огромной бородой Черномора.
  Здесь, кстати, замечу, что кличка Шерамур была не что иное, как испорченное на французский лад Черномор, а происхождение этой клички имеет свою причину, о которой будет упомянуто в своем месте.
  Я не торопил Терамура сближением, а просто дал ему работу, и в первый визит он со мною не говорил почти ни слова, а только кивал в знак согласия, но, принеся через три дня назад переписанную тетрадь, разговорился.
  - Все ли вы, - спрашиваю, - разобрали в моей рукописи, - не трудно ли было?
  - Ничего нет трудного, а только одно трудно понять: зачем вы это пишете?
  - Печатать буду.
  - Очень нужно.
  - Вам это не нравится?
  - Не не нравится, а зачем всякую юрунду. (Он именно говорил юрунду.)
  - Добрые люди купят, прочтут, посмеются и бросят.
  - Ну да; только и всего. Стоит того дело. Могли бы что-нибудь лучше написать.
  - Да что лучше-то? - Не умею.
  - Ну да; не умеете! Нет, вы, я вижу, не совсем глупый!
  - Да не знаю, - говорю, - что же такое надо писать?
  - Полезное что-нибудь.
  - Например?
  - Я ведь не писатель, - что меня спрашивать. Если бы я был писатель, - я бы написал.
  - Статью?
  - Не знаю, может быть и статью.
  - О чем?
  - О том, чтобы всем было что жрать, - вот о чем.
  - Как же это надо написать?
  - Не знаю, - пишут.
  - Где?
  - Я не знаю; а пишут.
  - Да все, - говорю, - мало куда годится.
  - Оттого, что не дописывают.
  - А отчего не дописывают?
  - А черт их знает.
  - Ума мало или смелости недостает?
  - Да я не знаю.
  - Вы революционер?
  - Ну вот еще! Жрать всем надо, вот революция. В революцию хорошо, кто большого роста.
  - Это почему?
  - Потому что маленького никто не послушает.
  - А вот Наполеоны-то, - ведь они оба были небольшого роста, а их слушались.
  - Так это у французов; они на рост не глядят; а у нас надо, чтоб дылда был и ругаться умел.
  - А вы разве этого не можете?
  - Нет, не могу.
  - А жрать?
  Он улыбнулся, но только удивительно странно, сначала одним, а потом другим глазом, точно он не смел сразу обоими улыбнуться, и отвечал:
  - Могу.
  - Ну, идемте.
  И он ходил со мною раз и два, и, наконец, за обычай взял со мною питаться, и освоился до того, что раз сказал:
  - А я еще и другую штуку могу.
  - Какую?
  - Подвыть.
  - Как же это?
  - Здесь нельзя - страшно.
  Я об этом и позабыл, но потом мы с ним как-то пошли за город в Нельи. Это был хороший вечер; мы все бродили, бродили, сели на бережку ручья и незаметно осмеркли.
  Он так же незаметно от меня отлучился и где-то исчез. Я задумался и совсем про него позабыл, но вдруг вздрогнул и вскочил в ужасном испуге, и было чего: в самом недалеком от меня расстоянии громко и протяжно провыл голодный волк... И прежде чем я мог оправиться, - он завыл снова.
  Надо было опомниться, что я всего в двух шагах от Парижа, которого грохот слышен и которого огни отражаются зарезом, чтобы понять, как трудно было появиться здесь волку.
  И пока я это сообразил, предо мною предстал Шерамур.
  - Каково? - говорит.
  - Это вы выли?
  - Я. Разобрали, в чем дело?
  - Какое же дело?
  - Слушайте.
  И он опять сел на корточки, сложил у рта ладошки и завыл: "Уаа-уаа-уаа".
  - Разобрали?
  - Нет; но вы действительно воете как настоящий волк.
  - Еще бы! Мы, бывало, все этак хором воем.
  - Кто, где?
  - Техноложцы-то, в Петербурге, когда топить нечем и жрать нечего. Завоем, - хозяйка испужается и даст дров и поплеванник - чтобы замолчали. Ведь это слова.
  Он опять опустился на корточки и еще раз завыл, но гораздо протяжнее, и в этот раз в этом вое я разобрал слова:
  
  
   Холодно, странничек, холодно;
  
  
   Голодно, родименький, голодно!
  И мне стало жутко и больно, а он стал рассказывать, как им бывало холодно и как голодно, и как они, вымолив полено дров и "поплеванник", потом разогревались, прыгая вокруг пустой комнаты и напевая:
  
  
  
  А лягушки по дорожке
  
  
  
  Скачут, вытянувши ножки,
  
  
  
  Ква-ква-ква-ква,
  
  
  
  Ква-ква-ква-ква.
  На него, кажется, действовала ночь, звезды и свобода открытого пространства. Он был в духе и в каком-то порыве на откровенность. Я этим воспользовался.
  

    ГЛАВА ВОСЬМАЯ

  - Неужто вам, - говорю, - когда вы так бедствовали, никто не помогал?
  - А кто мне станет помогать? со мною все бедняки жили; все втроем редко жрали.
  - Не все же технологи, или, по-вашему, "техноложцы", так бедны.
  - Да, у кого есть отцы, - не бедны, разумеется, - им помогали.
  - А ваш отец?
  - У меня отца не было, - только родитель.
  - Какая же тут разница?
  - Отец жалеет, а родитель - родит и бросит.
  - Кто же был ваш _родитель?_
  - Мизантроп.
  - Чем он занимался?
  - Дворянин - развлекал свою ипохондрию.
  - Ну, а мать, разве и она о вас не заботилась?
  - Чем ей заботиться? - она из крепостных девок была.
  - Так вы, значит, из податного звания?
  - Нет; из благородного, - мизантроп ее за чиновника выдал.
  - Вы все путаете.
  - Ничего не путаю: родитель был один, а отцом другой числился; муж материн в казначействе служил.
  - Да вы чью фамилию-то носите?
  - Материного мужа.
  - Ваша матушка, верно, была очень красива.
  - Ну вот... Разумеется, не такая, как я. А у него все равно были всякие: и красивые и некрасивые, и всех замуж выдавал.
  - И приданое давал?
  - Матери пятьсот рублей дал, за чиновника, а которых за своих - тем не давал.
  - Значит, он вашу матушку больше других любил.
  - Время такое пришло: эманцыпация. Крепостные не захотели без награждения. А он рассудил, что если с награждением, так уж все равно за благородного. Чиновник и взялся.
  - Выходит, вы все-таки счастливее других.
  - Не вижу, те наделы получили, а я нет.
  - А чиновник вас не обижал, воспитывал?
  - Мы у него не жили, он с матерью очень дрался; она назад убежала.
  - К мизантропу?
  - Да; меня швырнула ему, а сама утопиться хотела. Он нового суда побоялся и взял нас.
  - Тут вам хорошо было?
  - Ничего не было хорошего: меня к акушерке на воспитание в город отдали.
  - Это добрая была женщина?
  - Шельма; сама все с землемером кофей пила, а мне жрать не давала. И землемер очень бил.
  - Зачем?
  - Так; напьется и бьет по головешке. Я оттого и расти перестал - до двенадцати лет совсем не рос. В училище отдали: там начал жрать и стал подниматься. А пуще в пасалтыре морили.
  - Что это такое за "пасалтырь"?
  - Чулан, - землемер так называл. "Бросить, скажет, его в пасалтырь", - меня и бросят, да и позабудут без корму. А там еще тесно, все стена перед носом. Я от этого пасалтыря и зрение испортил, что все в стенку смотрел. В училище привели - за два шага доски не видел.
  - Вы в каком были училище?
  - В гимназии.
  - Окончили курс?
  - Нет; у меня от битья память глупая.
  - А потом?
  - В технологию.
  - Что же тут, больше учились или больше читали?
  - Больше всего опять жрать было нечего, а иногда и читали.
  - А что читали?
  - Много - не помню.
  - Стихи или прозу?
  - И стихи и прозу.
  - И ничего не помните?
  - Одни стихи помню, потому что много списывал их.
  - Какие?
  - Начало божественное, а потом политическое:
  
  
   И вы подобно так падете,
  
  
   Как с древ увядший лист падет,
  
  
   И вы подобно так умрете,
  
  
   Как ваш последний раб умрет.
  - Это, - говорю, - "Властителям и судиям".
  - Вот, вот, оно самое.
  - Зачем же вы его списывали?
  - Всем нравилось.
  - Да ведь это державинское стихотворение: оно есть печатное.
  - Ну, рассказывайте-ка.
  - Не верите?
  - Разумеется.
  - Ну так знайте же, что это переложение псалма, и оно было в хрестоматии, по которой мы, бывало, грамматический разбор делали.
  - Ну, а мы не делали.
  - Бедняжки.
  - Ничего не бедняжки.
  - А когда вы окончили свою технологию?,
  - Я ее не кончал.
  - Почему?
  - Политическая история помешала.
  - А какая же это была история?
  - Наши студенты на двор просились.
  - Для какой надобности?
  - Как для какой надобности? Без двора разве можно? двор заперли, и некуда деться: мы проситься. Бударь говорит: нельзя на двор - от начальства не велено, а мы его отпихнули, и пошел бунт.
  - Верно, прежде была какая-нибудь распря.
  - Я тогда не ходил, у меня за ухом юрунда какая-то вспухла, и ее в тот день только распороли.
  - Как же вы этим не оправдались?
  - А как это оправдаться, стали нас показывать, - бударь на меня говорит: "Вот и этот черномордый тоже на двор просился". Меня отставили, а ему велели изложить. Он говорит: "Я не пущал, а он, как Спиноза, промеж ног проюркнул". Меня за это арестовали.
  - За Спинозу?
  - Да.
  - Долго же вы были под арестом?
  - Нет; я скоро в деревню уехал, - меня графиня выпросила.
  Он, к крайнему моему удивлению, назвал одно из самых великосветских имен. Я впервые ему не поверил.
  - Почему она вас знала?
  - Ничего не знала, а у нас был директор Ермаков, которого все знали, и он был со всеми знаком, и с этой с графинею. Она прежде жила как все, - экозес танцевала, а потом с одним англичанином познакомилась, и ей захотелось людей исправлять. Ермаков за нас заступался, рассказывал всем, что нас "исправить можно". А она услыхала и говорит: "Ах, дайте мне одного - самого несчастного". Меня и послали. Я и идти не хотел, а директор говорит: "Идите - она добрая".
  - И что же: вправду так вышло?
  - Ничего не правда. Пустили к ней скоро - у нее внизу особый зал был. Там люди какие-то, - все молились. Потом меня спросила: "Читал ли евангелие?" Я говорю: "Нет". - "Прочитайте, говорит, и придите". Я прочитал.
  - Все прочитали?
  - Все.
  - Что же - понравилось вам?
  - Разумеется, мистики много, а то бы ничего: есть много хорошего. Почеркать бы надо по местам...
  - Вы так и графине отозвались?
  - Не помню, - да ведь еще раньше генерал Дубельт говорил... Я читал об этом, а с графиней... не помню... Все равно она была дура. Она мне долбила все про спасение, только мне спать захотелось, а ничего не понял.
  - Что же такое было непонятное?
  - "Надо прийти ко Христу". Очень рад, - только как это сделать? Или будто я спасен... Почему я это знаю! Или про кровь там и все этакое: ничего по-настоящему нельзя понять. Я сказал, что я этого не понимаю и мне это не нужно. Она стала сердиться: "Оставим, говорит, до деревни, - вы там поймете". Дорогою хотела меня с собой посадить и читать, а потом во второй класс послала; две девки, я да буфетчик. Мы и поссорились.
  - Какое же вам до них дело было?
  - Подлости говорят и бесстыдство: я это ненавижу; а потом с мужиком скандал вышел - все и пропало,
  

    ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

  Вот в чем заключался этот эпизод - нелепый, курьезный и отрывочный, как все эпизоды своеобразной эпопеи Шерамура.
  - Мы поехали, - начал он. - Графиня сама села в первый класс, и детей и старую гувернантку англичанку тоже там посадили, а две девки и я да буфетчик во втором сели. Буфетчик мне подал билет и говорит:
  "Графиня вам тут велела".
  Я говорю:
  "Мне все равно". А как они стали разные глупости говорить, я и ушел в третий класс к мужикам.
  - Какие же такие нестерпимые глупости они говорили?
  - Всякие глупости, все важных из себя передо мною представляли: одна говорит, что ее американский князь соблазнить и увезть хотел, да она отказалась, потому что на пароходе ездить не может, будто бы у нее от колтыханья морская свинка делается. Противно слушать, а на первой станции при нас большая история вышла: мужика возле нашего вагона бить стали. Я говорю: "За что?" А кондуктор говорит: "Верно, заслуживает". Я самого мужика спросил: за что? а он говорит: "Ничего!" Я подскочил к графине, говорю: "Видите, бесправие!" А она закричала: "Ах, ах!" и окно закрыла. Буфетчик говорит: "Разве можно беспокоить". Я говорю: "Если она христианка, она могла за бедного заступиться". А он: "С какой стати этак можете? - вы энгелист". А я говорю: "А ты дурак". И повздорили. Они и начали про студентов намеки. "Теперь, говорит, все взялись за этот энгелизм. Коим и не стоило звания своего пачкать, и те нынче счеты считают. У нас тоже теперь новый правитель - только вступил, сейчас счеты стал перемарывать. "Зачем, говорит, пельсики пять с полтиной ставить, когда они по два рубля у Юлисеева? - Это воровство". Ах ты дрянь юная! Мы при твоем отце не такие счеты писали, и ничего, потому что то был настоящий барии: сам пользовался и другим не мешал; а ты вон что!
  Девки так и ахают:
  "Ишь, подлец! ишь, каналья!"
  А тот говорит:
  "Ну так я ему сейчас и ввернул, чего он и не думал: "Мало ли что, говорю, у Юлисеева, мы бакалейщика Юлисеева довольно знаем, что это одна лаферма, а продает кто попало, - со всякого звания особ". - "К чему мне это знать?" говорит. "А к тому-с, что там все продается для обыкновенной публики, а у нас дом, - мы домового поставщика имеем - у него берем". - "Вперед, говорит, у Юлисеева брать". - "Очень хорошо, говорю, только если их сиятельство в каком-нибудь фрукте отравят, так я не буду отвечать".
  Девки визжат: "Ловко, ловко! Ожегся?"
  "Страфил! и весь энгелизм спустил: "Бери, говорит, негодяй, у своего поставщика, а то ты и вправду за три целковых кого угодно отравишь".
  А девки радостно подхватывают: "Очень просто, что так! - очень просто!" И сами что-то едят, а буфетчик мне очистки предлагает: "У вас, говорит, желудок крепкого характера, - а у меня с фистулой. Кушайте. А если не хотите, мы на бал дешевым студентам за окно выбросим". А потом вдруг все: хи-хи да ха-ха-ха, и: "точно так, как наше к вашему". Я этого уже слушать не мог и пересел к мужикам.
  - Что же вас в этих словах особенно возмутило?
  - Ну как же: цинизм: "наше к вашему". - Разве я не понимаю?
  - Да я-то, - говорю, - не понимаю: что тут такого особенно циничного.
  - Ну оставьте, пожалуйста, - очень это понятно.
  - Извольте; оставляю, но все-таки где вы видите цинизм - не понимаю.
  - Ну, а я понимаю: я даже в Петербург хотел вернуться и сошел, но только денег не было. Начальник станции велел с другим поездом в Москву отвезть, а в Петербург, говорит, без билета нельзя. А поезд подходит - опять того знакомого мужика, которого били, ведут и опять наколачивают. Я его узнал, говорю: "За что тебя опять?" А он говорит: "Не твое дело". Я приехал в Москву - в их дом, и все спал, а потом встал, а на дворе уже никого нет, - говорят уехали.
  - Вас бросили?
  - Не взбудили. Я проспал - пошел на станцию за книгами - книги свои взять - и вижу, опять поезд подъехал, и опять того знакомого мужика бьют. Я думаю: вот черт возьми! - и захотел узнать: за что! А он, как его отбили, с платформы соскочил и прямо за вороты, - снял шапку и на все сорок сороков раскрещивается. Я говорю: "Ты бы, дурак, чем башкой по пустякам кивать, - шел бы к мировому". - "А мне чего, говорит, без мирового недостает?" - "Шея-то небось болит?" - "Так что же такое: у нас шея завсегда может болеть, мы мужики: а донес господь - я ему и благодарствую". - "А что били тебя - это ничего?" - "А какая важность, господа лише дрались, да мы терпели - и перетерпели: теперь они и сами обосели - стали смирные". - "Вот от этого, говорю, в тебе и нет человеческой гордости, а ты стал скотина". - "Через что такое, отвечает, скотина, когда я своих родителев знаю". - "Экое, говорю, животное: никаких чувств в тебе нет". А он начал сердиться: "Что ты, говорит, ко мне вяжешься: какое еще чувство, если мне так надобе". - "Отчего же это так надобе, чтобы тебя на всякой станции били?" - "Ан совсем, говорит, не на всякой". - "Я, говорю, видел". - "А мне, говорит, это еще лучше тебя известно: всего четыре раза за путину похлопали, только на больших станциях, где билет проверяют. Какое же тут чувство? потолкают и вон, а я на другой поездок сяду, да вот бог дал, ничего не платя и доехал". Понимаете, какой отличный народ! Я его практическому смыслу подивился, и как у меня полтора рубля было, я ему помочь хотел. "Дальше, спрашиваю, куда-нибудь поедешь?" - "Дальше мне теперь все равно что рукой подать - всего в Тульскую губернию: мы с Москвой-то суседи". - "А все же ведь и тут опять чугунка". - "Простое дело, что чугунка". - "Так опять деньги надо". Он посмотрел и говорит: "Это не твое расположение". - "Да у тебя есть деньги или нет?" - "С чего так нет: мы мужики, а не то что, - мы работаем, а не крадем, чтобы у нас не было. У нас что надобе есть". - "А то лучше, говорю, признайся: я тебе дам". - "Нам чужого не надо: у нас вот они свои, кровные". Вытащил кошель и хвалится: "Видишь, говорит, что есть названье от бога родитель, - вот я родитель: я побои претерпел, а на билет ничего не извел - без билета доехал. Все, что заработал, - вот все оно цело - деткам везу; а еще захочу, так и в церкву дам за свое здоровье. Понимаешь?" - "Глупо, говорю, в церковь давать". - "Ну, этого говорить ты не смей, а то вот что..." И кулак мне к носу. - Что за народ? что за народ! - воскликнул Шерамур и даже впотьмах весь расцветился. - Я, - говорит, - не вытерпел: "Молодец, говорю, пойдем, я тебя угощу в трактире". А он сейчас кошель скорей прятать и стал уходить. Я за ним, а он от меня еще шибче, да на углу хлоп, упал и растянулся. "Чего ты, говорю, дурак, бежишь?" - "А ты чего, говорит, меня гонишь: я ведь твоего не прошу". - "Чего же ты меня боишься?" - "Ты деньги увидал и скрасть хочешь", и с этим как дернет во всю мочь: "Каррраул!" Нас обоих и забрали.
  - Куда?
  - В часть.
  - Выпустили?
  - Да; на другой день пристав приехал, расспросил обо мне и послал к графине: действительно ли я с нею? Оттуда дворник их знакомого художника прислал, тот поручился, меня и отпустили. А у мужика там, в части, рубль пропал. Он после сказал мне: "Зто твоя вина, - я за тебя заключался, - ты должен мне воротить", - я отдал...
  - Вы, значит, на него не сердились?
  - Нет, да ведь он умен, он мне сказал: "Я бы, говорит, от тебя и не бежал, да боялся, что у тебя вумственпые книжки есть. А то, сделай милость, буду на угощении благодарен". Чай с ним вместе пили. Отличный мужик. "А если еще остача есть, говорит, купи моим детькам пряничного конька да рыбнику. Я свезу - скажу: дядька прислал, - детьки малые рады будут". Хороший мужик. Мы поцеловались.
  - Значит, он вас до грошика обобрал?
  - Я сам отдал.
  - А зачем?
  - Отдал, да и все,
  - А сами куда и с чем пошли?
  Шерамур только рукой махнул.
  - Тут, - говорит, - у меня началась самая тяжкая пора, я едва рассудок не потерял.
  - Отчего же собственно?
  - От ужасного божества... беда что такое было.
  - Верно, опять графиня?
  - Да; и другие, - если бы англичанка моего этого спасения верою не подкургузила, так я погиб бы от святости.
  - Валяйте, валяйте, - говорю, - разве можно на таком интересном месте останавливаться: сказывайте, что такое было?
  

    ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

  В московском доме графини, где она провела сутки и уехала далее, по-видимому совсем позабыв о Шерамуре п не сделав на его счет никаких распоряжений, он нашел того профессора живописи, который за него поручился.
  Это был единственный человек, к которому наш герои мог обратиться в своем положении. Он так и сделал. Считая имена недостойными человеческого внимания пустяками, Шерамур не знал, как звали художника, но, по его словам, это. был человек пожилой и больной. Он жил со своим семейством, занимая один из флигелей в доме графа, который считал себя покровителем какого-то московского художественного учреждения. Остальной дом был пуст и оберегался одним старым лакеем. Лакей этот питал какие-то особенные чувства к профессору и свел к нему Шерамура. Тот выслушал чудака и говорит:
  - По-моему, вам не стоит за графиней ехать.
  - Я, - говорит Шерамур, - спросил, отчего? А он не отвечает. Большущее что-то пишет и все помазикает кистями и отскочит: высматривает.
  "Я, - говорит, - не советую... - И опять мазикает. - Графиня, я думаю... вами тяготится".
  "Сама, - говорю, - пригласила".
  "Это ничего. - И опять помазикал, отскочил и смотрит в кулак на картину, и говорит: - Это ей все равно; они люди особе

Другие авторы
  • Маширов-Самобытник Алексей Иванович
  • Фосс Иоганн Генрих
  • Каменский Андрей Васильевич
  • Багрицкий Эдуард Георгиевич
  • Кузьмина-Караваева Елизавета Юрьевна
  • Ежов Николай Михайлович
  • Горянский Валентин
  • Трофимов Владимир Васильевич
  • Радлова Анна Дмитриевна
  • Гроссман Леонид Петрович
  • Другие произведения
  • Еврипид - Алькеста
  • Минченков Яков Данилович - Яков Данилович Минченков: биографическая справка
  • Маяковский Владимир Владимирович - Стихи детям (1925-1929)
  • Анненский Иннокентий Федорович - Что такое поэзия?
  • Каченовский Михаил Трофимович - Разговор между Улиссом и Цирцеею, на острове сея богини
  • Мусоргский Модест Петрович - Дарственные надписи В. В. Стасову
  • Гидони Александр Иосифович - Судьба играет человеком
  • К. Р. - Стихотворения
  • Наумов Николай Иванович - Юровая
  • Телешов Николай Дмитриевич - Касторский С. В. Николай Дмитриевич Телешов
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 322 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа