Главная » Книги

Добычин Леонид Иванович - Шуркина родня, Страница 3

Добычин Леонид Иванович - Шуркина родня


1 2 3

бираться. Поблагодарили и надели шубы. Ванька схватил лампу и повел их к двери. Там он постоял и посветил им.
   Выйдя, земледелец и его жена решили сделать крюк и часть пути пройти по рельсам, чтобы не свалиться в лужу около Диесперихи. Дед же молодцом взглянул на них, махнул рукой на "крюк" и, обхватив Авдотью, пошатнулся и пошел с ней прямо.
   До Диесперихи они несколько раз падали, а около Диесперихи, облезая по забору лужу, сорвались в нее и пролежали в ней до света.
   Утром их доставили домой больными. Теща главного увидела в окно, как их везут, и прибежала посмотреть, в чем дело, и взять кофту.
   Уложив их, она позже навестила их еще раз и дала им липового цвета. Они выпили его, но он им не помог, и ночью они сильно бредили, а дети просыпались, и им страшно становилось.
   В полдень сунула в дверь голову и молча посмотрела, а потом вошла литовка. Она сделала печальное лицо и шепотом спросила:
   - Как они?
   На цыпочках она подкралась к деду, от него - к Авдотье и потрогала их.
   - Ах, - вздохнула она и, взяв веник, полила из ковшика полы и подмела их.
   А когда стемнело, пришла Нюрка с железнодорожным фонарем в руке. Она была в солдатской ватной куртке и в солдатских башмаках.
   Поставив фонарь на пол и не разгибаясь, она стала кашлять, а потом сказала, что ее прислали справиться. Под курткой у нее был кусок сала в тряпке, и она оставила его.
   - Не говорите только никому, пожалуйста, - предупредила она.
   Шурка перестал учиться. Утром он сидел возле больных, давал есть лошади, пилил дрова с соседями и таскал воду. Вечером, когда Маришка была дома, он бежал к Егорке и шатался с ним. Он собирал окурки для Егорки, задирал кого-нибудь, когда Егорка хотел драться: на него набрасывались, а Егорка за него вступался.
   К поезду они являлись на платформу и прогуливались там. Они подмигивали девкам и толкались с пассажирами, носившимися к кипятильнику или толпившимися около торговок.
   Один раз Егорка подскочил внезапно к старушонке в капоре, которая стояла около вагона и уписывала черную лепешку, и, нагнувшись, плюнул ей в глаза.
   Она схватилась за них, выпустила сумку из руки, Егорка наклонился, поднял ее и шмыгнул под буфера, а Шурка очень испугался, побежал домой, залез скорей на печку и, не засыпая, пролежал всю ночь.
   Попискивали мыши и скреблись об жесть, которою были забиты щели. Дед хрипел. Авдотья что-то бормотала и выкрикивала, говорила, что ей, может быть, и тридцати еще лет нету.
   Наконец Маришка встала, затопила печь и подошла к кровати деда. Дотронувшись до него, она вдруг взвизгнула и выскочила в "зал".
   Авдотья, не пошевелясь, велела кликнуть тещу главного и снова стала бредить. Скоро дом наполнился усердными старухами, которые галдели и хозяйничали. Деда они вытащили из его постели и, стянув с него рубаху, стали его мыть.
   Потом явился Ванька, строго посмотрел на них и объявил им, что он будет здесь распоряжаться.
   Дедов сундучок он отпер и распотрошил его. Взял книгу и очки и запасные стекла к ним, а остальное, разный хлам, сбросал обратно.
   Хоронить повезли деда на тех дрогах, на которых он извозничал. Последние два дня стоял морозик, и идти за гробом было хорошо.
   Процессия составилась порядочная. Встречные переходили на средину улицы и присоединялись. Некоторые же останавливали выступавших перед дрогами отца Михайлу и дьячка, сговаривались с ними и платили им, чтобы они попели.
   Толстая Диеспериха, важно семенившая сейчас же вслед за родственниками, три раза выходила из толпы, брала свой подол в руки, обгоняла дроги и заказывала пение.
   В числе других за гробом несколько кварталов прошла Ольга, дочь купца Суконкина.
   Авдотья все еще лежала. Поминать поэтому позвали к Ваньке. К Ваньке же в сарай отправили и дроги вместе с мерином.
   - Потом сочтемся, - сказал Ванька.
   Как и следовало, на поминках подавали девять блюд. Четыре из них были изготовлены из мяса той свиньи, которую присутствующие уже однажды пробовали, когда праздновали именины Ванькиной жены.
   Детей Авдотьи накормили в кухне вместе с Ванькиными. Шурка подтолкнул Егорку и напомнил ему случай со старухой, а Егорка подмигнул и снисходительно ответил, что бывало и не этакое.
   В доме, когда дети вечером вернулись туда, теща главного и с ней еще одна старуха мыли пол. Когда они ушли, Маришка затопила печь, мальчишки вытащили из-под дедовой кровати сундучок, взломали его, взяли из него "рожки" и съели.
   Плохо стало жить. Авдотья все лежала. - "Дорогой супруг мой", - вырвав из Маришкиной тетради лист, писала она и не знала, куда слать письмо.
   Она гадала, капая со свечки в воду воск. Из капли должен был бы получиться гроб, если бы муж ее был мертв. Но ни гроба, ни другого чего-либо у нее не получалось.
   В доме было пусто. Налить лампу было нечем. Хлеба тоже не было. За лошадь Ванька прислал с Нюркой четверть керосина и двух коз. Муки, чтобы подбалтывать им в пойло, было негде взять.
   - Хоть в воду, - сказал Шурка, рассказав Егорке все это, и стукнул от досады кулаком одной руки по кулаку другой.
   Егорка поджал губы, поморгал, задрав вверх голову, и предложил ему работать.
   Молча и посвистывая, он повел его, как и всегда по вечерам, на станцию. Снег падал, от невидимой за тучами луны светло было, шаги поскрипывали, и дышать приятно было.
   В "третьем классе", еле освещенном тусклой лампочкой и мутном от махорочного дыма, они сели. Они высмотрели женщину, которая, оставив на скамье корзину, отошла.
   Егорка велел Шурке идти следом за ней и покараулить ее, а потом бежать к задворкам дома Марьина.
   Когда он прибежал туда, Егорка уже ждал его. Взломав корзину, они вытащили вещи, запихали их под шубы и, снеся к Егорке, закопали в сено.
   Утром они взяли все, что было белое, и вышли на базар. Цветному они дали полежать пока. Из выручки Егорка выдал Шурке треть.
  

13

  
   Каждый вечер они стали проводить на станции. Они сидели в "третьем классе" и высматривали, что можно украсть. У спящих они шарили в карманах. К поездам они выскакивали и шныряли по вагонам.
   Если ничего не попадалось, что бы можно было им стащить, они протягивали руку и просили милостыню.
   Гордый, Шурка возвращался около полуночи и, разбудив Маришку, выдавал ей деньги на еду. Авдотье он сказал, что попрошайничает. Она всхлипнула и вытерла глаза.
   Маришка и Алешка, младший, тоже захотели зарабатывать и стали выходить на станцию, стоять с протянутой рукой перед проезжими и ныть.
   Всё чаще пассажиры стали умирать в пути, и люди в белых фартуках, неся вдвоем носилки, уже каждый раз, когда на станции был поезд, приходили на перрон.
   Все расступались перед ними, и они, взяв из вагонов трупы и накрыв брезентом, уносили их в мертвецкую.
   Когда они накапливались там, их вывозили в ямы, выкопанные за кладбищем, глубокие и длинные, как рвы, и присыпали снегом, а землей забрасывали лишь тогда, когда вся яма набивалась ими.
   Около мертвецкой с раннего утра похаживали жулики. Одни были небритые, в замызганных шинелях, подпоясанных веревками, сутулые и сонные, другие же - нарядные, сейчас из парикмахерской, в штанах колоколами, в толстых пестрых шарфах и в цветистых кепках, сделанных из одеял.
   За трупами, подскакивая на булыжниках, торчащих из укатанной дороги, с грохотом являлась наконец телега, и тогда гуляющие около мертвецкой устремлялись к ямам на песках за кладбищем.
   Они присутствовали при разгрузке дрог и, дав им удалиться, обдирали мертвых.
   Шурка и Егорка тоже бегали туда и, прячась за сосновыми кустами, издали подсматривали, пока все не расходились и собаки, отступившие немного, когда собрался народ, не возвращались к ямам.
   - Черт возьми, - завидовали Шурка и Егорка, выбираясь по снегу из-за своих кустов и глядя вслед ворам, маршировавшим впереди с добычей.
   - Чем мы виноваты, что еще так молоды? - роптали они и, чтобы отвлечь себя от этих горьких мыслей, совещались, как убить кого-нибудь. Тогда бы они сняли с него всё.
   Однажды они были в клубе и смотрели представление "Для нас весна прошла". Оно растрогало их, и не раз они украдкой отворачивались друг от друга и снимали пальцем набегавшие им на глаза слезинки.
   А когда мужчина в черной бороде и в красном вязаном платке на шее объявил, что будет гастролировать сегодня без суфлера, наклонился, чиркнул спичкой, с двух сторон поджег костер, разложенный на жестяном листе, и, уклоняясь от поднявшегося дыма, стал произносить стихотворение "Разбойники", они взглянули друг на друга и пожали друг другу руки.
   Наконец, сатирики Дум-Дум и Эва-Эва страшно насмешили их, и они долго хлопали, встав с места, и кричали "бис".
   Хваля программу и жалея, что уже все кончено, они пошли к дверям.
   - Эх, здорово участвовали, курицыны дети, - восхищался Шурка, оборачивался и, подняв лицо, заглядывал в глаза толкавшимся вокруг него красноармейцам, железнодорожникам и девкам.
   Вдруг Егорка тронул его за руку и подмигнул ему на пьяного, который был один.
   Они пошли за ним в какой-то переулок между огородами. Снег под ногами взвизгивал. Луна светила. Тени от плетней и от торчавшей кое-где ботвы лежали на снегу.
   Пройдя немного, пьяный вдруг остановился, растопырил руки, рухнул и остался лежать молча и не двигаясь.
   Тогда они приблизились к нему, послушали и, оглянувшись, встали на колени и разули его.
   Они сняли с него башмаки и новенькие серые обмотки. Шапка у него была дрянная, а шинель была надета в рукава и подпоясана.
   В карманах ее ничего не оказалось, и Егорка напихал в них снегу. Шурка посмеялся.
   - Убивать не будем? - глядя на Егорку снизу вверх, спросил он.
   - Нет, - сказал Егорка, - не из-за чего, - и Шурка согласился с ним.
   У дома они прежде, чем припрятать башмаки в сарае, подошли к окошку и при свете принялись рассматривать их. К ним подкрался Ванька, страшно наорал на них и дал им по пощечине, а башмаки забрал себе.
   К Авдотье один раз зашел дед Мандриков. Она еще лежала. Он присел возле нее.
   - Вот видите, в каком я состоянии, - сказала она и поплакала немного.
   Дед уже в утешение напомнил ей, что кого бог полюбит, того он, обыкновенно, принимается испытывать.
   Тогда она ответила ему, что мало удовольствия от этакой любви, и он тихонько посмеялся в бороду.
   - А данную Диеспериху, - понегодовал он, - за ее халатность следовало бы поставить к стенке.
   - Ах, - сказала ему тут и с благодарностью взглянула на него Авдотья, - поднести вам нечего, - а он приятно улыбнулся и ответил, что и так доволен.
   После этого он рассказал ей новости. Он рассказал ей, что разграблена канатчиковская усадьба, где она жила когда-то, когда муж ее служил там писарем.
   - Неужели? - оживилась она и приподнялась. Она расспрашивала обо всех подробностях.
   - Что я себе взяла бы там, - сказала она, - это шкаф с зеркальными дверями и рояль.
   Пока они беседовали, Шурка соображал, что можно было бы снять с Мандрикова, если бы его убить.
   Он делал это теперь с каждым, кто ему встречался. Иногда он шел за кем-нибудь, одетым в новенькую кожаную куртку или в неизношенные сапоги, пока тот не входил в какую-нибудь дверь и окончательно за ней не оставался.
   - Не судьба, должно быть, - думал он тогда.
   Однажды, когда он стоял у поезда и клянчил милостыньку, человек в ушастой шапке с сереньким барашком и в шинели подошел к нему, дал колчаковскую десятку и спросил его, не знает ли он места, где бы можно было временно пристроить заболевшую в дороге женщину с вещами.
   - Да, - ответил Шурка, просияв. - Я знаю. Есть такое дело. Много ли вещичек? - и не стал отказываться от негодных денег.
   Мило разговаривая, он повел солдата.
   - Вот сюда, - сказал он, заходя в свой двор, и в кухне, засветив лучину, показал солдату стены и кровать с двумя кувшинами и львом, изображенными на спинке.
   Он уговорил Авдотью впустить эту женщину, и к вечеру она была водворена.
   Вещичек с нею оказалось две: большой сундук и ящичек. Почти всё время у нее был жар, она лежала тихо, и больших хлопот с ней не было.
   Солдат являлся иногда, смотрел, жива ли она, отпирал сундук и, сунув что-нибудь себе за пазуху, скрывался.
   Про него рассказывали, что он шляется по деревням и кутит там с бабенками. Он мог так растащить всё дочиста, и чтобы вещи были целы, нужно было поскорей убить его. Все дни и ночи Шурка думал, каким образом устроить это, и не мог придумать.
   Топкой печек, пока мать болела, ведала Маришка. Это дело очень увлекало ее, и она без устали подкладывала и нажаривала ее, точно в бане. К тому времени, когда Авдотья наконец поправилась и встала, дров в сарае уже не было.
   Литовка, завернувшая взглянуть, что делается в доме, покачала головой, подумала и обещала как-нибудь уладить это. Ее муж от времени до времени, когда он должен был отправиться на паровозе ночью, стал предупреждать, что между третьей и четвертой вёрстами он сбросит пять-шесть плах.
   Взяв санки и Алешку, Шурка до рассвета выходил туда. Пустые санки грохотали в тишине, и приходилось взваливать их на спину или нести вдвоем в руках.
   Однажды, подобрав три плахи, Шурка приказал Алешке караулить их, а сам пошел по шпалам посмотреть, не сбросил ли литовкин муж еще чего-нибудь.
   Луна, которая светила до сих пор сквозь тучу, выплыла из-за нее, и сразу сделалось виднее. Прутья кустиков по сторонам дорожки, которая пересекала рельсы, стали красными.
   За ними на снегу лежало что-то серое, похожее на человека, и, оставив санки, Шурка побежал туда.
   Приблизясь, он стал красться, пригибаться и идти не поднимая ног, чтобы под ними как-нибудь не скрипнуло. С тропинки, чтобы быть еще бесшумней, он сошел, и в валенки его набился снег.
   Лежавший человек не двигался. Он был одет в шинель, и ноги у него были подкорчены, точно он спал в вагоне на короткой лавке. Шапки на нем не было. Она валялась на дороге. Голову он прикрывал руками.
   Это был солдат, который поместил больную у них в доме и проматывал ее пожитки.
   - Дяденька, - ударил его Шурка носком валенка по каблуку с подковой, вскрикнул и помчался прочь, схватившись за голову, как Маришка, когда дед, которого она хотела разбудить, вдруг оказался мертвым.
   Снова очутясь на рельсах, он остановился, чтобы его сердце стало биться медленней.
   - Вещички, - просияв, сказал он, - теперь наши.
   Вечером солдата привезли во двор к ним, и Авдотья вышла на крыльцо.
   - Вот, можете похоронить, - сказал ей возчик. - Протокол уже составлен. Ваш жилец замерз. Был малость выпивши.
   - Он здесь не проживал, - ответила Авдотья и не приняла его.
  

14

  
   Умерла больная незаметно, ночью, так что беспокойства никакого не было. Авдотья, чтобы отвезти ее на кладбище, хотела попросить у Ваньки мерина и сани. Шурка же сказал ей, что не стоит связываться с Ванькой: сунет нос в вещички, и тогда с ним будет не разделаться.
   - И правда, - согласилась мать.
   - А гроб кого попросим сделать? - встрепенулась она. - Может, Аверьян сколотит?
   - Да, - ответил Шурка и сам сбегал к Аверьяну.
   - Ладно, - сказал он и вечером явился с инструментами.
   Он сделал гроб из досок, оторванных от сеновала, и из планок от щитов, которые были расставлены вдоль "ветки", чтобы защищать ее от снега. Шурка натаскал их, когда не было луны на небе.
   Подметя, Авдотья бросила в печь стружки. Аверьян помог ей уложить жилицу в сделанный им гроб и вытер руки о штаны.
   - Ну, очень вам обязана, - сказала ему, вежливо раскланиваясь с ним, Авдотья, когда он надел пальто и шапку.
   - Не за что, - ответил он. - Я столько лет жил в вашем доме, и вы были мне как мать.
   - Ах, что вы, - возразила она.
   Утром, приведя с базара мужика с дровнями и поставив на них гроб, она пошла за ним с детьми, торжественная, и похоронила свою мертвую жилицу без попов.
   - Не знаю, - говорила она встречным, - по какой религии она была прописана.
   С холстом и с пестренькими ситчиками, оказавшимися в сундуке жилицы и в ее зеленом ящичке, Авдотья принялась опять за дело.
   Мужики ей навозили дров. Муки она купила у Суконкина. Он торговал теперь без вывески и отпускал товар у себя в кухне. Иногда дверь в комнату была полуоткрыта, и Авдотья видела в щель Ольгу, вытирающую тряпкой стулья или шьющую, надев очки, или читающую книгу.
   Ольге было восемнадцать лет, она была бесцветная, беловолосая и тощая, и, глядя на нее, Авдотья усмехалась.
   Она снова пекла хлеб и пироги и продавала их на станции, а Шурка помогал ей. Поезда ходили не по расписанию, и они сидели с утра до ночи и ждали. Вдруг являлся воинский, товар весь раскупали, и тогда Авдотья отправляла Шурку притащить еще.
   С Егоркой он теперь встречался редко, и ему не так хотелось теперь сделаться разбойником, как стать хорошим спекулянтом или перевозчиком и продавцом беспошлинного заграничного товара: все хвалили это дело и считали, что оно уж очень прибыльное.
   Его шуба, сшитая когда-то Александрычем, была ему уже мала, и из брезента, оказавшегося в сундуке жилицы, ему сделали пальто с запасом на подоле и на рукавах, чтобы под осень, если будет нужно, можно было удлинить его.
   Авдотьины приятельницы уверяли Шурку, что пальто это ему очень к лицу, и говорили ему всякие любезности, а он молодцевато взглядывал на них.
   Под Благовещенье был день его рождения, ему кончалось девять лет, и в доме была выпивка. Явившиеся гостьи поздравляли его, пили за его здорбвьице и тормошили его. Он им говорил:
   - Пошли вы!
   И, освободясь от них, подмигивал им.
   Скоро все разговорились, стали похваляться и рассказывать, как здорово им иногда везло. Тут Шурка вызвал мать из "зала" и предупредил ее, чтобы она помалкивала насчет случая с вещичками.
   Две гостьи, одна низенькая, а другая дылда с крошечной физиономией и постным видом, вдруг переглянулись. Они жили на другом конце поселка, пришли вместе и сидели рядом. Они вспомнили, как летом, года этак два назад, казаки изрубили на Мамонихином поле семьдесят мадьяр из пленников. Мадьяры эти здесь квартировали, а работали на Кашкинских. Все скопом они шли домой с работы - и такая вдруг история случилась.
   Низенькая с скромными ужимками рассказывала, а верзила на всех взглядывала и кивала.
   - Всякий, кто успел узнать об этом, поспешил туда, и очень поживились тогда те, кто посильней. Мы сами, хоть уже и старенькие, а вернулись с тремя парами сапог и с разными вещами из карманов - кошелечками и часиками.
   - Счастье ваше, что вы тамошние, - стали говорить им слушательницы. - А наш конец глухой, и всё у нас проходит мимо, по усам течет, а в рот не попадает.
   Тут заблаговестили, и все перекрестились, а Авдотья, приподняв бутылку, показала ее гостьям.
   - Ладно, дорогие мои дамочки, - сказала она, - что там? Всех кусков не схватишь. Бросим горевать, хлебнем еще разочек и пойдем ко всенощной.
   Ее дела в то время удавались ей. Она была довольна и всегда сияла. Она сшила себе новенькое платье с голубыми птичками и сделала хорошенькую кофту из шинели. Всех своих детей она одела и обула.
   - Прав ты был, - растроганная, говорила она Шурке, - что привел тогда к нам эту женщину. Теперь нас Бог вознаграждает за нее, за то, что мы ее призрели у себя.
   Всё чаще между тем стало случаться, что, явясь к Суконкину, она не заставала у него товара. Приходилось отправляться к железнодорожникам разнюхивать, кто ездил за съестным, бросаться к нему, становиться в хвост и возвращаться зачастую с тем, с чем и пришла, - другие успевали узнать раньше и примчаться первыми.
   Авдотья вспоминала теперь, как когда-то Аверьяну принесли письмо от Ольги. Если б он не пофорсил тогда, то через Ольгу можно было бы всегда осведомляться, нет ли у Суконкина чего-нибудь в продаже.
   Скоро ничего уже нельзя было найти такого, чем бы можно было торговать. Жизнь у Авдотьи в домике опять пошла неважная, харчей стало в обрез, и Шурка пораздумал и решил, что нужно снова идти в жулики.
   Уже было тепло, но, чтобы быть солидней, он надел свое брезентовое новое пальто. Он в нем пошел к Егорке, чтобы переговорить с ним, но его не оказалось дома. У него был тиф, и он лежал в больнице. Через полторы недели он там умер.
   Один раз Авдотья, выйдя на канаву к козам, встретилась с Василием Ивановичем, земледельцем, и, разговорясь с ним, стала плакаться, а он ей предложил взять Шурку поливать огурчики на хуторе и ездить с лошадьми в ночное.
   - Он при нас харчиться будет, - увлекательно сказал он, - и у вас одним ртом меньше станет.
   Тут же он зашел за Шуркой, и, припрыгивая, чтобы не отстать от него, Шурка по дороге рассказал ему, какие из сельскохозяйственных работ он делал у Евграфыча.
   Калитку им открыла земледельцева жена и сразу же послала Шурку натаскать соломы из соседских крыш. Три курицы квохтали, и она хотела посадить их. Люди же советовали ей, чтобы подстилка была краденая.
   Шурка сказал "есть такое", сделал ей под козырек и через несколько минут примчался с ворохом соломы. Чалый был уже впряжён. Василий вынес Шурке квасу и пирог со свеклой и, когда он выпил, отворил ворота и повез его на хутор.
   Там он его отдал под начало Гришке, своему племяннику, и Гришка показал ему, что делать.
   Правая нога у Гришки была порченая, он хромал, и Шурка знал, что это доктор Марьин, когда началась война, устроил ему это.
   Хутор доходил до речки Генераловки, и воду для поливки гряд накачивала лошадь. Она бегала по кругу и вертела колеса. Ковши черпали воду, лили в большой желоб, и оттуда она шла по маленьким. В них были дырки и затычки. Можно было вынимать их и, подставя лейку, наполнять ее и не ходить далёко. Шурке это интересное устройство так понравилось, что он захохотал, когда увидел его.
   Гришка был большой любитель музыки и вечером после работы, сидя на крыльце барака, жалостно играл впотьмах на балалайке, а потом рассказывал, как здорово один американец отвечал своей невесте на её упреки, или задавал загадки, а когда их кто-нибудь отгадывал, то Гришка опечаливался и на время замолкал, брал снова балалайку и побренькивал, насупясь.
   Шурка скоро подружился с ним и стал с ним обращаться покровительственно, он же, когда сам Василий не присматривал за ними, давал Шурке пожевать чего-нибудь сверх нормы и не очень донимал его работой.
   Перед праздниками Шурка ездил с ним домой. Телега погромыхивала. Ноги, свешенные вниз, покачивались. Около дороги стоял лес. Попахивало свежими березовыми вениками.
   Пешеходы, перекинув башмаки через плечо, шли сбоку по тропинке. Шурка их оглядывал, прикидывая, что с них можно снять, если убить их.
   Гришка то молчал, то оживлялся вдруг и спрашивал, что больше весит - пуд железа или пуд муки, или какая лошадь, придя с луга, больше принесет травинок на спине - с хвостом или бесхвостая, и Шурка отвечал ему, что больше весит пуд железа, и что лошадь больше принесет травы бесхвостая: когда ее кусают мухи, ей приходится сгонять их мордой, и из той травы, которую она жует при этом, несколько травинок остается на ее спине.
   Обратно они ехали с зарезанной на ужин курицей учительницы Щербовой, которая жила бок о бок с земледельцем, и когда они пускались в путь, им было слышно иногда, как Щербова разыскивает ее, бегает по переулку и выкрикивает:
   - Пыри-пыри!
   И тогда они смеялись и подмигивали в ее сторону и делали увеселительные жесты.
   Уже лето почти всё прошло. Уже копали понемногу и возили на базар картошку. Шурку иногда пускали с возом одного, без Гришки, и тогда он останавливался перед своим домиком, Авдотья выходила с ведрами, и он ей насыпал в них.
   Один раз, когда под вечер он снимал мешки, развешенные для просушки перед окнами барака, подкатил Василий и, с кнутом в руке, слезая с дрожек, крикнул ему:
   - Твой отец приехал.
  

15

  
   Шурка бросил все и побежал.
   - На огурчики я, - говорил он дорогой, - поставлю теперь крест с прибором.
   Темнело. Дорога пошла через лес. Там был мрак, точно ночью, и, может быть, были разбойники. Шурка не думал о них. Он бежал, останавливался на минутку, чтобы отдышаться, и снова бежал.
   Наконец впереди посветлело немного, лес кончился, и перед Шуркой открылось то поле, за которым стоял его дом.
   Огонька в доме не было.
   Шурке, когда он постучался, открыла Авдотья.
   - Приехал? - спросил он и бросился в дом. Человек на кровати со львом и кувшинчиками совал ноги в штаны.
   Он вскочил, подтянул штаны кверху, Авдотья взяла Шурку за руку и подвела к нему.
   - Вот он, - сказала она, - старший сын. Поздоровайся с ним. Пока ты околачивался невесть где, он был в доме хозяином, и без него я пропала бы.
   - Ну, здравствуй, что ли, - сказал тогда Шурке отец и шагнул к нему.
   Шурка ответил:
   - Ну, здравствуй, - пожал ему руку и сел на скамейку.
   Отец был похож на Евграфыча и на солдат - Петьку с Ванькой, но был ниже ростом и шире; и нос у него был короче, а под носом у него были красно-коричневые тараканьи усы. Он одет был в солдатское.
   - Что же, - сказал он, - по-моему, ночь, - и они улеглись.
   Утром Шурка узнал, что отец привез сала и три пуда муки. Затопили печь. Мать стала жарить лепешки. Отец подтащил к ней колоду и сел возле печки. Авдотья его не гнала, хотя он ей мешал. Он сидел, зажав руки коленями, двигал своими усищами и не сводил с нее глаз.
   Две недели была суматоха. Приехала бабка Гребенщикова с сыновьями. Она привезла муки, сала и выпивки. Поговорили о том, почему отец Шурки так долго не ехал, о деде Евграфыче, деде Матвее и бабке.
   - Диеспериху, - сказал Шурка, - за то, что разводит на улицах лужи, по-правильному, нужно было бы к стенке, - и все согласились с ним.
   Начали пить и закусывать. Скоро мужчины, сняв ремни, надели их через плечо, сели вольно и стали покуривать. Петр пустил дым кольцом, посмотрел на него и сказал:
   - Один раз мы стояли в резерфе, а он тут как тут.
   Все придвинулись ближе. До позднего вечера братья рассказывали интересные случаи, происходившие с ними во время войны.
   Петька с Ванькой теперь не пахали, скот продали и поступили на службу. Они взяли отпуск по случаю того, что вернулся их брат, пропадавший шесть лет.
   Скоро начали делать визиты родным. Побывали у Ваньки Акимочкина, у литовки. Потом у себя принимали их. Были на кладбище. Там поклонились могилам, взглянули на обновившийся в прошлом году образочек и поудивлялись.
   Потом все три брата отправились к тетке-просвирне, вернулись, и гости уехали. Скоро должна была быть однодневная перепись, и им хотелось в день переписи быть на месте.
   - Как здорово вышло, - сказал отец Шурки, - что я подоспел как раз к переписи. Теперь буду записан с семьей.
   - И действительно, - стали дивиться все. Шурка порадовался, что не будет записан на хуторе, при огурцах, а Акимочкин мрачно сказал:
   - После переписи вы поймете, зачем она делается. Переписывала эту улицу Щербова.
   - Вот к вам и я, - объявила она, входя в кухню, и предупредила, что ела чеснок. Она села с листками за столик. У каждого она между прочим расспрашивала о профессии, национальности и о родном языке.
   - Под родным языком, - разъясняла при этом она, - понимается тот, на котором опрашиваемый обычно говорит с своей матерью.
   - Мы, - сказал Шуркин отец, - извините, но все одной нации и говорим на одном языке.
   - Не учите меня, - попросила она и прищурилась.
   Шурка смотрел на нее и побаивался, что она его спросит, не он ли крал кур у нее этим летом, но Щербова, глядя в листки, записала еще кое-что о печах и надворных постройках, сложила бумажки, простилась и двинулась к главному.
   Скоро опять Шурка начал учиться. Отец поступил в сельсовет на поселке при сахарном. Кроме того, он писал заявления для тех людей, у которых во время гражданской войны было что-нибудь забрано и им хотелось теперь получить возмещение, и за труды брал натурой. Он был теперь в доме хозяин, Авдотья обо всём с ним советовалась и возилась с ним так, что смешно было видеть, а Шурке теперь от нее был такой же почет, как Маришке с Алешкой, которым она столько лет говорила, что Шурка для них - как отец.
   - Ничего себе, - думал он, - здорово.
   Ученики его класса дрались с другим классом и всюду носили с собою резинки, к которым привязаны были железные гайки. Они дрались в школе, и вечером, встретясь на улице, снова дрались.
   Шурка был постоянно избит и ходил в синяках и подтеках. Запаса из новенького пальтеца не пришлось выпускать, потому что за осень пальто изодрали в клоки.
   Он не мог один выйти из дома и в школу ходил с двумя братьями Проничевыми, которые жили поблизости и заходили за ним. Они были приезжие из Генераловки, а Генераловка славилась драками. Там выходили "конец" на "конец" и дрались кулаками, а потом кистенями и ножиками. Братья Проничевы навострились там, и их боялись, но скоро они заболели "испанкой" и умерли.
   В первый же день, когда Шурка пошел без них в школу, орава мальчишек с резинками подстерегла его за домом Щербовой. Он не отбился бы, если бы не Аверьян.
   Аверьян шел на станцию. Он разогнал их и сдал Шурку Кольке, пятнадцатилетнему малому, родственнику жены Ваньки Акимочкина, Аверьяновой мачехи.
   Колька был такой же большой, как она, черномазый, плечистый, лицо его было такое же невыразительное. Он им встретился около станции. Он шел согнувшись и нес на спине пуд муки, а в руке бельевую корзину. В ней были мешочки, бутыль, вобла, мясо, махорка: Акимочкины посылали его в железнодорожную лавку за выдачей, так как у Нюрки, которая обыкновенно была на посылках, был тиф.
   - Подойди-ка, - сказал Аверьян.
   Тогда Колька поставил на землю корзину, спустил с плеча пуд и спросил:
   - Ну чего еще?
   - Вот, - показал Аверьян, - доведи его до дому и заступись за него, если вдруг нападут злоумышленники.
   - Я бы сам, - сказал Шурка, - разделался с ними, да их очень много.
   Он взял Колькин пуд и, взвалив на себя, пошел с Колькой.
   - Мука - это что, - сказал он. - Хуже было бы, если бы это была не мука, а железо. А как ты считаешь, бесхвостая лошадь принесет с поля больше травинок у себя на спине или лошадь с хвостом?
   Занеся к Ваньке выдачу и получив по щепотке махорки, они зашли к Кольке во двор.
   - Показать тебе фокус? - отчистив пиджак от муки, спросил Колька, и Шурка ударил себя кулаком по ноге и сказал:
   - Покажи.
   Тогда Колька вошел к себе в дом, вынес корку, встал с ней у калитки, зазвал кобеля, пробегавшего мимо, и дал корку Шурке.
   - Верти у него перед носом, - велел он, - а есть не давай. Занимай его, чтобы он не смотрел, что я делаю.
   - Есть, - сказал Шурка и стал занимать кобеля. Тогда Колька продвинул колоду, подставил ее под хвост кобелю, взял топор, замахнулся и тяпнул. Кобель обернулся и взвизгнул два раза.
   - Ой, смех, - крикнул Шурка и, изнемогая от хохота, лег. Колька поднял отрубленный хвост и швырнул за забор. Он довел Шурку до дому. Шурка старался понравиться Кольке, солидно держал себя и рассказал, как работал с Егоркой.
   - Ты мал, да востёр, - сказал Колька. - Зайди как-нибудь.
   Они стали вдвоем поворовывать. Колька не решался сбывать вещи здесь, и они продавали их или при сахарном, или на Серных водах.
   Они съездили раз даже в город, но он не похож был на тот большой город, который когда-то понравился Шурке в вагоне-кино. Ни высоких домов, ни разбойников в автомобилях там не было.
   - Вот бы в Самару попасть, - сказал Шурка. - Там, верно, не то, что здесь. Там даже было свое государство.
   - И там побываем когда-нибудь, - пообещал ему Колька.
   Когда Шурка прибыл из этой поездки домой, там все спали. Отец отворил ему дверь.
   - Где ты шлялся? - спросил он. - Потом, почему ты не ходишь учиться? С Маришкой прислали записку.
   - По-моему, ночь, - сказал Шурка, - и нечего нам здесь шуметь.
   - Хорошо, посчитаемся завтра, - ответил отец.
   - Хорошо, - сказал Шурка.
   Он встал раньше всех, взял полхлеба и вышел. Была еще ночь. Тарахтела "кукушка". Ее огоньки подвигались впотьмах в направлении к сахарному. Кобели прикурнули под утро в своих конурах и не лаяли. Улицы были пустынны.
   Когда рассвело и к колодцам пошли бабы с ведрами, Шурка вошел во двор к Кольке и вызвал его.
   Колька вышел, зевая.
   - Чего? - спросил он.
   - Уезжаю, - сказал ему Шурка. - В Самару.
   - Зачем?
   - Как зачем? - спросил Шурка. - Известно, зачем: жить, разбойничать.
   - Ладно, катись, - сказал Колька. - Разбойничай. Нас не забудь.
   - Ну, прощай, - протянул Шурка руку. - Выходит, я еду один.
   - А то с кем же?
   - Конечно, - сказал тогда Шурка.
   На станции он залез в незакрытый товарный вагон, на котором написано было "Самара", достал из кармана коробку со спичками и присмотрел себе угол почище. Он сел там и стал дожидаться, когда пойдет поезд.
  
   В парижском роде, т. е. нечто фривольное (фр.).
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Другие авторы
  • Гнедич Николай Иванович
  • Толстой Николай Николаевич
  • Дитмар Фон Айст
  • Самаров Грегор
  • Серебрянский Андрей Порфирьевич
  • Пушкин Александр Сергеевич
  • Дункан Айседора
  • Иванов-Классик Алексей Федорович
  • Чернявский Николай Андреевич
  • Куйбышев Валериан Владимирович
  • Другие произведения
  • Замятин Евгений Иванович - Ричард Бринсли Шеридан
  • Серафимович Александр Серафимович - Серафимович А.: биобиблиографическая справка
  • Новорусский Михаил Васильевич - В Шлиссельбурге
  • Анненкова Прасковья Егоровна - Именной указатель к мемуарной части книги
  • Татищев Василий Никитич - История Российская. Часть I. Глава 2
  • Плеханов Георгий Валентинович - Торжество социалистов революционеров
  • Добролюбов Николай Александрович - Всероссийские иллюзии, разрушаемые розгами
  • Самарин Юрий Федорович - Юрий Федорович Самарин
  • Дорошевич Влас Михайлович - Фигнер
  • Оленин-Волгарь Петр Алексеевич - Из Китая
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 294 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа