Главная » Книги

Киплинг Джозеф Редьярд - Три солдата

Киплинг Джозеф Редьярд - Три солдата


1 2 3 4 5 6

   Киплинг Редьярд.

Три солдата

  
   **********************************
   Kipling R. Soldiers Three (1888)
   Киплинг Р. Собрание сочинений в 6 т.
   М., ТЕРРА, 1996. Том 5 - 464 с.
   с. 137-240.
   Перевод Е. М. Чистяковой-Вэр.
   OCR: sad369 (25.02.2006).
   **********************************
  
  
  Содержание
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

DEUX EX MACHINA

  

  Ударь мужчину, помоги женщине, и

вряд ли ты поступишь несправедливо.

  Одно из многих изречений

рядового Мельванея

  
  
  "Невыразимые" давали бал. Они взяли у артиллеристов семифунтовик, увили его лаврами, натерли пол для танцев, так что он стал гладким, как лед, приготовили такой ужин, какого никто никогда не едал, и у дверей комнаты поставили двух часовых, поручив им держать подносы с программами. Мой друг, рядовой Мельваней, был одним из этих часовых, так как он принадлежал к числу самых рослых малых в полку. В разгаре танцев часовых освободили, и Мельваней пошел помогать сержанту, который заведовал ужином. Не знаю, сержант ли отдал, или Мельваней взял, одно верно: во время ужина я увидел, что на крыше моей кареты сидят Мельваней и рядовой Орзирис с большим куском окорока, с караваем хлеба и с половиной страсбургского пирога, а также с двумя бутылками шампанского. Поднимаясь на карету, я услыхал, как Мельваней говорил:
  
  - Еще хорошо, что танцы бывают реже, чем дежурства, не то, честное слово, Орзирис, сынок мой, я не был бы, как говорится, лучшей жемчужиной в короне полка, напротив, осрамил бы его.
  
  - Передай-ка мне любимое зелье полковника, - сказал Орзирис. - Но почему ты клянешь свою порцию? Это пенистое пойло - недурная штука.
  
  - Ах ты, невежественный дикарь: пойло! Шампанское мы пьем, пойми - шампанское! И я совсем не против него. Вся беда в истории с маленькими кусочками черной кожи. Знаю, что из-за них я к утру буду совсем болен. И что это такое?
  
  - Гусиная печенка, - сказал я, поднимаясь на крышу кареты. Я знал, что сидеть с Мельванеем интереснее, чем танцевать.
  
  - Гусиная печенка? Вот что! - сказал Мельваней. - Право, я думаю, следовало бы вырезать печенку из сержанта Меллинса. В жаркие дни и холодные ночи у него уйма печенки. Целые бочки! И он говорит: "Сегодня я весь печенка", - и посылает меня на десять дней в карцер за самый крошечный стаканчик, который когда-либо вливал в себя хороший солдат.
  
  - Мельванея взяли под арест, когда он вздумал купаться во рву форта, - пояснил мне Орзирис. - Он находил, что, на взгляд всякого богобоязненного человека, в барракских бочонках для воды слишком много пива. Еще тебе повезло, Мельваней, ты легко отделался.
  
  - Ты находишь? А мне сдается, что со мной поступили жестоко в сравнении с тем, что я делал прежде, в те дни, когда мои глаза видели яснее, чем теперь. Боже ты мой, сержант пришпилил меня! Это меня-то, который спас репутацию человека получше его. Он поступил гнусно, и это доказательство власти зла.
  
  - Бросьте толки о власти зла, - сказал я. - Чью репутацию вы спасли?
  
  - Можно пожалеть, что не свою собственную, но я вечно хлопотал о других больше, чем о себе. И всегда я был такой, всегда совал нос в чужие дела. Ну, слушайте. - Он устроился поудобнее. - Я вам расскажу. Понятно, без настоящих фамилий, так как в дело была замешана офицерская леди; не скажу я вам также, где произошло дело; место может выдать человека.
  
  - Ладно, - лениво протянул Орзирис, - видимо, будет запутанная история.
  
  - Во времена оны, как говорится в книжках, я был рекрутом.
  
  - Да неужели? - насмешливо сказал Орзирис. - Это удивительно!
  
  - Орзирис, - произнес Мельваней, - попробуй еще раз открыть рот... и я, извините, сэр, я схвачу тебя за штаны и швырну!
  
  - Хорошо, молчок! - ответил Орзирис. - Так что же случилось, когда ты был новобранцем?
  
  - Я служил лучше, чем ты, но не в том дело. Скоро я возмужал, ах, каким же молодцом был я пятнадцать лет тому назад! Меня звали "Бык Мельваней", и, ей-ей, я нравился женщинам, они так и льнули ко мне. Честное слово!.. Орзирис, эй ты, малыш, чего скалишь зубы? Не веришь, что ли?
  
  - Нет, нет, - сказал Орзирис, - но я уже слыхал это.
  
  В ответ на его дерзость Мельваней только высокомерно махнул рукой и продолжал:
  
  - Офицеры полка, в котором я служил, были истыми офицерами; все - благородные люди, воспитанные, с такими хорошими манерами, каких теперь не увидишь. Все были хороши, кроме одного капитана. Скверная выправка, слабый голос, некрепкие ноги... А эти три вещи - признаки плохого служаки. Запомни это, Орзирис, мой сынок!
  
  У нашего полковника была дочь; одна из тех овечек, которые точно шепчут: "Ах, подними меня и неси на руках, не то я умру". Такие создания - настоящая добыча для людей, вроде капитана; и он вечно вертелся около нее, ухаживал за ней, хотя полковник то и дело повторял дочке: "Пожалуйста, милочка, подальше от этого животного". Тем не менее отец не решался отослать ее куда-нибудь подальше от греха: он давно овдовел, и кроме нее у него не было никого.
  
  - Погодите, Мельваней, - остановил я рассказчика, - как вы узнали все это?
  
  - Как? - презрительно крякнув, сказал Мельваней. - Правда, я, стоя на дежурстве, обращаюсь в деревянный чурбан, но разве из-за этого я должен, как слепой, держать... держать канделябр в руке, пока вы собираете карты, разве не смею видеть и чувствовать? Нет, я вижу все. На дежурстве, когда мои настоящие глаза смотрят в одну точку, у меня на спине, в башмаках и в коротких волосах на затылке сидят другие глаза. Откуда я знаю? Поверьте слову, сэр: в полку всегда известно все и еще больше, чем все; в противном случае, к чему годился бы сержант офицерской столовой? Зачем также жена этого сержанта купала бы майорского ребенка? Одним словом, вот что: капитан имел плохую выправку, отчаянно плохую, и, в первый раз окинув его взглядом, я сказал себе: "Ах ты, бентамский петушок из милиции! Петушок из Госпорта! (Он явился к нам из Портсмута.) Придется тебе пообрезать гребешки; это я-то думаю, и, по милости Божьей, Теренс Мельваней обстрижет их".
  
  Вот он принялся кружить около дочери полковника, мурлыкал, напевал и выделывал всякие шуры-муры, а эта невинная бедняжка смотрела на него, точь-в-точь как комиссариатский бык на полкового повара. У него были скверненькие, торчащие черненькие усишки, и каждое-то слово он закручивал и изворачивал. Ох! Это был хитрый человек и по природе лгун. Есть прирожденные лгуны. Вот и он был таким. Я знал, что он по уши в долгу; кроме того, знал я о нем еще много разных разностей, но из уважения к вам, сэр, умолчу о них. Часть известного мне знал и полковник; он не хотел иметь с ним дела, и, судя по тому, что произошло позже, капитан подозревал это.
  
  Вот раз офицеры и офицерские леди, вероятно со скуки, а то они не затеяли бы ничего подобного, решили устроить любительский театр. Вы много раз видели эти зрелища, сэр, и знаете, что это плохая забава для тех, кто сидит на заднем ряду и колотит ногами о пол, ради чести своего полка. Мне приказали быть за сценой, тащить это, поднимать то. Дело было нетрудное и даже приятное, благодаря пиву и девушке, одевавшей офицерских леди... (Она умерла в Аггра, двенадцать лет тому назад.) Они играли штуку, которая называется "Обрученные"; вы, может, слышали о ней? И дочь полковника представляла горничную. А капитан был малым по имени Брум, Сприт Брум звали его в пьесе. Тогда-то я и увидел то, чего не замечал раньше, а именно, что он не джентльмен. Они слишком много бывали вместе, эти-то двое! И все шушукались, прячась за декорациями, которые я менял; кое-что я слышал, и мне хотелось, до смерти хотелось, обрезать ему гребешок. Он все шептался с ней, уговаривал ее согласиться на какой-то скверный план; она пыталась противиться; только видно было, что воли у нее немного. Удивляюсь, право, что в те дни мои уши не выросли на целый ярд, я так усердно слушал! Но я делал вид, что ничего не замечаю; поднимал одну вещь, опускал другую; все как полагалось, и, думая, что я не могу слышать, офицерские леди говорили между собой: "Какой услужливый молодой человек этот капрал Мельваней". Я был тогда капралом. После меня понизили, но все равно, в свое время я был капралом.
  
  Хорошо-с, дело шло, как обыкновенно при любительских представлениях, и хотя я подозревал многое, но только во время репетиции в костюмах мне стало ясно, что эти двое - негодяй и дурочка (какой ей и полагалось быть) - решились на "уклонение".
  
  - На что? - спросил я.
  
  - На уклонение. Вы называете это побегом. Исключая те случаи, когда все совершается по правилам, - отвратительно и грязно увозить от родителей единственную дочь, девушку, которая сама себя не понимает. В комиссариате был сержант, и он объяснил мне, что такое уклонение. Я вам расскажу...
  
  - Продолжай об этом проклятом капитане, Мельваней, - прервал его Орзирис, - комиссариатские сержанты дело неинтересное.
  
  Мельваней признал справедливость его замечания и продолжал:
  
  - Я понимаю, что ни полковник, ни я не дураки; меня считали самым бойким солдатом в полку, а полковник был лучшим командиром в целой Азии. Итак, все, что говорили он или я, было сущей правдой. Мы оба знали, что капитан дурной человек, но по причинам, о которых я уже раз умолчал, мне было известно больше, чем моему полковнику. Я, скорее, исколотил бы капитана прикладом моего ружья, чем позволил бы ему украсть девушку; все святые знают, что, женится он на ней или не женится, ей все равно пришлось бы мучиться, и, во всяком случае, вышел бы дьявольский скандал. Но я никогда не поднимал руку на своего офицера... Однако теперь, вспоминая о прошлом, считаю это чудом.
  
  - Мельваней, светает, - сказал Орзирис, - а мы не ближе к делу, чем были в самом начале. Одолжи мне свой кисет. В моем - труха.
  
  Мельваней подал ему свой кисет, набил заново и собственную трубку.
  
  - Последняя репетиция подходила к концу. Меня мучило любопытство, и потому я остался за кулисами, когда декорации сменили. Я лежал под какой-то штукой с нарисованным коттеджем и распластался, как мертвая жаба. Эти двое шептались; она вздрагивала и хватала ртом воздух, точно только что вытащенная на берег рыба. "Уверены ли вы, что все готово?" - говорит он или произносит "слова подобного значения", как выражаются во время военных судов.
  
  - Верно, как смерть, - говорит она, - только мне кажется, мы поступаем ужасно жестоко по отношению к моему отцу.
  
  - К черту вашего отца, - говорит он или что-то в этом роде. - Все устроено, все ясно. По окончании дела Джунги подаст карету, вы преспокойно приедете на станцию к двухчасовому поезду; а в вагоне буду я с вашей одеждой.
  
  "Ага, - думаю, - значит, в дело замешана ее айя (туземная няня). Айи - ужасно скверная вещь. Не связывайтесь с ними!" Тут капитан принялся умасливать бедняжку, а тем временем офицеры и офицерские леди ушли; свет потушили. Для объяснения "теории бегства", как говорят мушкетеры, вам следует узнать, что после дурацких "Обрученных" разыгрывали пьеску под названием "Парочки", в которой речь шла о "парочках" того или иного рода. Девушка играла в ней, капитан - нет. Я подозревал, что после окончания пьесы он отправился на станцию с ее вещами. Меня особенно беспокоили эти вещи; ведь я знал, как неприлично офицеру, капитану, шататься по свету с бог знает каким "трузо" на руках, что это вызовет сплетни.
  
  - Погоди, Мельваней. Что это за "трузо"? - спросил Орзирис.
  
  - Сын мой, ты невежественный парень. Когда девушка выходит замуж, ее наряды и все остальное называются "трузо". [Trousseau - приданое (фр.).] То же самое бывает, когда она бежит, хотя бы с самым отъявленным негодяем во всех списках армии.
  
  Итак, я придумал план кампании. Дом полковника стоял на расстоянии добрых двух миль от театрального барака. Наступило время спектакля. "Денис, - говорю я моему черному сержанту, - если ты меня любишь, одолжи мне на время твою одноколку, потому что у меня сердце не в порядке, и ноги мои разболелись от хождения взад и вперед". И Денис дал мне одноколку, а в нее был запряжен прыгающий, брыкающийся рыжий конь. Когда все приготовились к первой сцене "Обрученных" (она была очень длинная), я выскользнул из барака и шмыгнул в экипаж. Матерь небесная! Задал я рыжему жару, и он влетел во двор полковника, как дьявол, на задних ногах. Дома были только слуги; я прокрался к черному ходу и встретил айю.
  
  - Ах ты, бесстыдная черная Иезавель, - говорю я ей, - ты за пять рупий продаешь честь своего господина; уложи-ка всю одежду мисс-сахиб, да живей! Это приказание капитана-сахиба. Мы едем на станцию. - Замолчав, я прижал свой палец к своему же носу с видом отчаянного плута.
  
  - Хорошо, - сказала айя; тут я окончательно убедился, что она в заговоре, принялся говорить этой корове все сладости когда-либо слышанные мной на базарах, и попросил ее торопиться. Пока айя укладывала вещи, я стоял возле дома и покрывался потом: ведь в театре ждали, чтобы я сменил декорации для второй сцены, и я отлично знал это. Ну, признаюсь, для бегства молодой девушки нужно собрать столько же вещей, сколько берет целый полк для перехода. "Да помогут святые рессорам Дениса, - подумал я, навалив на одноколку все эти узлы да тюки, - потому что от меня им не ждать пощады".
  
  - Я тоже еду, - сказала айя.
  
  - Нет, не едешь, - отвечаю я, - приедешь позже. Жди. Я скоро вернусь и принесу тебе денег. Ах ты, мародерка, и... - все равно, как я назвал ее еще.
  
  Тогда я отправился, и по особому приказу Провидения... поймите, я делал хорошее дело... - рессоры Дениса выдержали. "Когда капитан пойдет за вещами, - подумал я, - он будет волноваться". В конце "Обрученных" капитан сел в свой кабриолет и поехал к дому полковника, а я сидел на лестнице и смеялся. Раза два-три я заглядывал в театральный барак, чтобы посмотреть, как продвигается маленькая пьеса; когда же она подошла к концу, я шмыгнул за дверь, остановился между экипажами и очень тихо позвал: "Джунги!" Одна карета тотчас двинулась, и я махнул рукой кучеру. "Отъезжай", - сказал я, и он поехал прочь. Когда я нашел, что достаточно отъехали, я прямо-прямехонько хватил его по переносице; он повалился с таким журчанием в горле, какое слышишь в пивном котле, когда в нем мало жидкости. Я побежал к своей одноколке, захватил все вещи мисс и втиснул их в карету. А пот так и катился по моему лицу. "Скорее домой, - сказал я первому попавшемуся мне саису. - Надо подобрать одного человека. Он тяжело болен. Уволоки его подальше. И если ты скажешь хоть слово о том, что увидишь, я измолочу тебе лицо так, что твоя собственная жена не поймет, кто перед ней". Я услыхал топот ног. Значит, пьеса кончилась, и я побежал опускать занавес. Вот все вышли. Девушка спряталась за одним из столбов крыльца и сказала: "Джунги", да таким тихим голосом, что и заяц не испугался бы. Я кинулся к карете Джунги, схватил с козел старую лошадиную попону, завернул в нее свою голову и все остальное тело и поехал к тому месту, где стояла дочь полковника.
  
  - Мисс-сахиб, - говорю. - Вы на станцию? Приказание капитана-сахиба. - Не проронив ни слова, она уселась между своими вещами.
  
  Я подобрал вожжи, как паровоз, полетел к ее дому и приехал туда раньше, чем вернулся полковник. Девушка подняла крик, и я думал, что она умрет; из дома выбежала айя и принялась болтать о том, что капитан приезжал за вещами и отправился на станцию.
  
  - Вынимай багаж, чертовка! - говорю я ей. - Не то я тебя зарежу.
  
  Показались фонари экипажей, которые ехали от театрального барака; они двигались через учебную площадку. Боже, как работали эти женщины, мисс и ее айя, перетаскивая в дом тюки и чемоданы. Мне смерть как хотелось им помочь, но я удержался, не желая, чтобы меня узнали; я сидел, закутанный в попону, кашлял и благодарил всех святых за то, что стояла безлунная ночь.
  
  Когда вещи снова были в доме, я даже не попросил бакшиша, а, потушив фонари своей одноколки, помчался в противоположную сторону от экипажей. Вдруг я увидел валявшегося на дороге негра и соскочил с козел, чуть не наехав на него. Право, мне казалось, что в эту ночь Провидение за меня. Это был Джунги; его нос совсем расплющился; он весь онемел, окоченел. Вероятно, его скинули с козел. Мошенник скоро очнулся. "Тс!" - сказал я ему, но он завыл.
  
  - Ах ты, ком черной грязи, - прошипел я, - так-то ты правишь своим гхарри? Карета должна была ехать чуть ли не к границе страны, а ты валяешься, как свинья! Поднимайся, кабан! - Я повысил голос, услышав стук кабриолета. - Поднимись да зажги фонари, не то тебя задавят. - Мы с ним были на дороге к станции.
  
  - Что это здесь, черт возьми? - раздался голос капитана, и я понял, что он в бешенстве.
  
  - Пьяный кучер гхарри (кареты), сэр, - ответил я. - Я видел, как гхарри несся через лагерь, а теперь отыскал и пьяницу.
  
  - А! - сказал капитан, - а как его зовут? - Я наклонился и сделал вид, что слушаю.
  
  - Он говорит, что его зовут Джунги, сэр.
  
  - Подержи-ка мою лошадь, - сказал капитан своему кучеру, соскочил на дорогу и принялся хлестать Джунги. Офицер обезумел от злости и ругался, как грубиян, каким он и был всегда.
  
  Мне показалось, что капитан убьет Джунги, а потому я сказал: "Довольно, сэр, не то вы его заколотите до смерти". Тогда все бешенство офицера обратилось на меня, и он загнал меня проклятиями в ад и таким же способом выгнал оттуда. Я держал под козырек и стоял навытяжку.
  
  - Сэр, - сказал я, - у каждого человека в этом мире есть свои права; и сдается мне, что многих исколотили бы прямо всмятку за сегодняшние дела... которые, как вы видите, сэр, не удались. "Теперь, - подумал я, - ты, Теренс Мельваней, сам перерезал себе горло, потому что он ударит тебя, а ты собьешь его с ног во спасение его души и навлечешь на себя вечный позор".
  
  Но капитан не вымолвил ни слова. Он бросил Джунги, сел в своей кабриолет и уехал, не сказав мне "до свидания", а я вернулся к баракам.
  
  - А что же было потом? - в один голос спросили мы с Орзирисом.
  
  - Это все, - ответил Мельваней. - Никогда ни слова не слыхал я больше об этой истории. Я узнал, что они не убежали, а только этого мне и хотелось. Ну, теперь сами посудите, сэр, неужели десятидневный арест - надлежащее обращение с человеком, который поступал так, как я?
  
  - Во всяком случае, - заметил Орзирис, - в этот раз дело не шло о полковничьей дочери, и ты был сильно под хмельком, когда старался вымыться в канаве форта.
  
  - Вот уж это, - допивая шампанское, произнес Мельваней, - совершенно лишнее и дерзкое замечание.
  
  

РАССКАЗ РЯДОВОГО ЛЕРОЙДА

  

И он рассказал историю.

Из хроники Гаутамы Будды

  
  
  Далеко от офицеров, вечно требующих осмотра амуниции, далеко от чутких носов сержантов, которые унюхивают набитую трубку в свернутом постельном белье, в двух милях от шума и суеты бараков находится "Ловушка". Это старинный сухой колодец, узловатое искривленное пиппаловое дерево [Пиппала - фиговое дерево, Ficus religiosa.] бросает на него тень, высокая трава окаймляет его. Тут-то много лет назад рядовой Орзирис устроил склад такого своего имущества, мертвого и живого, которое нельзя было без опаски прятать в бараке. Он держал в колодце гуданских цыплят и фокстерьеров с несомненной генеалогией, на которых он имел более чем сомнительные права: Орзирис был прирожденный браконьер и принадлежал к числу самых ловких собачьих воров в целом полку.
  
  Никогда снова не вернутся те долгие, тихие вечера, во время которых Орзирис, слегка насвистывая, походкой врача-хирурга расхаживал между своими пленниками; Леройд сидел в нише, давая ему мудрые советы относительно ухода за собаками, а Мельваней, свесив ноги с искривленного сука дерева, как бы благословляя, размахивал над нашими головами своими сапожищами и восхищал нас то военными и любовными рассказами, то отчетами о своих удивительных приключениях в различных городах и среди различных людей.
  
  Теперь Орзирис завел лавочку для продажи чучел птиц, Леройд вернулся на свой родной дымный и каменистый север, очутился среди гула бедфордских ткацких станков; Мельваней же - седой, нежный и очень мудрый Улисс - устроился при земляных работах на Центрально-Индийской железнодорожной линии. Судите сами, могу ли я забыть старое время в "Ловушке"?
  
  
  Этот Орзирис думает, будто он все знает лучше всех, и он вечно твердил, что она не настоящая леди, что в ее жилах течет смешанная кровь. Не стану спорить: лицо ее казалось слишком темным для англичанки, но она была леди, ездила в коляске, да еще на каких чудных лошадях, и волосы ее так блестели, что, право, вы могли бы видеть в них ваше отражение. Носила она также бриллиантовые кольца и золотые цепочки, шелковые да атласные платья. А не дешево продают товар в тех лавках, где материи достаточно для такой фигуры, какая была у нее. Звали ее миссис Де-Сусса, и я познакомился с ней из-за Рипа, собачки леди, жены нашего полковника.
  
  Много перевидел я собак на своем веку, но этот Рип был самым хорошеньким образчиком умного фокстерьера. Право, я никогда не видел собаки лучше; он мог делать все, что вам угодно, только не говорил, и леди полковница дорожила им больше, чем любым христианином. У нее были собственные детишки, но в Англии, и Рип получал все те ласки, все то баловство, которые по праву принадлежали им.
  
  Но Рип был разбойник, и у него вошло в обычай удирать из бараков и бегать повсюду, точно лагерное начальство во время инспекторского смотра. Раза два полковник вздул его, но Рип не обратил на это внимания; он продолжал свои осмотры, размахивая хвостом, ни дать ни взять делая флагами сигнал: "Спасибо, я здоров, а как вы?" Ну-с, полковник не умел обращаться с собаками, а это была славная собачонка, и немудрено, что она понравилась миссис Де-Сусса. Одна из десяти заповедей гласит, что человек не смеет желать вола своего соседа, ни осла его, но о терьерах там не сказано ни слова, и, вероятно, по этой-то причине миссис Де-Сусса желала Рипа, хотя постоянно ходила в церковь со своим мужем, который был настолько темнее ее, что, не будь у него такого хорошего пальто, вы могли бы, не солгав, назвать его чернокожим. Говорили, что он торгует индийской коноплей. И богат же был этот смуглый малый!
  
  Рипа привязали, и здоровье бедняги пострадало. Поэтому леди полковница послала за мной: ведь было известно, что я понимаю толк в собаках. Она и спрашивает, что с ним такое? "Просто, - отвечаю я, - ему скучно, и он нуждается в свободе и обществе, как все мы, остальные. Вероятно, одна-две крысы скоро оживили бы его. Крысы, мэм, вещь низкая, - говорю я, - но такова уж собачья натура, ему нужно также погулять, встретить одну-другую собаку, побеседовать и подраться с ними, как подобает доброму христианину".
  
  Тут она ответила, что ее собака никогда не дерется, что никогда не дерется также и порядочный христианин.
  
  - Так зачем же тогда солдаты? - сказал я и принялся ей объяснять всевозможные собачьи свойства; а ведь если вы подумаете, то увидите, что собака - самая странная вещь в мире.
  
  Псы учатся держаться, как настоящие, природные джентльмены, пригодные для самого лучшего общества. Говорят, сама "Вдова" [Популярное прозвище покойной королевы Виктории.] любит хороших собак и узнает породистого пса, как только увидит его; с другой стороны, они любят кидаться за кошками и знаются со всевозможными негодными уличными бродягами, ловят крыс и дерутся между собой, как дьяволы.
  
  Вот леди полковница и говорит:
  
  - Ну, Леройд, я с вами не согласна, но до известной степени вы правы, и я хотела бы, чтобы вы иногда брали Рипа на прогулку, только не позволяйте ему драться, бегать за кошками, вообще делать что-нибудь ужасное. - Вот ее собственные слова.
  
  С этих пор Рип и я стали по вечерам гулять; он был такой собакой, которая делает честь человеку. С ним я наловил пропасть крыс, и раз мы устроили охоту в одной высохшей купальне, сразу за лагерем. Через несколько дней Рип стал веселеньким, как новая пуговица. Он бросался на больших рыжих собак-парий, точь-в-точь стрела из лука, и хотя весу в нем не было никакого, так неожиданно налетал на них, что они валились, как кегли от шара; когда же они кидались наутек, он бросался за ними, точно за кроликами. Также летел он и за кошкой, пробегавшей мимо нас.
  
  Раз вечером мы с ним переправились через стену одного дома, за мангусом, которого он преследовал. Мы спустились около колючего куста; вдруг смотрим и видим миссис Де-Сусса. Закинула этак зонтик на плечо и смотрит на нас. "Ах, - говорит, - это тот хорошенький фокстерьер? Он позволит себя погладить, м-р солдат?"
  
  - Да, позволит, мэм, - говорю я. - Он любит общество леди. Поди сюда, Рип, поговори с этой доброй леди. - И, видя, что мангус уже удрал, Рип подходит. Как джентльмен, он никогда не боялся и не бывал неловким.
  
  - Ах, какая ты красивая, хорошенькая собачка, - говорит она таким поющим нежным голосом, какой всегда бывает у подобных леди. - Мне так хотелось бы иметь собачку вроде тебя. Ты такой милый, такой ужасно хорошенький. - И дальше болтает все, что, может быть, совсем не нужно благоразумной собаке, но что она переносит в силу хорошего воспитания.
  
  Потом я заставил Рипа прыгать через мою трость, давать лапку, просить, умирать, словом, проделал с ним всякие штуки, которым дамы учат своих собак, хотя мне самому подобные вещи не нравятся: это делает из хорошего пса дурака.
  
  В конце концов выясняется, что она, уже давно, так сказать, "делала глазки" Рипу. Видите ли: ее дети выросли, у нее было мало дел и она всегда любила собак. И вот миссис Де-Сусса спрашивает меня, не хочу ли я выпить чего-нибудь. Мы идем в гостиную, где сидит ее муж. Они оба принялись возиться с собакой, а я получил бутылку эля и несколько сигар.
  
  Наконец, я ушел, но эта дама крикнула мне: "О, м-р солдат, пожалуйста, придите опять с этой хорошенькой собачкой!"
  
  Я не обмолвился леди полковнице о миссис Де-Сусса и Рипе; сам он, конечно, тоже не сказал ничего. Я стал заходить к смуглой барыньке, каждый раз получал хорошую выпивку, пригоршню отличных сигар и болтал ей о Рипе то, чего и сам никогда не слышал: сказал, будто он получил в Лондоне первую награду на собачьей выставке; будто за него дали его воспитателю тридцать три фунта четыре шиллинга; будто его брат у принца Уэльского и, наконец, будто у него так же длинна родословная, как у любого герцога. Она все это глотала, и ей не надоедало восхищаться им. Но когда миссис Де-Сусса вздумала дать мне денег, и я увидел, что она очень полюбила собаку, я стал кое-что подозревать. Всякий может дать солдату на кружку пива, так, из вежливости, и в этом нет ничего худого, но, когда в вашу руку незаметно суют пять рупий, легко понять, что вас пытаются подкупить и соблазнить. К тому же миссис Де-Сусса стала поговаривать, что прохладная погода скоро окончится, что она отправится в Мунсури Пахар, а мы в Ревальпинди и что после этого она уж никогда больше не увидит Рипа, если только кто-то, кого она знает, не пожалеет ее.
  
  Я рассказал Мельванею и Орзирису всю историю с самого начала до самого конца.
  
  - Эта скверная старая леди задумала мошенничество, - сказал ирландец, - она соблазняет тебя, мой друг Леройд, и хочет заставить решиться на воровство; но я буду защищать твою невинность. Я спасу тебя от злых замыслов этой богатой женщины; сегодня же вечером я пойду с тобой и скажу ей слова истины и чести. Но, Джек, - прибавил он, покачивая головой, - на тебя не похоже, чтобы ты наслаждался хорошим пивом и тонкими сигарами в то время, как мы с Орзирисом бродили здесь и во рту у нас было сухо, как в известковых обломках. Да и курили-то мы всякую дрянь, купленную в винном погребке.
  
  Ты нарочно сыграл скверную шутку со своими товарищами; в противном случае, зачем было бы тебе, Леройд, качаться на атласном стуле? Точно Теренс Мельваней не такой же человек, как любой продавец индийской конопли.
  
  - Не будем говорить обо мне, - прибавил Орзирис, - такова жизнь. Люди, действительно способные украшать общество, остаются в тени, а такие неуклюжие йоркширцы, как ты...
  
  - Ах, - сказал я, - ей нет дела до неуклюжего йоркширца, ей нужен Рип. В данном случае главное лицо - он.
  
  На следующий день Мельваней, Рип и я отправились к миссис Де-Сусса, и, так как ирландец был ей незнаком, она сначала стеснялась. Но вы слышали, как Мельваней говорит, и вам нетрудно поверить, что он совсем очаровал ее. Она, наконец, сказала, что ей хочется увезти с собой Рипа в Мунсури Пахар. Тут Мельваней переменил тон и торжественно спросил ее, подумала ли она о последствиях? О том, что двое бедных, но честных солдат будут отправлены в ссылку на убийственные острова. Миссис Де-Сусса заплакала. Мельваней стал утешать ее, согласился, что Рипу было бы гораздо лучше в горах, чем в Бенгалии, и высказал сожаление, что Рип не может жить там, где его так любят. Он продолжал говорить то так, то иначе, наконец, бедная леди почувствовала, что для нее жизнь будет не в жизнь, если собачка не достанется ей.
  
  И вдруг Мельваней внезапно говорит: "Рип будет у вас, мэм, потому что у меня чувствительное сердце, не то что у хладнокровного йоркширца; только это обойдется вам ни на пенни меньше, чем триста рупий".
  
  - Не верьте ему, мэм, - говорю я. - Полковник не отдаст Рипа и за пятьсот.
  
  - А кто говорит, что отдаст? - спросил Мельваней. - Я говорю не о продаже; ради этой доброй, хорошей леди сделаю то, чего в жизни не делал. Я украду Рипа.
  
  - Не говорите о краже, - возразила миссис Де-Сусса. - Он будет так счастлив! Вы знаете, собаки иногда теряются, потом пристают к кому-нибудь. А Рип любит меня, и я люблю Рипа, как никогда не любила ни одну собаку, и он должен быть у меня. Если бы мне дали его в последнюю минуту, я увезла бы его в Мунсури Пахар, и никто никогда ничего не узнал бы.
  
  Мельваней время от времени посматривал на меня, и хотя я не понимал, что он задумал, но решил соглашаться с ним.
  
  - Ну, мэм, - говорю я, - никогда мне и не снилось опуститься до кражи собак, но раз мой товарищ видит, как можно угодить такой леди, как вы, то я не стану удерживать его, хотя это дурное дело, думается мне, и триста рупий жалкая награда за возможность попасть на проклятые острова, о которых говорил Мельваней.
  
  - Я дам триста пятьдесят, - сказала Де-Сусса, - только дайте мне собачку.
  
  Так мы позволили уговорить себя; она тотчас же смерила шею Рипа и послала в Гамильтон заказать серебряный ошейник, чтобы он был готов к тому времени, когда Рип станет ее собственностью, а это должно было случиться в день ее отъезда в Мунсури Пахар.
  
  - Вот что, Мельваней, - говорю я, когда мы вышли из дома. - Ты не отдашь ей Рипа.
  
  - Неужели ты захочешь огорчить бедную старую женщину? - говорит он. - У нее будет "свой" Рип.
  
  - А откуда ты возьмешь его? - спрашиваю я.
  
  - Леройд, милейший, - тянет он, - ты красивый человек, рослый и хороший товарищ, но голова у тебя сделана из теста. Разве наш друг Орзирис не "таксидермист", не настоящий художник, мастерски владеющей своими тонкими белыми пальцами? А что такое таксидермист, как не человек, который умеет обращаться с мехами? Помнишь ты белую собаку лагерного сержанта, скверную, злую, которая половину времени пропадает, а другую половину ворчит? На этот раз она потеряется совсем. Заметил ли ты, что по форме и росту этот пес - настоящий слепок с фокса полковника, хотя его хвост длиннее на один дюйм и на нем нет пятен настоящего Рипа? Ну и характер у него такой же, как у его хозяина, или еще лучше. Но что значит один дюйм собачьего хвоста и несколько черных, коричневых и белых пятен для такого ловкого профессионала, как Орзирис? Ровно ничего.
  
  Скоро мы встретили Орзириса, и, так как этот человек был острее иглы, он в одну секунду понял, чего от него ждут. На следующий день он принялся практиковаться в окраске шкур начав со своих белых кроликов. Вскоре он поместил все пятна Рипа на спине белого комиссариатского теленка, чтобы запомнить их и быть уверенным в оттенках. Орзирис переводил коричневый цвет и черный совершенно натурально. Если у Рипа был какой-нибудь недостаток, так именно слишком большое количество пятен; зато они располагались на удивление симметрично.
  
  К тому времени как Орзирис захватил собаку сержанта, наш друг так навострился, что мог первоклассно исполнить свое дело. Никогда в мире не было такой злющей собаки, как пес сержанта; и он, конечно, не подобрел, когда его хвост укоротили на полтора дюйма. Но пусть люди рассказывают о Королевской академии, если им угодно. Лично мне не случалось видеть картины с изображением животного, которая была бы лучше копии Орзириса с милого Рипа, несмотря на то, что копия эта ворчала, скалила зубы и старалась кинуться на смирный и привлекательный оригинал. Не собака, а золото был этот Рип!
  
  В Орзирисе всегда было столько самомнения, что оно могло бы поднять воздушный шар, и ему так понравился его поддельный Рип, что он хотел отвести его к миссис Де-Сусса раньше ее отъезда. Но мы с Мельванеем не позволили ему этого, зная, что, как ни велико искусство Орзириса, его поверхностная живопись могла живехонько соскочить с собачьей шерсти.
  
  Вот, наконец, миссис Де-Сусса назначила день своего отъезда в Мунсури Пахар. Мы решили принести Рипа на станцию в корзине, передать ей его как раз перед отходом поезда и тогда же получить от нее деньги; все, как было договорено.
  
  И право, ей давно было пора уехать; пятна на спине собаки требовали множество материала для поддержания их надлежащего колера; Орзирису пришлось истратить на краски семь рупий и шесть анна в лучшем аптекарском магазине Калькутты.
  
  Тем временем сержант повсюду искал свою собаку; она же сидела на привязи, и ее характер становился все хуже и хуже.
  
  Вот раз вечером поезд пришел со стороны Ховраха. Мы помогли миссис Де-Сусса сесть в вагон и подали ей около шестидесяти ящиков, наконец, поднесли и нашу корзину. Из гордости Орзирис попросил нас позволить ему пойти с нами и не мог не приподнять крышку и не показать ей собачки, которая свернулась клубком.
  
  - О, - сказала смуглая особа, - красавчик, какой он миленький! - В эту минуту "красавчик" заворчал и оскалил зубы. Поэтому Мельваней закрыл крышку и сказал:
  
  - Смотрите, мэм, вынимая Рипа, будьте осторожны. Он отвык путешествовать по железной дороге и, вероятно, будет скучать по своей настоящей хозяйке и по своему другу, Леройду; итак, на первых порах принимайте во внимание его чувства.
  
  Да, она сделает все это и еще больше для дорогого доброго Рипа; она также не откроет корзины, пока они не уедут на много миль; она и сама боится, чтобы кто-нибудь не узнал его; мы же истинно добрые, хорошие солдаты, действительно хорошие. И она передала мне пачку кредитных бумажек; в это время к вагону подошли ее друзья и знакомые проститься с нею - их было не больше семидесяти пяти. Ну а мы сейчас же ушли.
  
  Что стало с тремястами и пятьюдесятью рупиями? Трудно сказать; они растаяли у нас в руках, прямо растаяли. Мы поделили их поровну, потому что Мельваней сказал: "Если Леройд первый познакомился с миссис Де-Сусса, я вспомнил о собаке сержанта; Орзирис же был художник - гений, который создал произведение искусства из безобразного произведения природы. Однако в виде благодарности за то, что дурная старая женщина не довела меня до мошенничества, я отдал часть денег отцу Виктору для бедных, для которых он всегда просит пожертвования".
  
  Но мы с Орзирисом смотрели на вещи иным образом: он из лондонского пригорода; я уроженец далекого севера. Мы получили деньги и хотели владеть ими. И деньги были у нас, правда, короткое время.
  
  Ну, мы никогда больше не слышали об этой смуглой женщине. Наш полк пошел в Пинди, и сержант завел себе другую собаку вместо той, которая постоянно пропадала и, наконец, окончательно потерялась.
  
  

ОПЬЯНЕВШАЯ ПАРТИЯ ОТСЛУЖИВШИХ СРОК

  
  
  Случилась ужасная вещь! Мой друг рядовой Мельваней, который в свое время, не очень давно, отправился на родину на "Сераписе", вернулся в Индию штатским! Это все из-за Дины Шад. Она не могла выносить тесных квартир, и ей недоставало ее слуги, Абдуллы, больше, чем можно выразить словами. Главное же - супруги Мельваней слишком долго пробыли здесь и отвыкли от Англии.
  
  Мельваней знал одного подрядчика на одной из новых центральных железнодорожных линий и попросил у него места. Подрядчик ответил, что, если Мельваней может за свой счет вернуться в Индию,

Другие авторы
  • Муравьев-Апостол Сергей Иванович
  • Муратов Павел Павлович
  • Герсон И. И.
  • Подкольский Вячеслав Викторович
  • Демосфен
  • Пнин Иван Петрович
  • Шевырев Степан Петрович
  • Юшкевич Семен Соломонович
  • Вельяшев-Волынцев Дмитрий Иванович
  • Гамсун Кнут
  • Другие произведения
  • Добролюбов Николай Александрович - Из "Свистка"
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Н. А. Богомолов. Любовь - одна
  • Вагинов Константин Константинович - Опыты соединения слов посредством ритма
  • Куприн Александр Иванович - Впотьмах
  • Эркман-Шатриан - Воровка детей
  • Кульман Елизавета Борисовна - Кульман Е. Б.: Биографическая справка
  • Горький Максим - ...Вы - чудесная сила, преобразующая мир
  • Лонгфелло Генри Уодсворт - Г. У. Лонгфелло: Биографическая справка
  • Белых Григорий Георгиевич - Белогвардеец
  • Толстой Лев Николаевич - Ясная поляна - журнал педагогический. Изд. гр. Л. Н. Толстым
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 552 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа