Главная » Книги

Белый Андрей - Кубок метелей

Белый Андрей - Кубок метелей


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

  

Андрей Белый

Кубок метелей

Четвертая симфония

  
   Белый Андрей. Старый Арбат: Повести.- М.: Моск. рабочий, 1989.- (Литературная летопись Москвы).
  

С глубоким уважением посвящает

автор книгу

Николаю Карловичу Метнеру,

внушившему тему симфонии,

и

Дорогому другу

Зинаиде Николаевне Гиппиус,

разрешившей эту тему

  

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

  
   Оканчивая свою "Четвертую Симфонию", я нахожусь в некотором недоумении. Кто ее будет читать? Кому она нужна? Я работал над ней долго, я старался но возможности точнее обрисовать некоторые переживания, подстилающие, так сказать, фон обыденной жизни и, по существу, невоплотимые в образах. Эти переживания, облеченные в форму повторяющихся тем, проходящих сквозь всю "Симфонию", представлены как бы в увеличительном стекле. Тут я встретился с двумя родами недоумений. Следует ли при выборе образа переживанию, по существу невоплотимому в образ, руководствоваться красотой самого образа или точностью его (т. е. чтобы образ вмещал возможный максимум переживания)? Вместе с тем как совместить внутреннюю связь невоплотимых в образ переживаний (я бы сказал, мистических) со связью образов? Передо мною обозначилось два пути: путь искусства и путь анализа самих переживаний, разложения их на составные части. Я избрал второй путь, и потому-то недоумеваю,- есть ли предлагаемая "Симфония" художественное произведение или документ состояния сознания современной души, быть может, любопытный для будущего психолога? Это касается субстанции самой "Симфонии".
   Что же касается способа письма, то и здесь я недоумеваю. Меня интересовал конструктивный механизм той смутно сознаваемой формы, которой были написаны предыдущие мои "Симфонии": там конструкция сама собой напрашивалась, и отчетливого представления о том, чем должна быть "Симфония" в литературе, у меня не было. В предлагаемой "Симфонии" я более всего старался быть точным в экспозиции тем, в их контрапункте, соединении и т. д. В моей "Симфонии", собственно, две группы тем: первую группу составляют темы I-й части; все они, отличаясь друг от друга построением фраз, имеют, однако, внутреннее родство. Вторую группу тем образуют темы II части, которые по конструкции, в сущности, составляют одну тему, изложенную в главе "Зацветающий ветр". Эта тема развивается в трех направлениях. Одно ее направление (тема "а", как я ее привык называть) более отчетливо выражено в главе II части "В монастыре"; другое (тема "b") в главе части "Пена колосистая"; третье (тема "с") в главе "Золотая осень". Эти три темы II-й части - a, b, c,- вступая в соприкосновение с темами I-й части, и образуют, так сказать, ткань всей "Симфонии". В III и IV частях я старался выводить конструкцию фраз и образов так, чтобы форма и образ были предопределены тематическим развитием и, поскольку это возможно, подчинять образ механическому развитию тем. Я сознавал, что точность структуры, во-первых, подчиняет фабулу технике (часто приходилось удлинять "Симфонию" исключительно ради структурного интереса) и что красота образа не всегда совпадает с закономерностью его структурной формы. Вот почему и на "Симфонию" свою я смотрел во время работы лишь как на структурную задачу. Я до сих пор не знаю, имеет ли она право на существование. Но я вообще не знаю, имеют ли эти права большинство произведений современной литературы. Я старался быть скорее исследователем, чем художником. Только объективная оценка будущего решит, имеют ли смысл мои структурные вычисления или они - парадокс. Но в таком же положении находятся и труженики чистого знания: будущее решает, возможно ли техническое приложение из их трудов. Я бы мог для отчетности привести здесь структурную схему всех глав, но кому это сейчас интересно? Для примера скажу только, что глава III части "Слезы росные" составлена по следующей схеме. Если мы назовем отрывки главы II части "Золотой осени", исключая первого, α, β, γ, δ, ε и т. д. и будем помнить, что: 1) основные темы 11-й части a, b, c, 2) одна из тем первой части есть "q", то общая конструкция главы примет вид: αβγδε и т. д. Читатель поймет, в чем дело. Так же написано и все прочее.
   Наконец, еще одна трудность для полного понимания "Симфонии". Смысл символов ее становится прозрачней от понимания структуры ее. Для того чтобы вполне рассмотреть переживание, сквозящее в любом образе, надо понимать, в какой теме этот образ проходит, сколько раз уже повторялась тема образа и какие образы ее сопровождали. И если при поверхностном чтении смысл переживания передается с точностью до 1/2, то при соблюдении всего сказанного со стороны читателя смысл переживания уясняется с точностью до 0,01.
   Отсюда следует одно печальное для меня заключение: я могу рекомендовать изучить мою "Симфонию" (сначала прочесть, потом рассмотреть структуру, прочесть еще и еще). Но какое право имею я на то, чтобы меня изучали, когда я и сам не знаю, парадокс или не парадокс вся моя "Симфония"? Без внимательного отношения к моим приемам письма "Симфония" покажется скучной, растянутой, написанной ради красочных тонов некоторых отдельных ее сцен.
   В заключение скажу о задаче фабулы, хотя она и тесно связана с техникой письма. В предлагаемой "Симфонии" я хотел изобразить всю гамму той особого рода любви, которую смутно предощущает наша эпоха, как предощущали ее и раньше Платон, Гете, Данте,- священной любви. Если и возможно в будущем новое религиозное сознание, то путь к нему - только через любовь. Я должен оговориться, что не имею ничего общего с современными пророками эротизма, стирающими черту не только между мистикой и психопатологией, не только вносящие в мистику порнографию, но и придающие эзотеризму смутных религиозных переживаний оттенок рекламы и шарлатанства. Должен оговориться, что пока я не вижу достоверных путей реализации этого смутного зова от любви к религии любви. Вот почему мне хотелось изобразить обетованную землю этой любви из метели, золота, неба и ветра. Тема метелей - это смутно зовущий порыв... куда? К жизни или смерти? К безумию или мудрости? И души любящих растворяются в метели.
   Тема метелей возникла у меня давно - еще в 1903 году. Тогда же написаны некоторые (впоследствии переработанные) отрывки. Первые две части в первоначальной редакции были готовы уже в 1904 году (впоследствии я их переработал): тогда же основной лейтмотив метели был мною точно определен. Эти отрывки я и читал некоторым московским и петербургским писателям. Наконец, 1-я часть в законченном виде была готова в июне 1906 года (два года я по многим причинам не мог работать над "Симфонией"); при переписке я включил лишь некоторые сатирические сцены - не более.
   Пишу все это ввиду того, что многие могут меня укорять в перепеве некоторых современных тем. После всего сказанного я отклоняю от себя решительно этот возможный укор.

Автор

   1907 год, Москва
  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СНЕЖНАЯ ЛАПА

  

МЕТЕЛЬ

  
   Метель выдувала с крыш бледные вихри.
   Прыснули вверх снега и, как лилии, закачались над городом.
   Певучие ленты серебра налетали - пролетали, обволакивали.
   Сталкивались, дробясь снегом.
   И снег рассыпался горстями бриллиантов. Сотнями брызнувших мошек, танцуя, метался, ложился у ног.
   И мошки гасли.
   Но, брызнувши светом, они опять возносились.
   Снова гигантские лилии, занесясь, закачавшись над городом, облетали с пургою.
   Это была первая зимняя метель.
   На улице казались прохожие бледными, странными, когда сталкивались, хватаясь за шляпы.
   Знакомая тайна в душе пролетала нежданно. Знакомые вопли вдали разрывались призывно. Знакомая тайна душо проплывала нежданно.
   Но бродили все так же, все так же...
   Здесь прохожий мелькнет, там прохожий кивнет своей мягкой шляпой.
   Проходя, столкнется с ждущим навстречу.
   Все кружилось пред ним бледным вихрем - снежным вихрем.
   И слово ветра становилось пурговой плотью.
   Мелькали прохожие, конки, пролетки, как тени столкнувшихся диких метелей.
   Единый вставал лик, метельный, желанный,- стенал, улыбался, склонялся.
   Опять. И опять.
   Манил все тою же тайной.
  
   Белый рукав поднимался вдоль стены. А за ним вырастал уж другой.
   Белый рукав, сочась из забора, неизменно вырастал.
   Лизал стены домов.
   И ускользал.
  
   Над домами надулись белые паруса.
   С пением над домами летели воздушные корабли.
   Белокрылые летуны уносились сквозь время: на родину, на неизвестную родину.
   Белый мертвец вставал у окна. А за ним вставал у окна белый мертвец.
   Белый мертвец, сочась с кладбища, неизменно стучал под окном. Распускал саван.
   И белый мертвец пролетал...
  

ГОРОД

  
   Так. Взошла луна.
   Кто-то, знакомый, протянул сияющий одуванчик. Кто-то знакомый все зажег.
   Протянул и зажег.
   Все затянулось пушистыми перьями блеска, и перья, ластясь, почили на стеклах домов.
   Тень конки, неизменно вырастая, падала на дома, переламывалась, удлинялась и ускользала.
   Вечер был вьюжный, бодрый.
   Кто-то, знакомый, сидел в конке. Пунсовый фонарь, отражаясь, дробился в тающем снеге.
   Отражение мчалось на лужах, на рельсах впереди конки; чертило камни пунсовым блеском, дробилось и пропадало.
   Тень конки, неизменно вырастая, падала на дома, переламывалась, удлинялась и ускользала.
  
   Толпы учащихся, с лекций выбегая, дробились вдоль улиц, бросали в метель свои книжные знания, глупели и оснежались.
   Тучи снегов, над домами взлетая, дробились сотнями зашелестевших страниц, перед носом студента мелькали и рассыпались.
   Кто-то, все тот же, кутила и пьяница, осыпал руки лакея серебряными, ледяными рублями: все проструилось в метель из его кошелька, и метельные деньги блистали у фонарей.
   Тень жулика, неизменно вырастая, протягивала руку, опускала в чужой карман, вынимала и ускользала.
   Кто-то, все тот же, банкир и скряга, подставлял в метель свой мешок: все насыпалось туда метельными рублями, серебром, гудящими о крыши, вывески, фонари.
   Проститутка, все так же нападая, тащила к себе то банкира, то пьяницу, раздевалась, одевалась, опять выбегала в метель.
   Кто-то, все тот же, протянул над городом белый, сияющий одуванчик: все затянулось пушистыми перьями снежного блеска, зацветающими у фонарей.
   И перья ласково щекотали прохожих под теплым воротником.
   Так.
   Ветер был вьюжный, поющий.
   Белый рукав, неизменно вырастая, припадал к домам, переламывался, удлинялся и ускользал; а за ним поднимался рукав, а за ним поднимался еще, и еще, и еще.
   Все рукава, хохотом завиваясь, падали на дома, рассыпались ярыми звездами, алмазили окна, и вот - пролетали.
   И еще. И еще.
  

ЖЕМЧУГ В АЛОМ

  
   Невидимый диакон, склонясь над домами, замахнулся взвизгнувшим вейным кадилом, проливая ласку, воздушную, снежную.
   Невидимый хор подпевал: "Радуйся, невеста метелица!"
   Встали белые. Летали и танцевали.
   Но сквозь них щекотали солнечные колосья, да голубые миры, словно опушенные серебряными ресницами, улыбались далеким пространствам.
  
   Кружево иконостаса трепыхалось в пламеньках восковых свечек.
   Златобархатный сумрак был там, испещренный пятнами лампадок.
   Женщина с огненными волосами склонялась, и над ней, парчовой, диакон проливал ласку ладана, ароматно-лазурную.
   И рой мальчиков прозвенел: "Радуйся, невеста неневестная!"
   Так: женщина с огневыми кудрями склонилась: над ней пунсовый огонек лампадки знаменательно засверкал.
   Снежным облаком вуаль занавесила ей лицо.
   Склонилась.
   И вновь поднялась.
   Легкосвистный шелк сладко запел, когда повернула к выходу.
  
   Вьюжное облачко занавесило блеск лампадки,
   И вновь развеялось.
   И пурпуровый огонек знаменательно засверкал, озаряя образ Богородицы.
   Все кружилось пред ней бледным вихрем - вьюгой, вьюгой.
   Вспоминала: "И Слово стало Плотню".
   Женщина с золотыми волосами искала всю жизнь воплощения - в улыбках, в словах и делах.
   Единый вставал Лик, Желанный,- пред ней улыбался, склонялся.
   Опять. И опять...
   Манил все тою же тайной.
  
   Пробужденный хаос шумно восставал. Белый столб возлетал.
   И, как призрачный смычок, скользил вдоль телеграфных проводов, как вдоль струн.
   И струны пели: "Наше счастье с нами". Вихряные рога гремели.
   Примелькался снег, уносящийся пухом, пролетающий счастьем, как сон,
  
   Дни летели.
   Со днями летела она удивленно в пространствах.
   Милого звала, все звала. А теперь вот ее призывал, призывал.
   Вкрадчивой, тигровой улыбкой, из-под кружевной вуали, из-под черных, черных ресниц, из-под, как миндаль, удлиненных очей в неба бархат темно-синий взоры ее впились удивленно, сластно, томительно.
   Чем жаднее пила призывами небо, тем быстрее летели вьюжные кони над городом, тем настойчивей раздавался все тот же топот, неустанно гремящий над крышами.
   Метель раскидала над городом свои легкие, свистные руки.
   Трубы домов - громкие трубом-дымом трубили, призывом старинным, и грустным, и легким.
   Снежные когти метели то гладили ее, то иглами больно царапали.
   Бархатно-мягкий день, заснеженный белыми пятнами, уплывал над домами.
   Бархатно-мягкий закат, испещренный дымными тучами, потухал над домами.
  

БАРХАТНАЯ ЛАПА

  
   Адам Петрович спешил по спешному делу. Мелькали прохожие.
   Знакомые абрисы домов высились неизменно. Говорили о том же, все о том же...
   Все уйдет. Все пройдет. Уходя, столкнется с идущим навстречу.
  
   Так кружатся вселенные в вечной смене, все той же смене.
   Знакомые абрисы домов, заборы, и белые стены, и повороты кривых улиц - давно он узнал ваши тайные взывания к нему.
   Бархатно-мягкий день, заснеженный бледными пятнами, потухал над домами.
  
   Роковое горе пеленало его в своих яростных лапах.
   Оно пеленало тигровой багряницей,- шкурой, чуть-чуть страшной.
   Точно буря рвала его сердце.
   Милую не знал никогда он. А теперь его призывала метель.
   Вкрадчивой, тигровой улыбкой из-под золотой, как горсть спелых колосьев, бородки улыбался Адам Петрович, из-под темных полей шляпы в неба бархат синий-синий взоры его летели удивленно, призывно, томительно.
  
   Белые рои кружились над городом.
   Смотрел: белые рои с гуденьем пролетали мимо и облепили влагой ресницы.
   Снег рассыпался горстями бриллиантов.
   Сотнями брызнувших мошек ложился у нот. И мошки гасли.
  
   Высокая женщина с огневыми волосами из вьюги пошла неровной, вкрадчиво-грустной походкой.
   Ее вид, как небо, был далекий, но близкий.
   Очи,- нестерпимо влажные лоскутки лазури,- точно миры, опушенные черными ресницами, из далеких пространств поднялись они испытующе на него.
  
   Они подавали надежду. Говорили о невозможном. Посылали свою утомленную ласку, сжимавшую сердце. Чем нежнее ластились ее глаза, тем настойчивей, жгучей рвались из рук протянутые пряди ее шлейфа - черно-пепельные с алым отливом.
   Чем безумней он к ней устремлялся, тем призывней, звончей легкосвистные ткани метелей, кружась, рассыпались безвластно.
  
   Не отгадала она странных мыслей его?
   Почему она смотрит так грустно и почти улыбается
   Утишает грусть и точно все спрашивает о чем-то? Вот-вот тихо подходит к нему.
  
   Не закидала ли метель его снегом?
   Почему город истаял в легкосвистной пляске рассыпчатых призраков?
   Метель утишает грусть и уносит бедное сердце.
   Вот-вот снегом преходит и мир.
   Бедное сердце: преходит мир.
  
   Лицо его, облак грусти, изорвала душа, заря - душа, заря взволнованно пропылала.
   Душа выпивала старинный напиток,- то, чего никто не пьет: в душе взволнованно проплывали пиры,- пиры, давно пропылавшие, сладко томили.
   Алое вино, алое, к щекам приливало. Грудь разрывало одно, навек одно.
  
   Стенающий вздох - облак снега - взвила пурга: снег - снег, бичуя холодом, просребрил.
   Метель запевала старинную старину,- то, чего никто не поет, никто не поет.
   Белое сребро, белое, к очам припадало. Грудь озвездилась сребром, парчой.
  
   Но она безответно промелькнула. Шелест платья пронесся, как лёт засыхающих листьев, как ток, пролетающий в ветре, как ночи и дни.
   Наклонялась. Выпрямлялась. Еще прислушивалась к чему-то.
   Странно обернулась и кивнула ему среди улиц.
   Еще. И еще.
   Но черно-пепельное платье, но лазурь очей, но волос медовое золото гасли, сливаясь оттенками в одну смутную, неизъяснимую грусть.
  
   Так мягко горел в языках ярого огня.
   Огонь пеленал тигровой багряницей, чуть-чуть страшной.
   Бархатно-мягкий день, заснеженный бледными пятнами, проплывал над домами.
   Вьюга - клубок серебряных ниток - накатилась: ветры стали разматывать.
   И парчовое серебро сквозной паутиной опутало улицы и дома.
   Из-за заборов встал ряд снежных нитей и улетел в не-беса.
  
   Раздавались призывы: "Ввы... Ввы..."
   "Увввы..."
   Над крышей вздыбился воздушный конь.
   Дико проржал вихряной летун, простучал копытом гулко по железу.
   Прокачалась белая грива, расчесанная ветром.
   Над крышей вздыбился, проржал, простучал.
   Адам Петрович возвращался.
   Огненно-желтое небо раскидало над домами свои бархатные, заревые объятия.
   Он подумал: "Я возвращаюсь. Не возвратится ли и она?"
   Выехал экипаж из-за поворота. Остановился.
   Мягкий, желтый плюш, испещренный серыми кольцами, пеленал ее ноги.
   Во всех окнах, обращенных к закату, махали красными знаменами.
   Это были заревые отсветы вечно странных дум.
   Неизменных.
   Это была она... нет, не она.
  
   Над крышей вздыбился воздушный конь.
   Дико взлетел вихряной летун. Прокачался в воздухе.
   И упал, разорванный ветром.
   Вздыбился, взлетел, промчался, проржал.
  
   На оранжевом платье, точно шкура рыси, сидела зимняя кофточка.
   Шляпа подносом тенила лицо.
   Губы - доли багряного персика - змеились тигровой улыбкой - чуть-чуть страшной.
   Вышла из экипажа. С мечтательным бессердечием взглянула на него.
   Мягкая кошка так бархатной лапой погладит: погладит и оцарапает.
   Заревые отсветы переползали с окна на окно.
   Вот безответно промелькнула.
   Раздался шелест листьев, пролетающих, как пятна, как пятна ночей и дней: шелест шелкового платья.
   Повернулся. Пошел за ней.
   Улицы сплетались в один таинственный лабиринт, и протяжные вопли далеких фабрик (глухое стенанье Минотавра) смущали сердце вещим предчувствием.
   Раздавались призывы: "Выы... Ввыы..."
   "Уввыы..."
   Из всех труб, обращенных к небу, трубили дымными призывами.
   Это шел бой.
   Это были снеговые знамена вечно белых отрядов - вознесенных.
  
   Военный, пролетая мимо, распахнул шинель и кричал кому-то, махая фуражкой: "Какова метелька?"
   На минуту блеснула его седина, волнуемая ветром, и он скрылся в снежном водовороте.
  
   У поворота они встретились.
   Он шел неровной походкой, задумчивый, грустно-тихий.
   Она скользила с заносчивой мягкостью.
   Она спрашивала взором, а он отвечал; она успокаивала, а он молчал.
   Они подняли друг на друга свои очи - голубые миры - и замерли, как бы не замечая друг друга.
   Потом он улыбнулся, а она без улыбки сделала знак рукою, и ей подали экипаж.
  
   Точно две встречные волны столкнулись в бушующем море старины.
   И вновь разбежались.
   И осталось старинное, вечно-грустное.
   Все то же.
   Небо угасло.
   Бархатно-мягкий закат, испещренный туманными пятнами, потухал над домами.
   Над крышей вздыбился воздушный конь.
   Пролетая в небо, развеял хвост и ржал кому-то, качая гривой.
   На нем сидел метельный всадник - вечно-белый и странный.
   На минуту блеснуло его копье; он скрылся в снежном водовороте.
   Раздалось звенящее трепетанье: это буря рванула номер фонаря.
  

БУСЫ И БИСЕР

  
   Пришел в редакцию.
   Ему навстречу выбежал мистический анархист с золотыми волосами, вкрадчиво раздвоенной бородкой.
   Его сюртук, как бутылка, зеленый, был необычен.
   Чем нежнее ластился он к гостям, тем настойчивей, пытливей впивались глаза его, синие, с зеленоватым отливом.
   Пурпур уст, и лазурь очей, и золото волос сливались оттенками в одну смутную, неизъяснимую грусть.
   Напоминал Христа в изображении Корреджио,- все тот же образ.
   Здесь шагал он все так же, все так же...
   Все бродил, все говорил. Потрясал золотой, чуть раздвоенной бородкой.
   Вот он безответно любил музыку: слушал прежде Вагнера; глаза зеленью горели, как хризолит.
   Иногда прежде рыдал от вечно странных, ускользающих дум.
   Неизменных...
   Как во сне... нет, не во сне...
   Теперь он стал бело-бледный, чуть светящийся, просыпающий бусы и бисер, вздыхающий - дерзновенный.
   В глазах не сияла зелень - незабудки.
   Брал голосом гаммы, бархатные, как снега.
   От непрестанных исканий тайны глаза из-под льняных волос, из-под бледного лба правых и виноватых негою чуть-чуть грустной влюбляли мягко, ловко, настойчиво.
  
   В окнах редакции не сверкали снега-хитоны.
   Вьюга, словно Кузмин, брала гаммы, бархатные, как снега.
   От безутешных сверканий закатных "Шабли", будто в ресторане "Вена", из-под кэк-уока пурги, будто белой пены шампанского, страшною негою румян зари влюбляли кого попало, страстно, настойчиво.
  
   Речами о любви, томно-желтыми бабочками, трепетавшими вокруг уст,- еще издали забрасывал первого встречного мистик-анархист увлеченно, быстро, яро.
   Будил надежду. Говорил о невозможном.
   Выводил голосом бархатистые гаммы и сжимал в руке корректуры:
   "Не пробегаем ли мы огневой пояс страсти, как Зигфриды? Почему древний змий оскалился на нас? Обнажаем меч и точно все ищем Брунгильду.
   "Вот-вот с зарей пролетает она...
   "Рассыпает незабудки. Дышит светами, дышит нежно.
   "Будто в зелени, сочится медовым золотом безвременья, и деревья, охваченные ею, отмахиваются от невидимых объятий и поцелуев.
   "Возметают ликующе зеленые орари свои, точно диаконы светослужения,- упиваются, дышат, купаются в ней, прогоняя полунощь".
   Выскочил Нулков. Приложился ухом к замочной скважине, слушал пророчество мистика-анархиста.
   Наскоро записывал в карманную книжечку, охваченный ужасом, и волоса его, вставшие дыбом, волновались: "Об этом теперь напишу фельетон я!"
   Мистик-анархист говорил, вскочил, тьму заклинал и молил, и высоко вздернутые плечи, и лицо-жемчужина, и длинные пряди волос - море желтеньких лютиков - точно гасли в наплывающем вечере.
  
   Вьюга - клубок парчовых ниток - подкатилась к окну: ветры стали разматывать.
   И парчовое серебро сквозной паутиной опутало улицы и дома.
   Из-за заборов встал ряд снежных космачей и улетел в небеса. Из-за забора встали гребни седин и разбились волнами о небеса. Из-за забора встал ряд снежных нитей и улетел в небеса.
   Но он низвергся. Лег под ногами в одну звездистую сеть.
   И опять взлетел, и все пропало...
  
   Адам Петрович, ища разгадки, пришёл к мистику-анархисту: словами заткали его, точно громадными полотнами.
   Так красивая ложь оплела паутиной его тайную встречу.
   Пред ним стоял мистик и прыгал в небо. Но полетел вниз. И красиво врал.
   Адам Петрович брезгливо прищурил глаза: из огневых янтарей, задрожавших в окне, сверкнул ряд колких игол и уколол небеса.
   Очи зажмурил.
   Иглы пересеклись, ломаясь, в одну звездистую сеть.
   И очи открыл: и все пропало...
   Очи открывал, закрывал: иглы ломались, метались, как тонко отточенные золота лезвия.
  

МЕД СНЕЖНЫЙ

  
   Адам Петрович возвращался от мистика-анархиста.
   Тень Адама Петровича, неизменно вырастая, рвалась вперед от него, удлиняясь и тая на мостовой.
   А уж на стене скользила еще одна тень, а за ней поднималась еще.
   Все двойники и вырастали, и таяли, и уплывали вперед.
   Вырастали, таяли. Таяли, вырастали.
   Так шел он, окруженный кучкой призрачных двойников. Так шел он с ватагой белых стариков. Так шел он, окруженный хладными роями - старинными, неизменными, вечно-метельными.
   Когда же он пошел обратно, все те двойники, что истаяли, возникали опять и плыли обратно: вырастали и таяли - таяли, вырастали.
   Кружевные крылья лунной птицы изорвали мечи набежавших тучек; ветер сдул бледную шапочку одуванчика, развеял пух. Развеял ветер.
   Луна померкла.
  
   Так: он думал, что странные слухи клубились по городу.
   Бледный ток метущий оседал мягко: как снег, в сердца декадентов; их слова зацветали стразами и отгорали.
   Декаденты бросались по городу, ужасались и восхищались. Козловод Жеоржий Нулков крутил в гостиных мистические крутни.
   Смеялся в лукавый ус: "Кто может сказать упоенней меня? Кто может, как мед, снять в баночку все дерзновения и сварить из них мистический суп?"
   Над ним подшутила метель: "Ну, конечно, никто!"
   Схватила в охапку: схватила, подбросила - и подбросила в пустоту.
   А стаи печатных книг вылетали из типографий, взвеянные метелью, проснежались непрочитанными страница-ми у ног прохожих.
   Так он думал.
   Да.
  
   Темные чувства - осы - роились у сердца.
   Алый бархат крови стекал с распятия, где ужас небытия распинал и пригвождал. Царь в алый шелк своей крови облекся.
   Кто-то то отвергал его душу, то вновь призывал,- покрывал, словно багряницей.
   Словно протягивал губку с уксусом: "Кто может Тебя снять со креста?"
   Приникал к Распятию, и Распятый: "Ну, конечно, никто!"
   Кто-то, милый, снял с кипарисного древа, нежно поцеловал и бросил под ноги горсти гвоздей.
   Пусть тысячи колких жал вопьются в бедные ноги, орошаясь пурпуром крови.
   Думал.
  
   Декадентская общественность воевала с миром.
   Социал-демократ убегал в анархизм; кучки анархистов ломились в мистику; большой, черный, теократ, как ассирийский царь, примирял Бога и человека.
   Все они глумились над социал-демократами:
   "Мы-то левее вас!"
   За чаем бросали словесные бомбы, экспроприируя чужие мысли. Все они забегали влево, пропадали за горизонтом, купаясь в мистике, и восходили, как солнца, справа.
   И ватага мистиков росла, все росла, бездельно шатаясь друг к другу и поднимая метель слов.
   Думал.
  
   Счастье Христово покинуло Адама Петровича. Он сонно ахнул, и ланиты его точно блекли, точно отгорали.
   Его глаза то грустили, то искрились гневом: "Кто мог меня оставить в этих красных шелках?"
   Кто-то, Невидимый, шепнул: "Ну, да: это - Я". Кротко столкнул в пасть небытия и бросил под ноги горсть бриллиантов.
   И стая брызнувших миров удаленно мчалась под ногами Адама Петровича в черном бархате небытия.
   "Ах, никто не поможет вернуться!"
   Висел в темном. Мимо него с гудением пролетали миры; яркие звезды, блестя, бросали лучи.
  
   Вышли помощники.
   Федор Сологуб пошел на него из переулка.
   Черные тени развесил, охлажденные хрусталями звездными слез: тряся седою бородой, едко заметил: "И яркие в небе горели звезды!"
   Выбежал Ремизов из подворотни: "Хочешь играть со мною в снежного Крикса-Варакса?" Посмотрел из-под очков на Адама Петровича.
   Вышел великий Блок и предложил сложить из ледяных сосулек снежный костер.
   Скок да скок на костер великий Блок: удивился, что не сгорает. Вернулся домой и скромно рассказывал: "Я сгорал на снежном костре".
   На другой день всех объездил Волошин, воспевая "чудо св. Блока".
  
   Черные толпы ждали Городецкого на Невском.
   Добрый народ поджидал долго. Прощелкал Городецкий. Щелкнул пальцем кому-то в нос.
   Громовые вопли провожали мальчика.
   Жеоржий Нулков на лихаче пролетел мимо и кричал: "Мы, мы, мы".
   Грустно вздохнул Шестов: "Не люблю болтовни!.." "Вы наш!" - закричали мистики и увели в "Вену",
   Вот как? Да, так.
   Так думал Адам Петрович.
   Прошел мимо.
  
   У окна остановился.
   Из окна окатил его свет: "Никто не поможет мне залечить гвоздные язвы!"
   Мимо с гудением пронеслись, будто в свете брызнувшие, мошки и, ярые мошки, облепили, язвя, лицо.
   Ходил вдоль стены и поглядывал, и заглядывал в окна света.
   Кто там в окне сидел над лампой?
   И окно света тихо угасло, и мошки угасли: кто там ушел, захватив лампу?
   Очнулся. Заглянул в окно.
   Там желтое кружево застыло на потолке. Там желтое кружево поползло.
   Там возвращались в комнату с лампой в руке.
  
   Бархатные ее раскидались, вихряные в небе, объятия. Неизвестная над ним взвилась. Что в ней было?..
   Облачки вьюги пышно вздувала, прогоняла повое. Вздувала, прогоняла; прогоняла, вздувала.
   Там на вздох отвечала вьюга вздохом. На желанье блистаньем у лампады отвечала белая метель.
   Над забором затанцевал вихряной столб. Неизвестный взвивал свои бледные недра. Что в них было?
   Но бежал, и вихряной столб упадал в заборную скважину: там воздушные летуны - столб за столбом - пышно взлетали и пышно падали.
   Из-за забора кивали друг другу, за забором носились сладкою они, сладко ахнувшей вьюгой.
   За стеной у него незаметно взлетали столбы: но за стеной призывали его, как в детские годы, куда-то.
   Обернулся. Пошел назад.
   Снеговые столбы, выраставшие,- ниспадали, ниспадавшие,- таяли.
  
   Они встретились. Глаза блеснули. Склонились в серебряных тенях.
   Они встретились, где лампадный огонек кропил пурпуром снега, озаряя образ Богородицы,
   Глаза ее блеснули любовью, когда склонилась пред ним в сквозных вуалях, в осеребренных соболях; золотою головкою клонилась желанно, пурпуровым вздохом уст затомила: это все в ней радостно пело.
   Это сон сбежал с его черных ресниц. Да, на вздох ответила вздохом, на желанье - желаньем.
   Столкнулись. Но разошлись. Но шаги их замерли в отдалении.
   Затомила, сон сбежал; ответила вздохом: но разошлись.
  
   Он думал о ней. Она о нем думала. Пышно взлетели снега, пышно падали; то секли колко, то ласково щекотали под воротником.
   В ней он узнал свою тайну. Что она в нем узнала?
   Она была ему милая, а он - ей.
   До встречи томились, до встречи искали, до встречи молились друг другу, до встречи снились.
  
   Над фонарем стоял световой круг.
   Стоило подойти ближе, и фонарь втягивал в себя световой, на снегу трепещущий круг.
   Он шел.
   Сн

Другие авторы
  • Клейнмихель Мария Эдуардовна
  • Игнатьев Иван Васильевич
  • Козлов Петр Кузьмич
  • Дудышкин Степан Семенович
  • Ободовский Платон Григорьевич
  • Энгельгардт Александр Николаевич
  • Сологуб Федор
  • Коневской Иван
  • Бардина Софья Илларионовна
  • Кун Николай Альбертович
  • Другие произведения
  • Шкляревский Александр Андреевич - В. В. Тимофеева.Год работы с знаменитым писателем
  • Куприн Александр Иванович - В зверинце
  • Некрасов Николай Алексеевич - Антон Иваныч Пошехнин А. Ушакова. Части первая-четвертая; "Череп Святослава", "Святки" В. Маркова
  • Шекспир Вильям - Гамлет
  • Раевский Владимир Федосеевич - Раевский В. Ф.: Биобиблиографическая справка
  • Филиппов Михаил Михайлович - Леонардо да Винчи. Как художник, ученый и философ
  • Скиталец - Антихристов кучер
  • Розанов Василий Васильевич - Большая власть
  • Алтаев Ал. - Алтаев, Ал. (Маргарита Владимировна Ямщикова): биографическая справка
  • Куприн Александр Иванович - Святая любовь
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 680 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа