Главная » Книги

Каратыгин Петр Петрович - Временщики и фаворитки 16, 17 и 18 столетий. Книга третья, Страница 8

Каратыгин Петр Петрович - Временщики и фаворитки 16, 17 и 18 столетий. Книга третья


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

арился. Мы не имеем желания рассказывать читателю о политической и военной деятельности Христиана IV, его походах морских и сухопутных, о его победах, подвигах, о героическом его умении переносить неудачи и невзгоды. Христиан-король - достояние истории; Христиан-человек - предмет нашей эротической хроники.
   В 1612 году он лишился супруги и не замедлил сочетаться морганатическим браком с Христиной Мунк, из того самого семейства Мунков, к которому принадлежал знаменитый плаватель полярных морей. Христина сумела привязать к себе Христиана IV своим умом и благородными чувствами. Еще при жизни покойной королевы Христиан домогался взаимности девицы Мунк, но ее скромность и благоразумие удержали короля в пределах отношений безукоризненных. Впервые в жизни он встретил женщину, которая доказала ему, что достоинства женские, помимо хорошенького личика, могут заключаться в светлом уме и добром, благородном сердце... Он полюбил Христину и, не обращая внимания на всеобщий ропот, перед алтарем назвал ее супругой. Мудрено решить, чья участь более достойна жалости: простой фаворитки короля или его морганатической супруги? Как бы король ни уважал ее, как бы он ни внушал к ней уважение всех окружающих, на нее глядят как на узаконенную наложницу, она не имеет права воспользоваться преимуществами, предоставляемыми законом настоящей королеве. Дети морганатической супруги пользуются ласками отца не явно, а тайком; он им отец, покуда не переступит порога их детской, точно так же, как и матери их он супруг до тех пор, покуда находится у нее в спальне. Чтобы мириться с подобным положением, надобно, при огромном запасе самоотвержения, любить мужа и государя неограниченно... Истинно так Христина Мунк любила короля Христиана, видя в нем не государя, но только супруга. С редким тактом, не возносясь ни над кем, нимало не тщеславясь своим званием, она старалась быть почтительной со своим пасынком, принцем Фридериком, сыном покойной королевы Анны Катерины, вокруг которого группировалась значительная партия олигархов. Юноша, подстрекаемый своими приверженцами, не упускал случая язвить и оскорблять свою бедную мачеху; с ее детьми обходился с самым обидным презрением, ставя их постоянно на одну доску с многочисленными детьми державного своего родителя. Все эти обиды Христина переносила с истинно стоическим терпением. Она жила настоящим, боясь и помышлять о будущем, во всяком случае, мрачном и безотрадном. Из всех царедворцев один только канцлер граф Ульфельд оказывал Христине должное уважение и тем снискал себе искреннее расположение короля. На семейство Ульфельда Христиан IV смотрел как на единственное прибежище Христины Мунк в случае его кончины. Сын Ульфельда граф Корнификс с самых юных лет занял при дворе завидное место королевского любимца. Женив его на Элеоноре, дочери своей от Христины Мунк, король возвел его в сан наместника Норвегии и пожаловал звание обер-гофмаршала. Льстецы и низкопоклонники не замедляли скучиться вокруг временщика и образовать партию, враждебную партии наследного принца Фридерика. Молодой Ульфельд, на высоте почестей, задумал вступить с ним в открытую борьбу. Кроме этих двух партий, при дворе возникли еще многие другие, во главе которых стояли побочные дети короля Христиана, прижитые им в разное время с разными фаворитками, которых и не исчислить поименно. Надежды этих претендентов были слишком нелепы, чтобы угрожать законному сыну короля, принцу Фридерику серьезной опасностью. Этого нельзя было сказать про графа Ульфельда. Любимец и зять Христиана IV, рассчитывая на поддержку дворянства и духовенства, он надеялся быть избранным в короли после кончины своего тестя. Планам его не была чужда и Христина Мунк, которую не могла не привлекать мысль видеть дочь свою на королевском престоле. Ненависть принца Фридерика к семейству Христины и к ее зятю возрастала по мере усиления их партии. Благоволение к ним короля Христиана было, по-видимому, непоколебимо; слух его был недоступен клеветам, которыми противники Христины и Ульфельда надеялись уронить их в его мнении. Положение принца Фридерика с каждым днем становилось затруднительнее.
   Между тем король Христиан достиг старческого возраста, и характер его заметно изменился к худшему. Прежняя твердость и непреклонная сила воли превратились в полуребяческое, мелочное упрямство; любовь к Христине исчезла, поглощенная неумолимым, старческим сладострастием. Соблюдать верность в отношении своей морганатической супруги король почитал неуместным рыцарством, тем более что и Христина состарилась и утратила в его глазах всю прежнюю привлекательность, хотя ее душевные качества не потеряли и не могли потерять своей цены в мнении супруга. Охладев к ней, король нимало не сблизился с сыном. Все его чувства, все помыслы были посвящены неге и наслаждениям; он пил их полной чашей и упивался ими до самозабвения, как поклонник Бахуса упивается вином. В эту позорную эпоху его жизни судьба столкнула Христиана с женщиной, которую (можно было подумать) создал сам ад на пагубу Христины. Некто Вибеке, молодая, прелестная собой, но с низкой, испорченной душонкой, обратив на себя внимание короля, решилась занять при нем место Христины Мунк, т. е. развести его с супругой, а с ней, Вибеке, сочетаться браком. Разыгрывая до времени роль неприступной невинности, Вибеке кружила голову старому королю, твердя ему о своей страстной любви и неограниченной привязанности. Не подозревая коварства, Христиан верил ей и чем далее, тем более запутывался в сетях, расставленных ему хитрой интриганкой. Вибеке не стоило большого труда оклеветать Христину Мунк, сочинив про нее небывалую историю о злодейских будто бы умыслах на свободу и на саму жизнь короля. Не взяв на себя труда исследовать степень справедливости доносов Вибеке, Христиан IV под крепким караулом отправил Христину в один из уединенных замков Ютландии, говоря в ответ защитникам бедной жертвы, что из темницы недалеко и до плахи... Страстные объятия Вибеке были достойным вознаграждением старому королю за эту вопиющую несправедливость, но, достигнув цели своих желаний, он скоро охладел к фаворитке, и она жестоко ошиблась в своих расчетах. Король не разводился с Христиной, не вел к алтарю Вибеке, которая надеялась из наложниц попасть в королевы левой руки. Далее будуара ее владычество не простиралось, и из двух жертв старческого сластолюбия Христиана IV клеветница Вибеке была едва ли не более достойна жалости, нежели оклеветанная ею Христина Мунк. Последняя и в заточении оставалась законной женой короля, а Вибеке и в дворцовых чертогах была только его любовницей. Христину король не мог не уважать, точно так же, как внутренно не мог не презирать Вибеке. Предоставляем самому читателю судить о тех нравственных пытках, которые приходилось выносить этой женщине после смерти Христины. Страшные угрызения совести не давали ей покоя ни днем ни ночью. Призрак Христины ежеминутно тревожил воображение Вибеке, а неугомонная совесть твердила ей, что она убийца женщины доброй, честной; женщины, в сравнении с которой она сама была таким жалким ничтожеством...
   И увяла красавица преждевременно; утратила она свежесть и красоту, которыми очаровала Христиана IV, и когда по наружности сделалась более подходящей к нему - под пару, он, старик, отвернулся от нее, отыскивая и находя других, более юных красавиц, в кругу которых и доживал последние дни своей долгой жизни. Никем не оплаканная, всеми презренная, умерла Вибеке, оставив по себе память недобрую и опозоренную. "Она умерла от горя", - сказано в летописях того времени, и в этом нет сомнения, потому что сознание в злодействе бесполезном, позднее раскаяние и угрызение совести могут свести в могилу вернее всякого яда.
   Как бы желая загладить свою несправедливость к Христине, король в последние годы жизни был особенно милостив к Элеоноре Ульфельд и ее мужу. В 1647 году граф Ульфельд в качестве полномочного посла отправился во Францию, где принимал участие в предварительных переговорах о Вестфальском мире, закончившем тридцатилетнюю войну. Будущность графа Ульфельда могла назваться завидной, если бы не была тесно связана с жизнью престарелого Христиана IV, который скончался 28 февраля 1648 года. Партия Ульфельда была настолько сильна, что он решился предъявить свои права на королевский престол, тогда еще не наследный, так как государственным чинам было предоставлено право избирать королей... Однако же принц Фридерик одержал верх над опасным противником И был провозглашен королем под именем Фридерика III. Благородство души новый король заявил тем, что не лишил графа Ульфельда ни чинов, ни имущества, оставив его при всех прежних должностях; но Ульфельд, подобно цезарю, предпочитал быть лучше первым в деревне, нежели последним в городе, и удалился в чужие края. С этого времени началась для него скитальческая жизнь, полная тревог и всякого рода неприятностей. По возвращении в Данию, в надежде примириться с Фридериком III, он был заключен вместе с супругой в укрепленном замке острова Борнгольма. Отсюда ему удалось бежать в Швецию и найти себе приют при дворе королевы Христины. По этому поводу между ней и королем датским возникла не совсем приязненная переписка о выдаче беглеца. Фридерик III обвинил его в умышлениях на его жизнь и в оскорблении величества, так как граф Ульфельд издал несколько безымянных пасквилей на короля датского. Христина оправдывала Ульфельда, называя все эти обвинения клеветами. Желая сохранить приязненные сношения со шведским двором, Фридерик III писал Христине, что он прощает Ульфельда, позволяет ему возвратиться в Данию с тем условием, чтобы он признавал себя автором вышеупомянутых пасквилей и напечатал их опровержения... Ульфельд упрямился и настаивал, чтобы Фридерик III простил его безусловно. Эта кичливость раздражала Христину, а каверзы и интриги Ульфельда вывели ее окончательно "из терпения, и королева шведская предложила претенденту на датский престол одно из двух на выбор: или быть выданным Фридерику III, или удалиться из ее владений. Ульфельд, разумеется, выбрал последнее и отправился в Германию, странствуя по мелким герцогствам и тщетно отыскивая себе могучего протектора от несправедливых будто бы нападок датского короля, своего шурина. Заочно обвиненный в государственной измене, граф Ульфельд в виде восковой куклы был казнен в Копенгагене в июне 1664 года. Весть об этом позоре застигла Ульфельда в Базеле, и он до того был поражен ею, что с ним случился апоплексический удар - он скончался.
   Единственный пример, в новейшей истории, смерти человека вследствие заочной казни над его манекеном! У нас в России при Петре Великом в 1709 году точно такая казнь была совершена над "персоной" Мазепы, соломенное чучело которого было сожжено на костре рукой палача... Однако же от этого костра изменнику-гетману было ни тепло, ни холодно. Граф Ульфельд, как видно, был впечатлительнее.
   Чтобы несколько загладить неприятное впечатление, без сомнения, произведенное нашим рассказом о заблуждениях короля Христиана IV, скажем, что он, во всяком случае, один из величайших государей Дании, оставивший по себе незабвенную память как полководец, как администратор и наконец как покровитель наук и художеств. В бытность свою в Лондоне в 1606 году при дворе своего зятя, короля Иакова, Христиан IV видел на сцене несколько трагедий Шекспира, оценил по достоинству эти гениальные произведения и по возвращении в Данию озаботился основанием народного театра. Благодаря просвещенному его покровительству Мексиус и Понтанус написали на латинском языке историю Дании; Мунк совершал свои плавания к Северному полюсу. Во многих чертах своего характера Христиан IV схож с нашим Петром Великим, и, подобно нашему преобразователю, он один из любимейших героев датского народа. Сын короля Христиана IV и Христины Мунк, Вольдемар Христиан Гюльденлеве, граф Шлезвиг-Голштинский, едва не породнился с царственным домом Романовых. В 1643 году царь Михаил Феодорович вызвал его через послов в Москву, чтобы выдать за него свою дочь Ирину Михайловну. Прибыв в Москву в 1644 году, граф пробыл в ней до 20 августа 1645 года и уехал вследствие несостоявшегося бракосочетания. Сын Михаила Феодоровича, наследовавший ему царь Алексей Михайлович (12 июля 1645 года) непременным условием положил, чтоб жених перешел в православие, на что граф не согласился. По возвращении на родину он был назначен наместником Норвегии, а после смерти отца своего, короля Христиана IV, тщетно домогался власти королевской, не имея к тому ни нравственных, ни материальных средств.
  
  

ФРИДЕРИК III

ДЖУЗЕППЕ ФРАНЧЕСКО БОРРИ

(1648-1670)

   Примерный супруг, дававший даже лишнюю волю своей супруге, Фридерик III питал нежную привязанность к одной любовнице - непостоянной, лживой, обманчивой, с которой боролся всю свою жизнь, как Беллерофон с Химерой, на которую потратил миллионы, из которых многие сотни тысяч были выманены у короля его любимцем, человеком, обещавшим ему сблизить его с прелестницей, во все время его ухаживания за ней сулившей многое, но, обманув короля, только разорившей его. В эту красавицу, с давних времен, были влюблены многие. Жилищем ее были не раззолоченные будуары, но дымные закоптелые лаборатории. Атмосфера, которой она заставляла дышать своих обожателей, была пропитана не упоительными ароматами, но испарениями кислот, удушливыми газами от плавящихся металлов... Имя этой обманщицы - Алхимия - искусство превращения металлов и составления эликсира бессмертия. Датский король был не первой и не последней жертвой сумасбродной науки; Борри не первым и не последним эксплуататором суеверного корыстолюбия. Мы уже упоминали об этом шарлатане в биографическом очерке Христины, королевы шведской, но здесь считаем нелишним представить полную его биографию. Джузеппе Франческо Борри, сын ученого доктора, величайшего потомка Бурра, наставника императора Нерона, родился в Милане в 1616 году и после предварительного учения у отца был отдан в римскую иезуитскую коллегию. Здесь Борри обратил на себя внимание учителей богатыми способностями, необыкновенной памятью, а также буйным и непреклонным характером. Однажды недовольный какими-то распоряжениями начальства Борри подговорил человек двадцать товарищей сделать демонстрацию, состоявшую в разбитии стекол, ломке мебели и вылазке в сад, в котором эти инсургенты засели за баррикадами, отвечая отказом на все требования покориться начальству* и явиться с повинной. Для усмирения семинаристов пришлось обратиться к полиции, и сбирры едва с ними справились. Только ради общего уважения к отцу Борри буйный его сынок не был исключен из семинарии.
   Окончив курс, он был принят к папскому двору в какую-то незначительную должность, имея возможность заниматься химией и медициной. Вел себя молодой Борри непозволительно дурно к совершенному соблазну духовенства; постов не соблюдал, а, напротив, дни и ночи проводил в обжорстве и пьянстве и до прекрасного пола был страстный охотник. В 1653 году он поступил секретарем к маркизу Мироле, австрийскому резиденту в Риме, и в этой должности состоял несколько лет, продолжая вести себя по-прежнему. Постоянно без гроша в кармане, по уши в долгах, но всегда нарядно разодетый, Борри разгуливал по римским улицам, заходя в харчевни (остерии) и пьянствуя с людьми ниже себя по происхождению и по образованию. В случае какой истории, угрожающей ему неприятностями со стороны сбирров, Борри обыкновенно прятался в церквах, имевших привилегию убежищ (азилей), в стенах которых самые преступники были неприкосновенны.
   Вдруг в характере этого человека произошла резкая, крутая перемена. "До сих пор, - говорит Лангле Дюфренуа в своей истории Герметической философии (Histoire de la Philosophie Hermetique, Tome I chapitres I-III), - Борри был человеком с испорченным сердцем, теперь повредился и в уме". Он смирился, стал ходить по церквам, в которых обращал на себя всеобщее внимание благоговением во время службы и горячими мольбами в слух. Иногда он собирал вокруг себя толпу народа и рассказывал ей о каких-то чудесных видениях, бывших ему; и народ, развесив уши, внимал странным речам пройдохи. Одни называли его блаженным, другие - помешанным, третьи - плутом, и это последнее мнение едва ли не было справедливее других. В 1655 году папа Александр VII возобновил прежние уставы о духовной полиции, и Борри, не желая иметь с ней столкновений, бежал из Рима в Инсбрук, отсюда в Милан (1656).
   Ханжи обоего пола встретили бродягу с восторгом, видя в нем нечто необыкновенное, чуть не сверхъестественное существо. Недоучившиеся студенты, ученики скульпторов и живописцев - страстные любители художеств, но еще того более, праздности - целыми толпами бродили за вдохновенным мужем, как величался Борри. Его приняли в некоторых аристократических домах, и здесь он морочил добрых людей, показывая им разные фокусы и рассказывая о своем высоком призвании быть преобразователем нравов и религиозных убеждений. Он говорил, что действует не произвольно, но по внушению архангела Михаила, повелевшего ему распространять царствие Божие по земле. Последователями учения Борри могли быть люди, богатые смирением и бедные деньгами. Он не отвергал богатых, но они обязаны были, вступая в его секту, отдавать ему все свое имущество и драгоценности. На ночных сходбищах, бывших в доме Борри, он говорил, что каждый последователь его учения обязан налагать на свое чело знамение или печать, дарованную Борри небесными духами. Он показывал присутствовавшим меч, будто бы ниспосланный ему с неба, с изображением на рукояти семи чинов ангельской иерархии. Утверждал, что сам папа римский последует новому учению, главой которого пребудет Борри.
   - Ангелы научат меня тайно делать золото! - говорил обманщик своим ученикам... - однажды в Риме я имел видение: пальму, окруженную сиянием, и неведомый голос с небес сказал мне, что я буду пророком... Аминь! я буду им!
   Шпионы инквизиции довели до сведения папы Александра VII о новой ереси, возникшей в Милане, и папа требовал у миланского правительства выдачи еретика. Многие из его учеников были арестованы и на допросах дали такие показания, которые требовали немедленного пресечения зла. Борри бежал из Милана, спрятав все свои рукописи в женском монастыре, с аббатисой которого он был в весьма близких отношениях. Из этих бумаг и по дальнейшим розыскам оказалось, что Борри распространял новое еретическое учение, превратно истолковывая жизнь и деяния Богоматери, Иисуса Христа и распространяя верование в добрых и злых духов, которыми по его учению населены все четыре стихии. В воздухе, как он говорил, живут сильфы, в огне - саламандры, в воде - ундины, в земле - гномы. Человек, одаренный свыше благодатею, может повелевать этими духами и творить всевозможные и даже невозможные чудеса. Духи могут принимать видимую, телесную оболочку и обнаруживать свою силу, издавая звуки посредством бряцания посудой, стука мебелью, незримыми голосами и т. п. Мошеннические опыты, которыми Борри подтверждал сумасбродную свою теорию, привлекали к нему толпы приверженцев. Соединяя переворот религиозный с политическим, Борри намеревался, собрав шайку вооруженных инсургентов всех сословий, свергнуть правительство и, учредив республику, стать во главе ее. Вообще программа его действий напоминала Иоанна Лейденского (1537), и этот заговор угрожал папской власти опасным толчком.
   Замечательно, Что во второй половине XVII века, несмотря на недавнюю тридцатилетнюю войну, дух реформы религиозной моровым поветрием носился по Европе, и состояние умов было самое возбужденное. У нас в России именно в эту же самую пору патриарх Никон начал ожесточенную борьбу с раскольниками, и если восторжествовал над ними, то единственно благодаря неограниченному к нему расположению царя Алексея Михайловича. По неимению подобной опоры Борри проиграл свое дело в Италии. Инквизиция затеяла с ним заочный процесс в 1659 году и через год приговорила к сожжению как еретика. По неимению живого подлинника палач в Риме сжег на костре портрет Борри и все его сочинения. Между тем Борри, живя в Швейцарии, подсмеивался над инквизицией, говоря своим приверженцам, что никакая власть на земле не может овладеть им, так как ангелы и светлые духи ему постоянно покровительствуют. В 1660 году из Швейцарии он отправился в Страсбург; из Страсбурга (1661) в Голландию. Свита его была немногочисленная, но блестящая. В надежде на обильную жатву он сеял золото пригоршнями, исцелял больных снадобьями собственного изобретения. Загадочные его речи удивляли невежд, озадачивали ученых. Подобно Парацельзу, зная очень хорошо, что умение кстати пустить пыль в глаза всего чаще способствует громкой репутации, Борри обладал этим искусством в совершенстве и морочил добрых людей на славу. Его величавая наружность, докторальный тон, черная бархатная мантия внушали невольное уважение при первой же с ним встрече, а фантастическая обстановка его жилища, пугая воображение посетителей, вселяла уважение к доктору в самых закоснелых скептиках. Монкони Литтихский (Monconi de Liege) видел Борри в Гааге (1663), а потом в Амстердаме; беседовал с ним о тайных знаниях и не мог не подивиться если не учености, то смелости Борри. Люди истинно ученые негодовали на шарлатана, старались улавливать его, но Борри был слишком опытен, чтобы даться в ловушку. Он вовремя убрался из Голландии, оставив по себе память человека замечательного, чуть-чуть что не великого. Проездом через Гамбург он виделся с Христиной, королевой шведской, но это свидание, как мы уже говорили, не принесло Борри никакой существенной пользы. Христина угадала в нем шарлатана; он же, в свою очередь, расстался с королевой, говоря приближенным, что она недостойна быть посвященной в великие его тайны, так как лишена "благодати".
   Оставим на время этого скитальца и посмотрим, что этим временем делалось в Дании.
   Фридерик III, глубоко оскорбленный притязаниями побочных своих братьев на королевский престол, с 1660 года задумал дело великое - именно: упрочение престолонаследия в своем семействе. Дворянство стояло за избирательное свое право, духовенство и крестьяне - за наследственную королевскую власть. Честолюбивая супруга Фридерика III София-Амалия подкупами и льстивыми обещаниями сумела привлечь на его сторону Сване, епископа Зеландии, и Нензенса, копенгагенского бургомистра. После долгих прений между депутатами от дворянства, от духовенства и от народа престол королевский был объявлен наследственным 10 января 1661 года, а другим актом от 14 января 1665 года королю были представлены права государя самодержавного. С этого времени Фридерик III окончательно посвятил себя алхимическим занятиям и не покидал их до самой своей кончины.
   Сотрудником короля несколько времени был профессор копенгагенской академии Олай Боррикий. По его отъезде за границу с семейством государственного канцлера Герсдорфа король начал заниматься один, не желая ни денег, ни трудов, ни времени на сумасбродные алхимические опыты. Тайна алхимии заключается в искусстве из простых неблагородных металлов делать золото; король Фридерик III, наоборот, превращал золото в неблагородные металлы, тратя громадные суммы на покупку материалов для составления философского камня.
   Осенью 1665 года в Копенгагене разнесся слух о прибытии Борри. Этому слуху предшествовала стоустая молва о чудесных исцелениях, производимых им в Швейцарии, в Страсбурге, в Голландии и в Гамбурге; о его видениях, о его искусстве делать золото. Прибытие знаменитого алхимика в столицу датского королевства привело Фридерика III в неописанный восторг. Как рьяный адепт, он готов был лично явиться к Борри; как король он обязан был ждать представления себе пресловутого чародея. Борри, как ловкий пройдоха, через придворных, испросил у короля разрешения быть ему представленным в качестве человека, преследуемого инквизицией и надеящегося найти в Копенгагене приют и защиту. Согласие короля, разумеется, не замедлило.
   - Искренний мой привет могучему властителю Севера! - приветствовал Борри короля Фридерика. - Путеводная моя звезда вела меня ко двору вашего величества, которому я несу привет от всех духов, воздушных, земных, огненных и подземных и которому объявляю, что ему суждено быть обладателем священного камня премудрости человеческой!
   Вне себя от восхищения король протянул шарлатану дрожащую руку.
   - Могу уверить вас только в одном, - сказал при этом Фридерик Ш, - что во мне вы найдете самого послушного и почтительного ученика.
   - Товарища, ваше величество! - живо возразил Борри. - Духи повинуются вам не менее того, как мне повинуются, а ключ к неистощимым сокровищам природы в руках ваших. Подобно тому, как ваше величество может из простого земледельца создать дворянина, так же точно, с помощью духов стихийных, из олова вы можете сотворить золото.
   Король слушал Борри с видимым удовольствием. Вкрадчивая речь шарлатана оказывала свое действие.
   - Вы были преследуемы инквизицией? - спросил Фридерик III.
   - Да, ваше величество; но власть папы римского надо мной бессильна, а в будущем году она навеки прекратится.
   - Почему же так?
   - Будущий год: 1666... число зверя Апокалипсиса... Далее этого предела власть папы римского не распространится. Не от востока и не от запада свет истины разольется по земле - ас севера. Так говорят духи.
   Весь разговор продолжался в этом же духе. Придворные с недоумением посматривали на заезжего краснобая; король боялся проронить каждое его слово. Отпустив Борри с уверением в своей благосклонности, король немедленно отправился в свою лабораторию и до поздней ночи просидел за книгами и перед атанором.[44] Об итальянском докторе возникли самые разноречивые толки. Одни называли его шарлатаном; другие - гениальным человеком; третьи - мошенником; четвертые - вдохновенным свыше; пятые - агентом духа тьмы. Никому не высказывая своего мнения о Борри, король приказал дать ему помещение во дворце, отпускать кушанье со своего стола и назначил ему для прислуги несколько придворных камер-лакеев. Дня через три после первого представления Борри королю Фридерик III пригласил его посмотреть дворцовую библиотеку и химическую лабораторию. В библиотеке Борри удивил короля и всех вельмож своей необыкновенной памятью и знанием древних языков. Лабораторию он осмотрел как знаток с должным вниманием; переглядел несколько книг и манускриптов, тут находившихся; сделал несколько заметок об устройстве атанора; потом, взяв в руку уголек, начертил на стене треугольник с алхимическими иероглифами по углам и сказал Фридерику:
   - Вот, государь, чего вы никогда не должны упускать из виду. Вся сила герметической науки в этом треугольнике. Лаборатория ваша храм Божий, и в ней не должно быть места торгашам. В числе сочинений я вижу две, три книги, которые должны быть отделены от прочих, как козлицы от овец! Книги эти даже и не козлицы, но хищные волчицы, обвитые в золотое руно... Авгурели, Пено, Колессон, Комбах и весь им подобный сброд здесь не у места. Рудольф Глаубер, бесспорно, хороший печник, но можно ли его назвать адептом? Ван-Гельмет- только истопник; Филалет и Сендивогий - дровяники, но отнюдь не златоделатели...
   Окончив эту критическую оценку, Борри с глубоковдохновенным видом продолжал:
   - Отцами герметической философии я признаю Гермеса Трисмегиста, Синезия, Гебера, Альберта Великого, Раймунда Люллия, Василия Валентина и Парацельза... Только им повиновались стихийные духи, только они умели единым словом мгновенно творить то, на что другим, обыкновенным людям потребны были многие годы! Помните этот символ, государь! - заключил Борри, показывая на треугольник, начертанный им на стене. - Сера, меркурий и соль; тело, жизнь и душа; перст, душа и дух... Аминь, я сказал все.
   Эти речи, кажущиеся нам бредом помешанного, казались королю-алхимику вещими речами истинного жреца науки. Через несколько дней Фридерик III и Борри работали вместе в королевской лаборатории; присутствовать при работах дозволялось весьма немногим избранникам; иногда не допускался никто. Месяца через два Фридерик III показывал придворным небольшой сплавок чистого золота, добытый им вместе с Борри; удивляясь этому чуду, король не принял во внимание даже и того обстоятельства, что стоимость сплава превосходила вчетверо стоимость золота, добываемого из рудников естественным путем. Алхимические познания Борри ограничивались умением извлекать золото из его окисей. Независимо от бесед с королем о квинтэссенции, соли и меркурий философов, Борри рассказывал ему о стихийных духах; однажды вызвал в ярком пламени затопленного камина саламандру, огненную змейку голубоватого цвета, которая с громким шипением вылетела в трубу. В другой раз духи огня по повелению Борри сожгли на глазах короля какую-то вздорную книжонку. Все эти фокусы с фосфором и разными горючими составами удивляли короля и придворных, и слава Борри разнеслась по всему королевству.
   На исходе 1666 года Олай Боррикий, бывший сотрудник короля при его алхимических занятиях, возвратился из-за границы. Холодный прием, оказанный ему Фридериком III, доказал ему, во-первых, что место его занято, а во-вторых, что король совершенно подчинился влиянию Борри; из рассказов придворных Боррикий узнал, что итальянец занимается и лечением короля и его фамилии. "Обирает короля без зазрения совести", - говорили придворные. Что мог сказать против Борри его ученый соперник? Разочаровывать короля было тем
   более неловко с его стороны, Фридерик III мог принимать это за зависть. Боррикий решился молчать и ждать, что будет дальше.
   Казна истощалась. Борри выманивал у короля громадные суммы на покупку материалов, выписывая их из чужих краев, по его словам, за дорогую цену. 1666 год приблизился к концу; но папа, вопреки пророчеству Борри, по-прежнему сидел на престоле и власть его не умалялась. Увертливый Борри по этому случаю сказал королю, что гибель папы отсрочена на год, ссылался при этом на комету, явившуюся в сентябре месяце того же 1666 года. В это время внимание короля было особенно привлечено спиритическими опытами Борри, трудившегося тогда над своим сочинением "Ключ к кабинету кавалера Борри" (La chiave del gabinetto di Cavaliere Borri). В свою очередь, Олай Боррикий, писавший тогда свое сочинение "О происхождении и успехах химии" (Qe ortu et progressu chimial), рассказывая в нем о древних и новейших адептах, ни слова не упомянул о кавалере Борри и о мнимых его чудесах. Ревнуя о славе своего короля, Боррикий совестился поставить его имя рядом с именем бесстыдного шарлатана. Это не повело ни к чему: Фридерик III не разлучался с Борри. Предметы на беседе были неистощимы: от алхимии и умозрительной астрологии переходили к кабалистике и магии, от магии к политике... Борри предсказывал великие перевороты в Европе в весьма неотдаленном будущем; Фридерику сулил увеличение владений и золотые горы, выманивая у него чуть не последние деньги.
   Три года царил итальянец при датском дворе, и наконец владычество его прекратилось: 9 февраля 1670 года король Фридерик III скончался, не дождавшись обретения философского камня, но великодушно прощая Борри, который так долго и так бессовестно употреблял во зло его доверие. Итальянец понял, что при новом короле ему в Дании делать нечего, и удалился в Саксонию.
   Фридерик III, отец многочисленного семейства, через замужество дочерей породнился с двумя могучими государями Европы и был дедом двух замечательных личностей. Старшая дочь Анна-София была выдана за Иоанна Георга, курфюрста Саксонского и была матерью Августа II; младшая - Ульрика Элеонора, супруга короля шведского Карла XI, родила героя Севера - Карла XII. Сын Фридерика III, Христиан V, наследовал после него датский престол.
   Собрав в Дании немалые крохи, Борри, как мы уже говорили, уехал в Саксонию, где надеялся попасть в милость к курфюрсту, но там его приняли равнодушно, и он решился из христианских государств отправиться в Турцию, с целью вооружить султана против папы римского Климента X. При проезде через Венгрию Борри, по подозрению в соучастии в заговоре Надасти, Серини и Франгипани, был задержан и посажен в крепость. Эрцгерцог - наместник - немедленно уведомил императора Леолольда о поимке Борри. Курьер, как назло, прибыл в Вену в то самое время, когда император беседовал с папским нунцием.
   - Борри!! - воскликнули оба, один с выражением жалости, другой с величайшим злорадством.
   - Еретик и чернокнижник! - досказал нунций. - Сожженный заочно на костре инквизиции девять лет тому назад! Надеюсь, ваше величество, что он будет мне выдан для вторичного предания суду и для возведения на костер в подлиннике?
   - Об этом надобно подумать, - отвечал Леопольд.
   - Или ваше величество будет укрывателем?
   - Ни укрывателем, ни предателем. Всего прежде необходимо привести Борри из Венгрии в Вену... Там увидим.
   Арестанта привезли в столицу и, по желанию Леопольда, представили ему. После долгих прений с папским нунцием император австрийский согласился выдать римскому двору, но с непременным условием, чтобы жизнь его была пощажена. В этом Климент X дал Леопольду торжественное обещание. Борри ни жив ни мертв был привезен в Рим, где в 1672 году после всенародного покаяния был заточен в темницы без надежды на прощение. Через несколько лет, благодаря ходатайству герцога д'Этре, участь Борри была смягчена: его переместили в крепость св. Ангела, где разрешили даже заниматься алхимическими опытами. Христина шведская, в бытность свою в Риме, часто беседовала с престарелым Борри об алхимии и разных тайных знаниях. Он умер в августе 1695 года на восьмидесятом году от рождения, но полупомешанный, одинокий, всеми забытый. При великом уме, необъятной дерзости и геройской предприимчивости, умея властвовать над страстями толпы, Борри не имел способности доводить предприятия свои до конца и, скоро охладевая к одному проекту, хватался за другой. Обладая большим постоянством характера, он мог бы, в Италии, быть повторением Иоанна Лейденского; мог бы произвести революцию, но ограничился ничтожными смутами. Заняв при Фридерике III место любимца, обладая неограниченным доверием короля, Борри не сумел сделать его орудием своих политических замыслов и довольствовался позорной ролью обиралы и мошенника. При жизни слыл колдуном, чародеем, а оставил по себе память фокусника.
   Олай Боррикий, его соперник и завистник, гораздо лучше умел обделать свои дела и нажить огромное состояние теми же путями, как и Борри. Итальянец обирал одного короля, а Боррикий многих вельмож, выдавая сам себя за обладателя философского камня. Дельное и благородное употребление из своих неправо нажитых богатств Боррикий сделал на смертном одре - завещал значительный капитал, драгоценную библиотеку и лабораторию бедным студентам Копенгагена.
  
  

ХРИСТИАН V

ПЕТР ШУМАХЕР, ГРАФ ГРЕЙФЕНФЕЛЬД

(1670-1699)

   Первая добродетель чистого немца и матерь всех немецких добродетелей - уживчивость, иначе сказать - космополитизм; умение применять к делу премудрое изречение какого-то древнего переметчика: "где хорошо живется, там и родина" (ubi bene, ibi patria). Переселите итальянца к нам, на Север, или нашего русака на крайний юг - тот и другой зачахнут от тоски по родине... Не таков немец! Ему везде хорошо и привольно; ему одинаково легко дышится и под тропиками, и на, ледяных островах Северного океана; он уживется и и с лапландцем, и с патагонцем... Мало сказать уживется: он сообразно климату и наружность переменит, т. е., попав в Лапландию, побелеет, а в Патагонию - почернеет. В случае надобности он усвоит нравы и обычаи приютившей его страны, изменится нравственно и физически; не изменит только своему родному языку (Muttersprache) и, проживя сорок лет в чужой стране, будет коверкать ее язык на свой лад, точно так же, как он его коверкал в первый день своего прибытия на чужую сторону. Главная причина этого космополитизма немцев заключается в политической организации их фатерланда, раздробленного на несколько десятков герцогств, курфюршеств, ландграфств, княжеств и т. п. Двух, трех часов времени сыну Германии достаточно, чтобы пройти ее два, три государства. То, что у нас в России называется переходом из одного уезда в другой, в Германии величают переселением из владений одного герцога во владения другого. Подданный Фердинанда LXXXIV, сделав несколько лишних шагов, может очутиться во владениях Генриха XCVI, сделав еще несколько сажен - в областях, подвластных Леопольду XXII. Говорят, будто любовь к родной земле врождена человеку; но оно не совсем так. Человек может действительно привязаться к родной земле, если она ему родная и кормилица, а не злая мачеха, за кровавые труды еле-еле вознаграждающая его куском чёрствого хлеба либо гнилым картофелем. Может быть, немец и был бы привязан к своей родной земле, если бы она к нему была поласковее, пощедрее. Родина (положим) - мать, но и голод не тетка и не свой брат. С голоду человек вообще (а сын Тевтонии в особенности) способен обречься на добровольное изгнание не только куда-нибудь на берега Днестра или Ингула, но и на берега Лены либо Енисея. Плохой сын отечества, немец - прекрасный пасынок чужой земли, превосходный колонизатор; из голой степи он в несколько лет создаст цветущую плантацию, вырастит леса, фруктовые сады и какие вам угодно нивы и пашни. Вследствие этого умения обрабатывать чужую землю немец и на обитателей ее, на ее природных хозяев, глядит как на людей головой ниже себя и считает их чем-то себе обязанными; он третирует их свысока, едва удостаивает ответом, любит учить и наставлять там, где его никто не спрашивает, и не прочь, при случае, ругнуть свое второе отечество и соотичей. Настоящую родину он любит платонически; чужую землю, его усыновившую, - материально и, в конце концов, пребывает немцем до последнего своего издыхания. Со своей точки зрения, немец прав.
   - Что важнее, - говорит он упрекающим его иноземцам, у которых он нашел приют, - что важнее: дать человеку жизнь или воспитание? Вы дали мне землю необработанную, бесплодную, я вам превратил ее в изобильную и плодоносную; я ее воспитал, облагородил. Кто же кому более обязан: вы - мне или я - вам?
   Страсть переселяться существовала в немцах издревле. Бедность почвы и политические неурядицы побуждали жителей Германии целыми семьями переселяться на север, на юг, на восток и на запад... куда Бог приведет. Во время тридцатилетней войны это переселение особенно усилилось, и в числе многих протестантов, бежавших из Германии в северные государства Европы, был некто Готлиб Шумахер, переселившийся из Гамбурга в Копенгаген, в царствование короля Фридерика II (1588-1648). На родине Шумахер торговал вином; этим же промыслом занялся и в Копенгагене. Его погребок в короткое время приобрел известность; в числе посетителей, кроме моряков, военных, торговцев и студентов, бывали придворные служители, сообщавшие Шумахеру о том, что делалось при дворе, что слышно про войну, какие готовятся преобразования в Дании и т. д. С некоторыми из своих посетителей погребщик особенно коротко сошелся и по их милости стал известен некоторым из знатных господ и удостоился чести поставлять вина для их барских столов... Одним словом, Шумахер ужился в Копенгагене, вполне довольный судьбой и новыми своими соотичами. В 1635 году Бог дал ему сына Петра, восприемником которого от купели был один из знатных господ, покровительствовавших Шумахеру. Это кумовство породило в погребщике и жене его честолюбивые замыслы о том, какими бы способами вывести им в люди их единственного сына. Не торговать же вином крестнику вельможи; человеку, которому могут быть открыты все пути к достижению почестей на поприщах ученом, военном, гражданском или духовном. Ни наружностью, ни способностями Бог маленького Петра не обидел. Мальчик был миловиден, ловок, боек, остер на слово и понятлив. В школе, в которую он был отдан, учителя не могли нахвалиться его успехами и примерным поведением, а Петр в свою очередь не шутя гордился отзывами учителей и любил чваниться перед товарищами, особенно когда его назначали старшим по классу. Годы уходили; Шумахеры, отец и мать, старели, сын их рос, развивался и в семнадцать лет прилежно слушал лекции в Копенгагенском университете. По единодушным отзывам профессоров Петр Шумахер обещал сделаться замечательным юристом. О нем было доложено королю Фридерику III, и крестный отец Петра исходатайствовал у короля милостивое пособие, благодаря которому Шумахер имел возможность посетить университеты Германии, Франции и Англии. Было время - отец и мать гордились своим детищем, теперь Петр гордился перед ними, как будто стыдясь своего происхождения. По его настоянию отец прекратил торговлю и отстал от многочисленных знакомых; старуха мать не смела разговаривать о сыне со своими приятельницами, и Петр готов был отдать несколько лет жизни, чтобы из метрических книг вычеркнули невыносимые для его самолюбия слова: "сын погребщика"... Поняли бедные отец с матерью, что Петр - отрезанный ломоть, что это сокол, высиженный курицей, и не место ему на домашнем нашесте. Находясь за границей, он писал родителям очень редко; вовсе забыть их не мог, когда же и вспоминал, то не без желания поскорее избавиться от родных, а с ними и от стыда за свое рождение в погребке. Старое поколение всегда уступчивее молодого, оно недолго преграждало путь молодому честолюбцу: мать умерла, отец спился с кругу и скоро за ней последовал. По возвращении в Копенгаген Петр поклонился их могилам и вздохнул так, как будто тяжкое бремя свалилось у него с сердца. Мать и отец уже не хвалились даровитым сыном, но соотичи Шумахера, удивляясь его успехам в науках, постоянно прибавляли, ради усугубления похвал: "И сын простого погребщика!" Эти слова для Шумахера были хуже всякой брани, и краска ложного стыда выступала у него на лице каждый раз, когда он их слышал.
   Благодаря ходатайству многих влиятельных лиц, Петр Шумахер получил место библиотекаря при собственном кабинете короля Фридерика III. Часто беседуя с ним, государь не мог надивиться его глубокому уму и обширным познаниям. Полагаясь на них, он поручил Шумахеру редактировать новый свод законов (Lex regia) и за долговременные его труды по этой части произвел Петра Шумахера в статс-секретари и правители собственной королевской канцелярии. Пришла пора, и сыну погребщика стали кланяться именитейшие вельможи; через его руки проходили все просьбы на королевское имя, и Петр, сортируя их, умел при случае вымогать у просителей более или менее щедрые благостыни. Любостяжание было развито в нем наравне с честолюбием. Король, любя Шумахера и покровительствуя ему, говаривал, что "этого человека не надобно баловать почестями и наградами, не то вознесется так, что с ним после и не сладишь!". Эти слова король нередко повторял и принцу Христиану, будущему своему преемнику. Когда Фридерик III слег в постель, сраженный предсмертным недугом, Петр Шумахер находился при нем безотлучно, и все акты, касавшиеся престолонаследия и посмертных распоряжений, были диктованы ему умирающим. В числе прочих документов король вручил ему книгу, запечатанную в пакет, для передачи принцу Христиану и кроме того особенное рекомендательное письмо, в котором были исчислены все заслуги Шумахера с поручением его вниманию нового короля. Это происходило накануне кончины Фридерика III, т. е. 8 февраля 1670 года. День был ненастный; хлопья мокрого снега били в окна королевской опочивальни, порывистый ветер скрипел флюгерами на дымовых трубах дворцовой кровли, нагоняя тоску на слушателя. Но мысли Шумахера были далеко не тоскливы. У смертного одра своего короля и благодетеля временщик мысленно пробегал события всей своей жизни, и они, в виде фантасмагорических картин, отчетливо и в ярких красках являлись его воображению.
   Двадцать пять лет тому назад он был отдан в школу. Отец, поручая мальчика вниманию старшего учителя, просил его быть не слишком строгим к маленькому Петру, уверяя, что он и не заслужит никогда строгого взыскания. Оставляя сына в школе и- уходя домой, старик Шумахер крепко его обнял, несколько раз поцеловал и благословил на начало учения, предрекая мальчику, в случае успехов, блестящую будущность.
   Через десять лет Петр Шумахер, прощаясь с отцом и с матерью, на королевский счет отправился в чужие края. Ему несносно докучливы были их напутствия и пожелания успехов и благополучного возвращения; он сознавал, что между погребщиком Шумахером и им, Петром, расстояние неизмеримое. Какая-то таинственная сила влекла юношу далеко от родного очага, чадом которого он считал себя вправе гнушаться, как человек новой породы, преобразованный и просветленный наукой.
   Через шесть лет он возвратился в Копенгаген, и первейшие ученые не постыдились подать ему руку; ему - сыну погребщика; с ним беседовал король, лестно отзываясь о его дарованиях; король доверил ему хранение своей библиотеки.
   Затем, чем дальше, тем выше и выше подымался Петр Шумахер на лестнице служебной иерархии. Чины, отличия сыпались на него градом. Ему, сыну погребщика, король поручил составление свода законов, катехизиса гражданского благосостояния. Ему король вверил сокровеннейшие государственные тайны; его он избрал и своим душеприказчиком.
   "Чтобы из погребка достигнуть королевского кабинета, - думал Шумахер, - надобно, кроме ума и дарований, иметь особенную счастливую звезду путеводительницу; надобно быть избранником, и нет сомнения- судьба готовит мне славную, блестящую будущность. Я молод. В тридцать пять лет я, после короля, первое лицо в государстве. В сорок лет я могу быть и..."
   Тут временщик призадумался. В его воображении мелькнул образ человека, еще недавно управляющего судьбами Англии; человека, приязнью которого дорожили монархи первоклассных государств Европы. Он был сыном пивовара; я - сын виноторговца (мечтал Шумахер); он умел владеть шпагой; я умею владеть пером; он для Англии; был олицетворением закона, не пощадившего и короля; я - законодатель датского королевства, отесавший краеугольный камень его благоустройства. Чем же я, Петр Шумахер, ниже Оливера Кромвеля?
   К этим фантазиям сын погребщика мог бы прибавить тот афоризм, что честолюбие имеет много общего с вином. То и другое полезно и необходимо человеку только в умеренном количестве. Только тогда оно его укрепляет, придает ему силы и энергии. Не ведая меры в вине, человек делается пьяницей; не ведая предела честолюбию, он точно так же может дойти до безумия и кончить либо тюрьмой, либо домом умалишенных. Именно в эту эпоху жизни Петра Шумахера им овладел запой честолюбия, и его мечты напоминали бред больного белой горячкой.
   Вокруг постели умирающего короля, кроме Шумахера, группировались заслуженные сподвижники Фридерика III и некоторые из любимцев принца Христиана. Старое поколение, стоя лицом к лицу к новому, хмурилось; новое посматривало на него с задорной, кичливой улыбкой, будто вызывая на борьбу. Шумахер по годам своим принадлежал к среднему возрасту и потому занимал самую выгодную позицию м

Другие авторы
  • Аксакова Анна Федоровна
  • Нарежный Василий Трофимович
  • Белинский Виссарион Гргорьевич
  • Сафонов Сергей Александрович
  • Водовозов Николай Васильевич
  • Лемуан Жон Маргерит Эмиль
  • Ткачев Петр Никитич
  • Жуковский Владимир Иванович
  • Сильчевский Дмитрий Петрович
  • Грановский Тимофей Николаевич
  • Другие произведения
  • Романов Пантелеймон Сергеевич - Ст. Никоненко. Русь Пантелеймона Романова
  • Коншин Николай Михайлович - Граф Обоянский, или Смоленск в 1812 году
  • Чехов Антон Павлович - О любви
  • Григорьев Аполлон Александрович - Белинский и отрицательный взгляд в литературе
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - О находчивом портняжке
  • Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Бог умер
  • Гайдар Аркадий Петрович - Василий Крюков
  • Струве Петр Бернгардович - Великая Россия
  • Лермонтов Михаил Юрьевич - Странный человек
  • Лопатин Герман Александрович - Ответы на анкету
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 273 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа