Главная » Книги

Белый Андрей - Кубок метелей, Страница 2

Белый Андрей - Кубок метелей


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

еговые круги - круг за кругом,- незаметно втягиваясь в стекло фонаря, незаметно истаяли перед ним.
   Вновь за спиной они вырастали.
  
   Сладкая была дума о ней, сладкая о Господе тайна: значит, Господь был среди них. Грустно позвал, как и в детские годы, куда-то.
   Обернулся. Пошел назад. Никого не было.
   Световые круги, выраставшие,- таяли, таявшие,- вырастали.
   Обернулся. Пошел назад.
   Световые круги, таявшие,- вырастали, выраставшие,- таяли.
  
   Кто там стоял и глядел на него долгими, синими взорами?
   Вьюжные рои взвихрились у домов. Подворотни мягко гремели, когда снежные горсти то взлетали, то ниспадали. Все покрылось матовым инеем.
   В окне вздохнули: "Кто может заснежить все?"
   Вьюга сказала: "Ну, конечно, я!"
   Грустно задышала и бросила под ноги новые снеги. Новые стаи взвизгнувшей пыли стремительно ринулись из-под забора в синий бархат ночи, мимо с гудением пронеслись и облепили, холодя, оконные стекла.
  
   Белые шмели роились у фонарей.
   Белый бархат мягко хрустел у его ног: горсти бриллиантов и расцветали, и отгорали.
   Его глаза то грустили, то радовались лазурью, а золотая бородка покрылась матовым инеем.
   Смеялся в белый снег: "Кто может мне запретить только и думать о ней?"
   Пробегал мимо фонаря. Кто-то невидимый шепнул ему: "Ну, конечно, никто!.."
   Нежно поцеловал и бросил под ноги горсть бриллиантов. Да: цветущую горсть.
   Стаи брызнувших мошек ослепительно понеслиеь из-под ног на белом бархате снега.
   Крутил у подъезда золотой ус: "Никто не может мне запретить только и думать о ней".
   "Думать о ней".
   Звонился.
   Мимо него с гудением пролетали рои: белые пчелы облепили, холодя, его лицо.
   Вдоль глухой стены поплыли окна света.
  
   Это прислуга шла отпирать дверь - проходила по комнате с лампой в руке.
   Окно света застыло на глухой стене: это прислуга поставила лампу, чтоб отпереть ему дверь.
  
   "Только и буду думать о ней.
   "Думать о ней".
   Лежал в постели. Пробегали думы. Открыл глаза. Пробегали пятна света на потолке: это ночью на дворе кто-то шел с фонарем,
   Другие думы оживили его - думы скорби: "Я - ищущий, а она - Брунгильда, окруженная поясом огня!
   "Брунгильда из огня".
  
   Открыл глаза.
   Пятна света бежали обратно по потолку,
  

В ПЕНЕ БЕЛОЙ

  
   Завитыми огнями головки над фарфоровой чашечкой кофе склоняясь, ножкой дразнила болонку, откидывалась назад, перелистывала томик и роняла на чайный столик.
   Хрупкие кружева, под окошком шатаясь, взбивала пурга, кружева разрывала, в окна стучала.
   Да, стучала.
   Снежное его лицо, будто метель разрывая, стужей в окно ей смеялось, кивало и проносилось.
   И Светлова, к окну подбегая, в хрусталях, в льдах клонилась, их целовала, протягивала руки и замирала.
   Ее кружева, с рук спадая, струились, платье пенили; руки ломала и возвращалась к кофе.
  
   Он стоял, весь в цветах, весь в снегах, в хрусталях, и смеялся у окон, как в детские годы смеялся когда-то.
   Он воздел свои руки и роем снежинок, букетом цветов полевых в окна ей бросил: так бросал лепестки он в детские годы когда-то.
   Он ее призывал, как и в детские годы когда-то.
  
   Вкрадчивый мистик, краснея зарей молодой, подносил ей томик рассказов.
   Завитая туманами речь, испещренная тайнами, обуревала ее.
   Бархатные туфельки легко уносили ее от гостя, и ручками затыкала она уши.
   Одутловатый толстяк, инженер, приходившийся ей мужем, небрежно вышел к влюбленному мистику.
   Но сконфуженный студент, спотыкаясь о символы и ковры, поспешил убежать от зевающего толстяка.
   Там, в цветах у ее подъезда, подглядел, как в сапях она пролетела куда-то.
   За нею, за ней, в снежный хохот метелей, бросался за нею куда-то.
   Из-за черных дверей в смертный саван метели бросались куда-то.
  
   Остуженный мертвец пурги, всех пеленая, шушукал бледным муаром савана, развеивал саван, повисал над карнизом ледяной костью.
   Мягкие сани, в беспредельность пурги ускользая, снег взмывали, брызгали дымным сребром, визжали и пропадали.
   Грустно призыв, из пурги вырастая, бил среброрунной струей, грустно ласкал, грустно носил.
   В магазине модного платья, меж грустнорунных атласов ныряя, она выбирала муар, склонялась и выпрямлялась.
  
   Его бледные руки тянулись в пургу, как и в детские годы когда-то.
   Улыбались друзья; он не видел друзей: пробежал мимо них куда-то.
   Будто звали его, как и в детские годы, куда-то.
  
   Подруга клонила к Светловой головку страусовыми перьями, прижимая муфту к лицу, ей лукаво шептала.
   Светлова клонила к подруге головку страусовыми перьями, ее меховой руки коснулась маленькой муфтой.
   Лукавым смехом клонились друг к другу и страусовыми перьями; оглядываясь на прохожего, шептали друг другу: "Вот он, вот он!"
   Бледный, ласковый лик, повертываясь к ним, точно хотел подойти и проходил мимо.
   Бархатно-мягкий день, заснеженный вьюжными вихрями, запевал над домами.
  
   Грустнорунные струны с серебряных лютней срывая, кто-то бледный грустил, как и прежде, грустил, как и прежде.
  

ПРЕДВЕЩАНИЯ

  
   Вьюга гудела.
   В окне вьюга летела ледяным скелетом, обвитым зажженной порфирой, взметенной, метущей.
   Гремел рог пургой: "Вот я, вот я на вас!"
   Завизжало лезвие косы, струившее снег над домами; забряцал конь алмазным копытом на телеграфных проводах.
   Вздыбился. Оборвал провод: "Горе вам, горе!"
  
   Надушенный эстет прильнул к Адаму Петровичу: "У нас откровения..."
   Святые слова картавил, кривляясь, напыщенно.
   Звал туда же, туда же: "Все придут. Все облекутся! Уйдя, сохранять молчание".
   Широкая шляпа, качавшаяся цветами, сквозная вуаль, запевавшее шелком платье,- смотрел он, смотрел в открытую дверь.
   Бархатно-мягкой походкой вошла блондинка, бархатно-мягкой походкой вошла брюнетка; завитые в вуали, бросились к Адаму Петровичу; обнимая друг друга, друг другу глядели в глаза.
   "Мы запишем вас в наше общество. Мы вас пресытим восторгами. Мы вас - сладкие у нас, сладкие полеты, идите, идите к нам!"
   Надушенный эстет, запевавшая шелком блондинка, запевавшая шелком брюнетка,- узнал он, узнал те горькие неги!
  
   Чей-то тревожный окрик взлетел над городом: кто-то кого-то куда-то звал.
  
   Расчесанный лакей снял с нее шубу: "Барин к обеду вернулся!"
   И слова оплели ее пошлостью: "Все сядут за стол. Все за столом изолгутся. Уйдут и вернутся. Вернутся и уйдут..."
   Знакомая мерзость дней, смешок извращенной услады,- о, если бы он поддался соблазну!
   Чей-то разорванный саван шушукнул под окнами: кто-то кого-то куда-то звал.
  
   Адам Петрович говорил с блондинкой. Ревниво краснела брюнетка, ревниво краснел эстет. Говорил с брюнеткой- ревниво краснела блондинка, ревниво краснел эстет: это были проповедники эротизма.
   Блондинка, брюнетка, эстет - эстет, брюнетка, блондинка: встал, разорвал душное кольцо.
  
   Чье-то секущее лезвие, точно коса, протрезвонило в окнах: кто-то, бледнея, вскинул руками.
  
   Светлова, прилетев домой, плеснула пред зеркалом перчатками. Комнаты убегали в зеркала. Там показался он, милый, милый. Обернулась - бежал ее муж: уронила сквозной платочек.
   Дряблый, пыхтящий инженер, задыхаясь в подбородках, уронил ей на плечи свои потные, потные руки.
  
   Адам Петрович надел перед зеркалом перчатки. Комнаты убегали в зеркала.
   Там показалась она: милая, милая.
   Обернулся - в передней стоял лакей: поднял с полу чей-то сквозной платочек.
   Серый, немой лакей, застывая с шубой, уронил ему на плечи душный, тяжелый мех.
  
   Жалкий дубовый гроб выплывал из метельных гребней: чьи-то похороны тащились куда-то.
  
   Светлову п_о_й_м_а_л муж. Светлову терзал ласками:
   "Знакомые обещали быть непременно!"
   И она: "Придут (оставь) все такие же пошлые!" Разметнула свистными крыльями шали (точно лебедь, пахнувший холодом), и зеленые стебли, упадающие над дверью, грудью разбила, убегая к себе.
   Адама Петровича поймал оргиаст. Он терзал вопросами. Знакомые ответы раздавались привычно.
   Говорил все так же, все так же...
   Хрустальные крылья снегов - лебедей, поющих холодом,- разбивались у него на груди, падая с небес.
  
   Чей-то тревожный крик изрыдадся над городом: кто-то кого-то куда-то звал.
  

ПОЛЕТ ВЗОРОВ

  
   Вскипало. Вскипало.
   Пропенились снежные листья - бледные цветики пуха.
   Голосило: "Опять приближается - опять, опять начинается: начинается!"
   Пробренчало на телеграфных проводах: "Опять... надвигается... опять!.."
   Снег встал потопом.
  
   К пернатым дамам вошел в ложу. Улыбнулся рассеянно, тихо.
   Строгая красавица навела на них лорнет.
   Ярко-синие дали очертили томные ресницы - затомили негой.
   Качалось волос ее зарево, золото...
   Ароматно тонула, тонула - в незабудковом платье, как небо, в белопенной пурге кисейных, кремовых кружев, будто в нежной, снежной пыли.
   Замерцал в волосах, блеснул, как утро, розовый бриллиант, и, как день, матовая жемчужина слезою качнулась.
   Еле всхлипнул веер в легких перьях - небрежных взмахах.
  
   Пела вьюга, свистела.
   Проливались жемчужные песни - снежные, нежные сказки, вьюжные.
   Засвистали: "Счастье приближается - опять надвигается, опять!"
   Взвизгнул рукав на телеграфных проводах, как гибкий смычок на железных струнах: "Милая... неизвестная... милая!"
   "Наше счастье с нами!"
   "Да, да".
  
   Виолончель безответно вздохнула: шелест скрипок повис, точно лет снежной пены, точно пенных в небе ток лебедей от брызнувших в воздух и размешанных с ночью.
   На него она обернулась: удивленно взглянула,- в упор загляделась испуганно.
   В упор бирюзовым вином своих вспыхнувших глаз за-пьяиила.
   Опустила глаза. Плеснула веером.
   Точно облачко вьюги набежало на нее, как на солнце, замело кружевными снежинками.
  
   Дышал зорями он.
   Сладким пламенем, сладким, оплеснуло грудь.
   Кивал, смущенно кивал,- в партер друзьям и знакомым, словно отмахивался от кокетливых ее, ласковых ее, взглядов: все точно вздыхал над чем-то.
   От истомных волнений бесцельно играл с боа пернатой дамы, из-под бархата ресниц милую темно-синим взором ласкал он, все так же, предлагая кому-то бинокль глупо, бесцельно, рассеянно.
   Говорил с соседкой о том же, все о том же. Глядел все туда же, туда же.
  
   Встала она, и атласом вскипевшая шаль рванулась с нее, как взметенный, сквозной столб метельный.
   Над ним, вкруг него взволнованно проплывали очей ее синие волны, синие - синева больная больно томила, сладко.
   Взоров пьяное вино, пьяное, терзало одним, навек одним.
  
   В пространствах замахали ветками снежных, воздушных ландышей: там исступленно упивались простором ночи, дышали морозным вихрем, купались, облегченно клонились петь над трубами.
   И трубы пели:
   "Дни текут. Снег рассыпается. Снегом встало незакатное, бессрочное"...
   "Пролило пургу свою - ласку морозную - белыми своими устами расточило поцелуи льдяные"...
   "Засочилось снеговым посвистом..."
   И деревья, охваченные снегом, возметали ликующе суки свои, точно диаконы ночи, закупались в снеге и вздохнули облегченно, побелевшие в снежных объятиях.
  
   Люди текли. Антракт близился к окончанию. Вот и она близко.
   Надвигалась в черных сюртучных тучах, голубым неба пролетом завуаленным кружевом, уксус томлений претворяя в золото и пургу.
   Пролила из очей ласку лазурную. Пронесла улыбчиво уста, как лепестки, ароматные.
   Шлейфом по сверкающему паркету рассыпала незабудки.
   Пряди волос просочились мимо медовым пламенем, когда натянула, играя, над личиком сквозное, серебряное кружево, метнув яркий взор свой.
  
   Кавалер ее, старый полковник, оттопырив руки, вертел фалдами мундира, сверкал эксельбантами и сединой, усмехался бритым лицом, охваченный ее кокетством, отмахивался от ее шуток, упивался, дышал, восхищался ей, вздыхал сладко в ее благоухании и - священнослужитель восторга - выше, выше свой профиль бросал, словно гордый, застывший сфинкс.
  
   Вьюга уксус страданий претворяла в радость и пургу.
   Качались метельные, сквозные лилии - кадильницы холода.
   Ревом, ревом фимиам свой в небо метали диаконы ледяные.
  
   Адам Петрович вошел в ложу, повитый отсветом вечной любви, несказанной...
   Вошел к своим. Нет, не к своим.
   Точно спадающий водопад, струевые, певучие складки шелка дробились о нежное тело ее, когда она гордо приподнялась.
   Чуть-чуть усмехнулась. Чуть-чуть покраснела, Чуть-чуть наклонилась. Чуть-чуть отступила.
   Что-то сказал подруге.
   - "Простите, простите!" - "Ничего!" Понял, что пе туда попал.
   Из ее вышел ложи сконфуженный, вечным овеянный, всегда тот же.
   Гордо ударил громкий смешок гордо гремящего полковника.
   Опять. И опять...
   И она улыбнулась тоже.
   Это были восторги их душившего счастья сближений мгновенных, чуть заметных: ветряно-снежные полеты кокетства.
  
   Это была игра. Нет, не игра.
   Просторы рыдали.
   На перламутровом диком коне пролетел иерей - перламутровый иерей, вьюжный иерей, странный.
   В ледистой, холодом затканной митре, священнослужитель морозов на руках выше, выше своих вознес сладкую, сладкую лютню.
   Из рукавов его проструились муары снежинок. Бледными пальцами задел легкоцветные, вейные струны.
   Провздыхал: "Счастье, счастье!
   "Ты с нами!"
  
   Сбежала с лестницы. Роились у подъезда. Мягкий бархат ковра хрустел у ее ног; чуть приподнятая юбка зацветала шелком и отгорала.
   Ее глаза то грустили, то радовались, то смеялись, то плакали, то сияли, то потухали.
   Ее шаль, как одуванчик, пушилась кружевом над золотою головкою.
   Над лестницей, свесившись, похотливо смеялся ей какой-то сюртучник: "Кто запретит мне любоваться ее стройной ножкой?"
   И она безответно ускользнула: шелест юбок пронесся, как вздох замирающей грусти.
   Но она безответно в снегах утонула: шелест снега пронесся, как лет птиц сребристых.
   Но она села в сани.
   Мягкий ее снег поцеловал и под ноги бросил горсть бриллиантов.
   Сани стремительно понесли, дробя хрупкий бархат.
   Серебряные, как бы снежные, лютни над ней зазвенели.
   Раздалось пение метельного жениха: "Ты, вьюга,- винотворец: уксус страданий претворяешь в серебро да пургу.
   "Радуйтесь, пьяницы, радуйтесь и вино пейте,- вино белое,- вино морозов".
   И она захлебнулась морозным вином.
  

ПОСТЫЛОЕ ЗЕЛЬЕ

  
   Она беззаботно раздевалась.
   Шелест незабудковых волн шелка - водопад ниспадающих одежд - раздавался от движений ускользающих ее, обнаженных рук.
   Чем нежнее ластились к ней одежды, тем настойчивей рвала их она, восставшая из голубого, залитого шелка пеной белой, точно из морской волны, разбитой утесом,- восстала в сквозном батисте.
   Как две легкие тучки, поднимались, клубясь, ее груди в желтой заре волос, иссекавших ей облачковое тело.
   Поднимались и опускались.
   А ей улыбался желанный, улыбался вечно грустный, все тот же.
   Она клубилась в темных тенях: пирно-сладким из темноты поцелуем призывала его она.
   В непрестанной истоме взоры из-под, как миндаль, удлиненных глаз, из-под черных, темных ресниц бархатом жутким, синим, в ночи темь впивались властно, сластно, томительно.
  
   Но толстяк пришел, засквозил в темноте и полез на постель, призывая шепотом жену.
   Да, она упала в простыни униженно, да, отчаянно она упала, а над ней взволнованно наклонился толстяк - запыхтел и страстью сладкою пылал.
  
   В окно плескал ветер.
   Все вскипало там бисерной пеной стужи, как в бокале пьяного шампанского.
   Бокал за бокалом вскипал ив окна снегом ударялся.
   Она горестно замирала в постылом объятье, навек постылом.
   Инженер лежал рядом с ней. Инженер шептал ей: "Люблю я!"
   Дрябло прижался в слащавом томленье к ее жарко-лилейному телу.
   Теснее. Тесней.
   И она молчала униженно.
  
   Ветер стих. Метель улеглась. И пропел петух.
   Странно раздался задорный гортанный крик среди ночного безмолвия.
   Еще. И еще.
   И везде запели петухи.
   И потом вновь поднялся торжествующий хаос, взметая потопом снега.
  

ПЕРВАЯ МЕТЕЛЬНАЯ ЕКТЕНИЯ

  
   Мертвые круги пропылавших лиц, скрытность взоров, извороты кривых мыслей - давно узнала она этот страшный кошмар.
   Так думала, просыпаясь: золотая, истомленная головка ее поднималась с подушки.
   Волнистый дым рубашки пеленал ее тело, когда сбросила тяжелое одеяло с себя, точно золотую порфиру, испещренную пятнами.
   Ей в окошко смеялась метель.
  
   Ты, метель,- белый ком, рев снега, хохот пены, шум ветра.
   Как сквозная ты птица, как лебедь, взлетела.
   Взлетела над колоколом, опрокинутым над нами.
   Ясным пером - снежным столбом - брякни в лазурь.
   Да: заревет мировой колокол, призывая к всесветной ектенье.
   Вьюге помолимся.
  
   Ты, метель, белопенная.
   В гладь лазури дымишь ты белым, шипучим снежным вином.
   Возноситесь над миром, снега легколетные, снеги пьяные, снеги - шатуны.
   Ревом, ревом орари в вышину мечите, диаконы вихреслужения.
   Вьюге помолимся.
  
   Толстый пошляк вздыхал сонно, заплетясь в простыню - спал, все спал.
   Зевая, точеными руками она охватила колени.
   Белой ножкой ступила на ковер, окаймленный точно горностаевым мехом.
   Ей в окошко смеялась метель.
  
   Ты, метель,- белый цвет, облако пуха.
   Как большой одуванчик, как сквозной месяц взошедший над миром, бесполезно лазурью пропитанный зимним деньком.
   Пухом - колким снегом - выше взвейся, выше взвейся.
   Взвизгни кружевным, снежным фонтаном.
   Хлестни счастьем, замети.
   Вьюге помолимся.
  
   Ты, метель, улей белых пчел: колкими пчелками впейся в море, небесных колокольчиков.
   Медоносные пчелки, от голубеньких они оторвутся цветков.
   Заползут под воротник, прожужжат о невозвратном.
   К вьюге, к вьюге с мольбой свои лица бросайте, руки ей простирайте.
   Вьюге помолимся.
   Глаза ее огорченно упали на мужа: муж был толстяк. Муж пролетал в пустоту.
   Низко плавая, он мечтал о высоком.
   Одутловатая, сонная голова его продавила подушку.
   Брезгливо слушала его громкие вздохи, точно вздохи кузнечных мехов.
  
   Ах, вьюга,- зычный рог, глас Божий!
   Как блаженная весть, ты в сердца нам глаголишь, ты нам глаголишь.
   Зычный рог, зычный: уставься на небо и голоси, и проголоси.
   Скажи, о, молитвенница наша, о, скорая наша помощница:
   "Господь с вами".
  
   Гремите, гремите, рога вихряные!
   Громче, громче невесту, громче исповедуйте, громче - невесту-метель!
   Се грядет невеста, облеченная снегом и ветром ревучим.
   Се метель грядет снегом, неневестная.
   Вьюге помолимся.
  
   Золотая утомленная головка ее показалась в окне.
   Волнистый, снежный дым взвихрил все пред ней: все пред ней точно засыпал пушистым мехом.
   Она любила метель.
  
   Ты лети, белый лебедь, из снега сотканный, лети.
   Захлещи вьюжным крылом по лазурному морю.
   Крылатый, крылатый,- пой нам, о, пой нам пурговую песню, улетая к солнцу!
   И лебедь поет. Лебедь летит. Поет и летит. Поет и улетает.
   "Ты, солнце, тяжелый шар,- золотой храм мира!
   "Золотой храм, воздвигнутый в лазурь...
   "Я лечу ко твоим, ко святым местам - к золотым столбам - лучам - ко вселенской обедне!"
   Возноси моления наши.
   Улетай, лебедь-вьюга!
  

СУМБУР

  
   Адам Петрович шел на шумное собрание, чтобы повидаться с ясным другом, старым мистиком, давно ушедшим в молчанье.
   Знакомые абрисы домов высились неизменно. Знакомые саваны мертвецов пролетали снегом.
   Знакомые абрисы домов из-под них высились неизменно.
   Говорили о том же, все о том же...
   Все уйдет. Все пройдет. Уходя, столкнется с идущим навстречу.
   Так кружатся вселенные в вечной смене - все в той же смене.
   Столб метельный мелькнет, снег взовьет, снег вздохнет. Столб сольется с пургой, взметенной навстречу.
   Так кружатся столбы в вечной смене, в снежной пене - все так же, все так же, запевают о том же снега.
  
   Мистический анархист встречал гостей. Пожимал им руки.
   Вводил в кабинет, озаренный розовой лампадой. Вводил в кабинет, опрысканный духами.
   Здесь болтали все так же.
   Все кричали. Все дерзали. Потрясал анархист, довольный собой и гостями, золотой, чуть раздвоенной бородкой.
   Слегка напоминал он образ Корреджио - все тот же образ.
   Столбы метели взлетали. В окна стучали. В окне мелькали. В окне запевали.
  
   Вот анархист безответно любил музыку: слушая прежде Вагнера, словно глаза зеленью горели, как хризолит.
   Прежде он рыдал от вечно странных, ускользающих дум.
   А теперь - никогда.
   Теперь он стал пророком сверх-логизма, сверх-энергетического эротизма, просыпал устами туманы, никому не попятные.
   Точно с умыслом. Нет, без умысла.
  
   Брал он голосом гаммы, бархатные, как ковер снегов, слушая метельные гаммы снегов.
   От непрестанного улова новинок глаза из-под льняных волос, из-под бледного лба солярников, планетарников, оргиастов, дионисиастов ласкою улещали вкрадчиво, ловко, расчетливо.
   С уст взволнованно слетали сласти,- сластные сласти гостей услаждали.
   Нулков притаился в углу, записывал чужие мысли: у него было много записано слов. Он думал: "Пора издать книжечку".
  
   Сбоку сидел старый друг Адама Петровича - седой мистик.
   Глубже он, глубже был прочих. Его знание опережало, всех опережало, все опережало.
   Недавно он выпустил громадный свой труд - труд, глубоко продуманный, стал колодцем, из которого все черпали.
   Камнем он, камнем упал на дно русской словесности (на поверхности плавали книжные щепки).
   Труд назывался: "Одно, навек одно".
  
   Он не кричал о тайнах.
   Но все тайны он знал.
   От времен стародавних, Иисусовых, он собрал бездны гностических мудростей о любви, из-под хаоса криков утаил под личиной он любовное о Христе знание, властно, мудро, настойчиво.
   Не стал во главе. Не читал лекций. Говорил: "Конец идет".
   Одиноко держался седой мистик от всеобщего гама. Ждал.
   Еще. И еще.
   Но кругом бежали в пустоту.
  
   А кругом стоял шум. В статьях вопили: "Мы, мы, мы!"
   Но странно у старца горела в глазах заря новой жизни.
   Вот. Все еще.
   Но нигде не брезжил свет.
   Кругом пускали мистические ракеты. Собирались в шайки.
   Мистические болтуны болтали неизменно - говорили о том же, все о том же.- Что дерзнут, что мир лягнут: встанут на головы грозить пятками миру.
   Так сходились у мистика - анархисты - болтатели в вечной болтовне.
   Златоволосый анархист точно вздыбился над головами гостей.
   Рой голов подобострастно склонился пред ним, и слова его зацветали и отгорали.
   Его руки то взлетали, то падали на стол, а копье ледяное стучало по окнам.
   Кричал, наступая на всех: "Кто запретит мне все перепутать?" Нулков взвыл: "Ну, конечно, никто!"
   Схватил словарь Даля и подобострастно подал златобородому мистику.
   Снежные мстители прилипали, вопя, к окнам.
  
   Красные снопы лучей падали на всех. Яркими пятнами падали на лица.
   Так горсти пятен рассветали и отгорали.
   Старый мистик то проливал на стол седину, то шептал Адаму Петровичу:
   "Промчался золотой век скромности. Кто может теперь вернуть мне былое?
   "Ну, конечно, не крикуны!
   "А все Тот же, все Тот же зовет нас туда же!"
   Нервно закурил и бросил под ноги горсточку пламени на спичке.
   И стая прыснувших дымов ароматно всклубилась из-под сигары в синем бархате вечера.
  
   "Никто не знает, что творится в умах.
   "Ослепли. Погибают, и призраки смерти обступят со всех сторон.
   "Говорят о том же, все о том же - говорят о любви и не знают любви...
   "Линию глубины превращают в точку на плоскости.
   "Лабиринта глухие стены: Минотавр ждет!"
  
   И пока шумели кругом, Адам Петрович открывал ему душу: "Я люблю ее".
  
   "Всякая ко Христу любовь приближается! "Уноситесь же, милый, на Христовой любви,, как на крыльях..=
   "Вам дано: о, дерзните, желанный!
   "Вы на смерть пойдете!
   "Чем нежнее любовь, несказанней, тем грознее, ужасней встает ненавистное время во образе и подобии человеческом...
   "Вы любите свято, о, бойтесь, желанный: третий встает между вами!
   "Странно зовет священная любовь на брань с драконом времени.
   "Зовет. Все зовет...
   "Все победит любовь!"
  
   А сбоку кричали: "Чем святей, несказанней вздыхает тайна, тем все тоньше черта отделяет от тайны содомской.
   "Подле белизны, лазури и пурпура Христова вихрем соблазнов влекут нае иные пурпуры.
   "Ангельски, ангельски в душу глядятся одним, навек одним".
  
   Вздыбился над домами иерей - вьюжный иерей, белый.
   Заголосил: "Соблазн разрушается!"
   Замахнулся ветром, провизжавшим над домом, как мечом.
   "Вот я... вас... вот я!
   "Моя ярость со мною!"
   И блистал он снегами.
   Перед ним, над ним, вкруг него зацветали огни: за ним мстители-воины, серебром, льдом окованные, поспешали.
   Яро они, яро копьями потрясали - сугробы мечами мели, мечами.
  
   Точно две встречные волны, столкнулись два эстета в темном углу.
   Один Шептался с другим. Да, с другим.
   "Вы все тот же, вы милый, тот же вечно желанный!"
   "Все тот же".
   "Вы - мой отсвет улыбок, мой бархат желанных исканий".
   "Вы прекрасную любите даму. Да, нет - полюбите меня".
   "Полюбите меня".
   "Чем нежнее черные кудри к челу вашему льнут - тем смелее, тем настойчивей люблю я, люблю".
   Вот и губы эстетов змеились запретной улыбкой. Да, запретной до боли - змеились, змеились.
   Так.
  
   Вскипела в окне, плача гневно,- летела, снеговая царевна.
   Так гневно, так гневно склонил, опустил глаза: точно его распинала, крестная его распинала тайна.
   Точно рвался с кипарисного древа, рвался.
   Ах, да, да! Ему говорил старый мистик: "Они и о тайне, но в тайне и их уязвил соблазн".
   Адам Петрович встал. Встал - скорбно губы застыли изгибом.
   И встал...
   Руки поднял, заломил, опустил: хрустнули пальцы,
   И застыли губы, застыли.
   Пусть: застыли.
   Возвращался домой. И роились рои: у фонарей рои роились,- и у ног рои садились.
   Роились.
  
   Белый бархат снегов мягко хрустел у его ног: ах, цветики блесток цветились и отцветали.
   Его глаза то цветились, то закрывались ресницей, и парчовая бородка покрылась бархатным инеем.
   Прохрустев мимо ее дома, в золотой смеялся ус:
   "Кто может мне запретить только и думать о ней?
   "Думать: да,- о ней".
   Бежал, бежал - пробежал.
  
   Невидимый кто-то шепнул ему снегом и ветром:
   "Думать о ней? Ну, конечно, никто".
   Снежно поцеловал, нежно бросил - бросил под ноги горсть бриллиантов.
   Бросил.
   Стаи брызнувших искр, ослепив, уж неслись: неслись - понеслись из-под ног в белом бархате снега.
   Кто-то, все тот же, долго щекотал, ярко, слепительным одуванчиком - да и все затянул: все затянулось пушистыми перьями блеска, зацветающими у фонарей.
   И перья ласково щекотали прохожих под теплым воротником.
  
   Вьющий был ветер, поющий, метущий: волокна вьющий.
   Среброхладный цветок, неизменно в небо врастая, припадал к домам.
   Облетал и ускользал: и ускользал.
   Пусть за ним ускользал и другой: ускользал и другой. Пусть за ним поднимался еще, и еще, и еще...
   Все рукава, хохотом завиваясь, падали на дома, рассыпались снежными звездами.
   Алмазили окна и улетали, лета

Другие авторы
  • Клейнмихель Мария Эдуардовна
  • Игнатьев Иван Васильевич
  • Козлов Петр Кузьмич
  • Дудышкин Степан Семенович
  • Ободовский Платон Григорьевич
  • Энгельгардт Александр Николаевич
  • Сологуб Федор
  • Коневской Иван
  • Бардина Софья Илларионовна
  • Кун Николай Альбертович
  • Другие произведения
  • Шкляревский Александр Андреевич - В. В. Тимофеева.Год работы с знаменитым писателем
  • Куприн Александр Иванович - В зверинце
  • Некрасов Николай Алексеевич - Антон Иваныч Пошехнин А. Ушакова. Части первая-четвертая; "Череп Святослава", "Святки" В. Маркова
  • Шекспир Вильям - Гамлет
  • Раевский Владимир Федосеевич - Раевский В. Ф.: Биобиблиографическая справка
  • Филиппов Михаил Михайлович - Леонардо да Винчи. Как художник, ученый и философ
  • Скиталец - Антихристов кучер
  • Розанов Василий Васильевич - Большая власть
  • Алтаев Ал. - Алтаев, Ал. (Маргарита Владимировна Ямщикова): биографическая справка
  • Куприн Александр Иванович - Святая любовь
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 335 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа