Главная » Книги

Авенариус Василий Петрович - Два регентства, Страница 7

Авенариус Василий Петрович - Два регентства


1 2 3 4 5 6 7 8 9

до утра. Впрочем,- прибавил Ломоносов с усмешкой,- и нам доводилось иной раз полакомиться. Как сейчас помню такой казус. Был в монастырском саду у нас небольшой пчельник, но меду хватало с осени ровно-ровно на монастырскую братию. Мы же, глядя, только рот утирали. Но вот однажды, когда монахи вынимали мед из ульев, случись быть грозе. Хлынул такой ливень, что пришлось им спасаться, бежать домой с корытом собранных сот. Поставили они корыто пока что на галерейку. А туда же выходили окна нашей семинарской спальни. От грозы в спальне духота стояла нестерпимая. Открыли мы окна, а с галерейки как пахнет к нам сладким медовым духом!
   - И вы не устояли? - рассмеялся Самсонов.
   - Как устоять? Вылезли все один за другим на галерейку к медовому корыту и принялись за соты - кто с перочинным ножом, а кто и просто руками. И грех, и смех! Услышали проказников отцы честные, накрыли на месте преступления.
   - И тяжкую небось епитимию наложили?
   - Как кому: до утра засадили стихи писать. Мне-то это было на руку, сочинил живым манером некую аллегорию про мух, в меду увязших.
   - А стихов тех, Михайло Васильевич, ты теперь уже не припомнишь?
   - Может, и припомню, постой-ка... Ломоносов на минуту задумался.
   - Вспомнил:
  
   Услышали мухи
   Медовые духи,
   Прилетевши, сели,
   В радости запели.
   Егда стали ясти,
   Попали в напасти,
   Увязли бо ноги.
   Ах! плачут убоги:
   Меду полизали,
   А сами пропали!
  
   Стишки, как видишь, не ахти какие, однако начальство одобрило, выставило на них ноту "pulchre".
   - А это что же значит?
   - Значит "прекрасно".
   - С той поры, поди, ты и ученье забросил, все стихами баловался?
   - Нет, куда больше стихов занимали меня все-таки две строгие науки: математика да физика. Годами-то был я ведь много старше товарищей, и в досуженное время, бывало, когда те на дворе играют и резвятся, я в монастырской библиотеке в книгах роюсь. Тут пришло из здешней Академии наук требование прислать двадцать отроков, в науках достойных. Но таковых оказалось меж нас всего двенадцать человек.
   - И ты, Михайло Васильич, конечно, в том числе?
   - И я тоже. Здесь, в Питере, для доучивания за границей, выбрали из нас опять троих: Виноградова, Рейзера да меня. Отплыли мы из Кронштадта морем в Любек, а оттуда двинулись уже сухим путем прямо к месту назначения - в университетский город Марбург.
   - А как же насчет языка-то?
   - Читались лекции там по-латыни, а в латыни мы все трое были изрядно-таки крепки. Объясняться же с профессорами да студентами приходилось поневоле на родном их языке, а по-немецки из нас говорил один только немец Рейзер. Но любовь все превозмогает...
   - Любовь к науке?
   - Нет, любовь сердечная. У квартирного хозяина моего, Генриха Цильха, члена городской ратуши, а по ремеслу - портного, была молодая дочка... Да ты давеча сам ее видел, нынешняя моя спутница жизни.
   - Так от нее-то ты и научился по-немецки?
   - И как еще! Как по писаному. Мы сейчас бы сочетались браком, но про женитьбу нашу отец ее пока и слышать не хотел: за душой ведь у меня ничего не было. Накопилось еще долгов на мне, вместе с товарищами, за два с половиной года пребывания в Марбурге, нимного нимало - до двух тысяч рейхсталеров {Номинальная цена рейхсталера на русские деньги - 93 коп.}.
   - Да разве вам из Питера не высылали денег?
   - Высылали, но всего лишь по триста рублей в год на брата. А великие ли то деньги для студента-бурша с широкой русской натурой! Однако, сказать должен, и ученьем мы не пренебрегали: слушали химию, физику, математику, философию, работали в мастерских научных - лабораториях. И не поверишь, брат, как в этакую научную работу втягиваешься! Благороднее, выше науки все-таки ничего в мире нету! Завершить же учение по горному делу нас отправили в Саксонию, в Фрейберг, где первейшие в Европе рудники, особенно серебряные. Там открылся мне еще и другой драгоценный рудник - стихи славного немецкого стихотворца Гюнтера {Иоганн-Христиан Гюнтер (1695-1723) - придворный поэт курфюрста саксонского, составил себе громкое имя главным образом похвальными одами на разные случаи. Стихи его для того времени, когда еще не было ни Гете, ни Шиллера, отличаются звучностью и проникнуты искренним чувством.}. Музыка, да и только! Попробовал я и сам писать тем же ямбическим складом русские стихи...
   - Как писана ода твоя на взятие Хотина?
   - Вот-вот. Сочинил я ее как раз тогда в Фрейберге и оттуда отправил сюда, в академию. Но соловья баснями не кормят. Из Марбурга в Питер выслали синодик наших долгов. Академия уплатить их уплатила, но сократила нам зато стипендии наполовину - до полутораста рублей, да наказала еще нашему новому патрону в Фрейберге, берг-физикусу Генкелю, выдавать нам на руки не свыше одного талера в месяц.
   - Однако! Ну, а вы что же?
   - Сбежали, разумеется, я первый.
   - Куда это?
   - А назад в Марбург к невесте. Но пришла беда - отворяй ворота. Отца моей Христины не оказалось уже в живых, и сама она сидела без гроша, а родных у нее ни души. Что тут долго раздумывать? Взяли мы, пошли вместе к пастору да и дали повенчать себя.
   - Но на что же вы жить-то хотели? - заметил Самсонов.- Ведь и сам ты, Михайло Васильич, был еще в долгах?
   - Любовь, друг любезный, не рассуждает. Заимодавцы и то собирались уже меня в долговую яму упрятать. Хоть Лазаря пой, хоть волком вой. Порешил я тут съездить в Голландию к посланнику нашему, графу Головину, авось-де выручит земляка.
   - И выручил?
   - Нет, не тут-то было.
   - Для таковых оказий,- говорит,- особых сумм нам не положено. Академия наук вас командировала, к ней и адресуйтесь.
   Волей-неволей пришлось повернуть опять оглобли в Марбург. А денег в кармане у меня не только на обратный путь, но и на продовольствие ни гроша ломаного уж не оставалось. Хоть ложись и с голоду помирай! Оказали мне тут посильную помощь купцы архангельские, что наехали за товарами в Амстердам (дай Бог им здоровья!). Добрался я так хоть пешочком, да не впроголодь почти до самого Марбурга. На последнюю ночевку занесла меня нелегкая на постоялый двор, где стояла тоже партия новобранцев-пруссаков. Чтобы помирить тех с солдатской долей, офицер угощал их вином, расхваливал им, расписывал военное житье-бытье. Велел он и мне тоже подать вина, подливал стакан за стаканом. Задвоилось у меня в очах, голова кругом пошла. Как сидел, так и заснул я за столом, а наутро, проснувшись, гляжу: стоят передо мной офицер и вахмистр, с королевско-прусской службой поздравляют. Оторопь меня взяла.
   - С какой такой службой?- говорю.- Я - верноподданный русской царицы...
   - Вчера ты, милый, был еще таковым,- говорит офицер,- а нынче ты такой же, как и мы, пруссак и наш товарищ-солдат.
   - Дудки! - говорю.- Donnerwetter! {Черт возьми! (нем.).} Никогда я не буду вашим товарищем.
   - Да ты проспал, знать, что было вчера,- говорит тут вахмистр.
   - А что же было?
   - Было то, что ты с господином поручиком ударил по рукам, пил с ним за здоровье нашего короля и принял задаток.
   - Никакого,- говорю,- задатка я и брать не думал.
   - А что у тебя в кармане-то?
   Я хвать рукой в карман. Что за дьявольщина: горсть серебра да золота!
   - А на шее что у тебя?
   Гляжу в зеркало: на шее-то красный воротник! А вахмистр смеется, треплет меня по плечу:
   - Ну, что, кто прав? Да что ты нос на квинту повесил. Полно, дружище. Korf hoch! (Голову вверх!) Из тебя еще выйдет лихой кавалерист, на параде все красавицы наши на тебя заглядятся.
   А мне, женатому человеку, какое уж до них дело! Каково, брат, положенье-то?
   Ломоносов сделал небольшую паузу, чтобы промочить пивом горло.
   - Положенье незавидное, хуже, почитай, даже крепостного,- согласился Самсонов.- Но неужели ты так им сейчас и дался?
   - А что ж я, один и безоружный, мог поделать против воинской силы? По жестоком на теле наказании в кандалы бы еще только заковали. Пришлось показать вид, что покорился. И погнали нас, рекрутов, в прусскую крепость Везель затем, чтобы мы не дали тяги. Надзор за нами был установлен строгий, а за мной тем наипаче.
   - Но ты все-таки улизнул?
   - Улизнул, но и теперь еще, как вспомню, мурашки по телу бегают. Первым делом надо было их бдительность усыпить. Притворился я, что службой зело доволен, и стали присматривать за мной уже полегче. Но выбраться на волю было не так-то просто: вокруг крепости были два вала и два рва, валы превысокие, а рвы преглубокие и наполнены водой. За вторым рвом еще частокол и палисадник, а на первом валу расхаживают часовые под ружьем: только сунься - уложат наповал. Выбрал я ночку темную, безлунную, выждал, пока товарищи мои в карауле не заснули крепким сном, и стал тихонько одеваться, одевшись же, выскользнул за дверь. От караулки до вала было недалеко. Добрался я незамеченный до вала. За теменью часовых наверху не видать, слышу только, как шагают они по валу, как бряцают оружием и перекликаются. Господи, благослови! Влез я к ним на вал, ползком меж двух часовых спустился в первый ров и вплавь добрался до второго вала. Тем же порядком перебрался и через второй вал, через второй ров на контрэскарп (противоположный откос рва).
   Платье на мне промокло до костей,- хоть выжми, но главная опасность была все-таки уже позади. Передохнув, я перелез через частокол в палисадник, а оттуда в открытое поле.
   До гессенской границы от крепости было верст восемь. Там, в чужой земле, пруссаки меня не смели уже тронуть {До 1871 года, когда создалась Германская империя, Германия состояла из множества государств, совершенно независимых друг от друга.}. Но не сделал я еще и двух верст, как из крепости за мною пушечный выстрел: бум! Это означало: "дезертир". А дезертир не жди уже пардона: в двадцать четыре часа расстреляют. Впереди же у меня еще целых шесть верст, добегу ли? Между тем на востоке стало уже светать, скоро и народ поднимется со сна, увидит бегущего и сцапает... Страх окрылил меня, лечу вперед без оглядки. Наконец-то граница! Как сноп повалился я в траву: дыханья уже не хватило...
   - Слушая тебя, Михайло Васильич, и у меня у самого, признаться, дух заняло,- сказал Самсонов.- А жена тебе в Марбурге, я думаю, как обрадовалась?
   - Что и говорить! Но жить нам все же не на что было, не на что и в Питер выехать. Отписал я о том в академию, завязалась переписка, послал нам за то время Господь и дочку. В конце концов, однако, выслали мне вексель, и мы тронулись с места. И вот я у цели - у преддверья моего храма... Kellner, Bier {Официант, пива! (нем.).}
  

Глава двадцать третья

В ЧЕМ СЧАСТЬЕ

  
   - В преддверье тебе, Михайло Васильич, живется хоть еще и не очень-то красно,- заметил Самсонов,- но не нынче-завтра тебя сделают тоже академиком...
   - Улита едет, когда-то будет! - отвечал Ломоносов.- Но академиком я, конечно, однажды буду: плохой солдат, что не надеется сделаться генералом. Две работы по физике и химии я на днях уже представил на суд академии. Уповаю, что они заслужат мне место адъюнкта. Нашим немцам-академикам ведь на руку, что нашелся им молодой русский товарищ, знающий и по-немецки: могут меня для своих работ использовать. Для меня же место адъюнкта до поры до времени - венец желаний. Ты не поверишь, что за услада погрузиться этак до макушки в свои собственные изыскания физические и химические. Умиляешься духом, забываешь кругом весь свет с его мелочными дрязгами...
   - А жалованье адъюнкта изрядное?
   - На меня с женой и ребенком хватит: триста рублей в год. Не об одном хлебе человек жив бывает. Счастье, брат, не в богатстве, а в довольстве тем, что есть, паче же того в любимом труде.
   - В любимом и свободном! - вздохнул Самсонов.- Ты, Михайло Васильич, совсем ведь свободен...
   - Ни один человек, друг мой, даже самый знатный, самый богатый, не совсем свободен. Наравне с нами он связан, прежде всего, законами природы: притяжением земли, сном, едой и питьем...
   - Но наслаждаться благами жизни он может вовсю.
   - Ты думаешь? Спроси-ка на совесть у этих господ, что едят за обедом десять отборных блюд, заливают их дорогим заморским вином, находят ли они в этом еще наслаждение? Всего уже они перепробовали, все-то им давным-давно приелось. Нам с тобой кружка этакого простого пива, наверное, куда вкуснее, чем им шампанское. Но помимо законов природы для них, как и для нас, существуют еще законы человеческие, и чем кто богаче, знатнее, тем крепче он, неразрывнее связан цепями условностей своего общества. Возьми любого вельможу: ему надо иметь очень гибкую спину, быть всегда готовым лететь со всех ног, куда прикажут, выслушивать всякие пошлости и глупости с приятной улыбкой. Словом, он весь век свой до гробовой доски - раб своих житейских обязанностей, лакей высшего ранга.
   - Но продать его первому встречному все-таки никто не может!
   - Продать - нет, но столкнуть с высоты, и чем выше кто вознесся на поприще государственности, тем ниже он падает при коловратностях жизни. Живой пример у нас на глазах: Волынский, Бирон. Ты хоть и крепостной человек, но цесаревнин, и особого гнета свыше, верно, не испытываешь?
   - Не могу пожаловаться.
   - И свободного времени в течение дня у тебя час-другой найдется?
   - Найдется.
   - Так чего ж тебе еще? Стало быть, в эти свободные часы ты можешь отдаваться любимому делу. Для меня путеводная звезда - наука, в ней я почерпаю бодрость и силу. Не знаю, есть ли у тебя такая же любознательность и охота к строгой науке...
   - Любознательность-то есть, и цифирь я живо прошел, но настоящие ученые книги, признаться сказать, мне не гораздо даются...
   - Чересчур сухи и скучны, а?
   В ответ на усмешку Ломоносова Самсонов смущенно улыбнулся.
   - Выше лба уши не растут,- сказал он.- Пользы-то прямой для жизни от них я не вижу.
   - Ну так они для тебя - книга о семи печатях. Я вот еще мальчиком в Холмогорах мечтал сделаться раз Коперником.
   - А это что еще, выше академика?
   Ломоносов рассмеялся.
   - Нет, милый друг, Коперник был великий ученый, который жил двести лет до нас. Он доказал, что не солнце вращается вокруг земли, а земля вокруг солнца.
   - И я как-то читал про то, да так ли это?
   - Так, как и то, что земля около своей оси вертится. Сам я тоже спервоначалу этому не верил и пошел в поле, приник ухом к земле, не расслышу ли, как она вертится, не скрипит ли без дегтю?
   - И расслышал?
   Такая наивность еще более рассмешила молодого ученого.
   - Ну, голубчик Гриша, Коперника из тебя, боюсь, не выйдет. Но я не из тех, для коих только и свету что в своем окошке. Чем быть ученым попугаем, каких на свете тоже довольно, лучше тебе стать толковым деловым человеком. Деловые люди столь же нужны матушке-России, как и ученые. К какому же делу, скажи, у тебя всего больше склонность?
   - Вырос я в деревне,- отвечал Самсонов,- сызмала пригляделся к деревенскому обиходу. Летом, когда в ливонском имении графа Миниха, за болезнью старика-управляющего, мне пришлось всем орудовать, дело это мне еще крепче полюбилось. А в этом году, когда мы с камер-юнкером цесаревны Разумовским разъезжали по имениям ее высочества проверять приказчиков, я понаторел и по счетной части.
   - Прехвально. Стезя твоя, стало быть, явно судьбой тебе предуказана. У самого у меня книг по сельскому хозяйству не имеется, но в библиотеке нашей академии, полагаю, найдутся, правда, не на русском языке, а на немецком. Но ведь немецкую грамоту ты тоже знаешь?
   - Знаю. Я был бы тебе, Михайло Васильич, так уж благодарен!
   - За что? Помогать ближнему - прямая обязанность всякого, а для брата нареченного - долг святой. Завтра же справлюсь у нашего библиотекаря.
   С этими словами Ломоносов встал и кликнул слугу, чтобы расплатиться. Самсонов вынул было также свой кошелек, но Ломоносов даже готов был рассердиться: когда же гость платит за себя! А так как полученной им от жены гривны оказалось недостаточно для полной расплаты, то он приказал слуге полгривны отдать хозяину, полгривны оставить себе, а остальную сумму приписать к старому долгу. Слуга с низкими поклонами проводил его на улицу.
   - А я, Михайло Васильич, хотел спросить тебя еще вот о чем,- начал тут снова Самсонов.- Ты - человек многоученый и рассудливый. Как ты, скажи, смекаешь насчет цесаревны Елизаветы Петровны?
   - В каком смысле?
   - Да ведь цесаревна - значит наследница престола, не так ли?
   - Так.
   - И названа она цесаревной ведь еще тогда, когда покойная государыня Анна Иоанновна на престол воссела?..
   - И с собой из Курляндии Бирона, а тот целое стадо таких же грубых скотин вывез? - досказал Ломоносов.- Верно.
   - Но она и доселе цесаревной еще величается,- продолжал Самсонов.- Стало быть, право это за ней как прежде признавалось, так и теперь еще будто признается?
   - Похоже на то.
   - А коли так, то как же по кончине царицы Анны Иоанновны ее вдруг обошли?
   - Обошли потому, что к тому времени родился наследник мужеского пола.
   - Но после него-то она все-таки ближайшая еще наследница престола?
   - Да ты, братец, к чему всю эту речь клонишь? - недоумевая, спросил в свою очередь Ломоносов.
   - А к тому, что... Ты вот, Михайло Васильич, воспел на днях годовщину рождения младенца-императора...
   - Ну?
   - И воспел от чистого сердца?
   - От чистого, предвидя в младенце будущего счастливого монарха.
   - Да здоровьем-то он, идет говор, слаб и выживет ли еще, Бог весть.
   - А не выживет, так корону его воспримет по полному праву цесаревна Елизавета Петровна.
   - И ты воспоешь ее тогда точно так же?
   - Воспою, с вящшим, быть может, еще пламенем, ибо ею унаследован, слышно, и острый ум ее великого родителя. Воспеваю я ведь вместе с тем и нашу милую родину, Россию, благо которой мне всего дороже.
   - Коли так, Михайло Васильич, то могу по тайности поведать тебе, что оказия к тому тебе скоро, может, представится.
   Ломоносов на ходу остановился и окинул своего юного спутника подозрительным взглядом.
   - Да ты, сударик мой, уж не конспиратор ли? Не злоумышляешь ли чего против нашей законной правительницы-принцессы?
   - Сам я ничего не замышляю...
   - Так кто же? Да нет, не говори, я и знать не хочу! Безобидность принцессы и сердечную доброту все восхваляют...
   Самсонов, однако, в порыве откровенности не мог уже не поделиться волновавшими его сомнениями с таким душевным человеком, каким показал себя с ним Ломоносов.
   - Безобидна-то она безобидна и добра, даже выше меры,- сказал он.- Доверилась этому Остерману и делает уже все по нем. А Остерман, все равно что Бирон, не выносит русского духу, окружил нашу цесаревну своими соглядатаями и поджидает только случая, чтобы уличить ее в происках и упрятать в монастырь. Так нам, русским людям, совсем житья уже не станет.
   - Да, это не дай Бог!
   - То-то и есть. А гвардейцы наши, можно сказать, молятся на цесаревну. Так дивно ли, что им не терпится провозгласить ее царицей?
   - Эх, милый человек! Не след бы тебе об этом мне сказывать, а мне тебя слушать! Почем ты знаешь, не выдам ли я тебя? Чужая душа - дремучий бор.
   - Нет, Михайло Васильич, ты-то, я знаю, меня не выдашь.
   - Да, мое дело - сторона, я в политику не мешаюсь.
   - Так расскажу тебе еще то, что недавно сам своими ушами слышал. Сижу я одним вечером за работой в кабинете Разумовского, заходит тут к нему знакомый офицер-гвардеец, рассказывает: так и так, мол, ходили они, молодые гвардейцы, день за днем в Летний сад, выжидая, не выйдет ли туда погулять и матушка цесаревна. Дождались наконец, всей гурьбой к ней навстречу:
   - Матушка! Мы все начеку, ждем только твоих велений!
   А она им в ответ:
   - Ради Бога, молчите! Услышат вас, так и себя-то погубите и меня сделаете несчастной.
   - Но терпения нашего,- говорят,- уже не стало, долго ль еще нам томиться, матушка?
   - Как приспеет время,- говорит,- так дам вам знать. А теперь, дети мои, разойдитесь и ведите себя смирно.
   - Да, дела, дела!- промолвил раздумчиво Ломоносов.- Но доколе монархом у нас юный Иоанн Антонович, нам с тобой, верноподданным придержашей власти, не о чем рассуждать, а делать только по совести свое собственное дело...
   В таких разговорах собеседники незаметно добрели до местожительства Ломоносова. Услыхав на дворе голос мужа, мадам Христина высунулась из окошка и погрозила пальцем.
   - Аминь, аминь, рассыпься! - пробормотал про себя Ломоносов.- Здешняя моя предержащая власть, как видишь, не велит нам шуметь: девчурка, верно, сейчас только заснула. Так ты уж не взыщи. А книжки для тебя в библиотеке я уж подышу. До свиданья, дружище!
   Крепкое рукопожатье - и они расстались.
  

Глава двадцать четвертая

ГЕРОЙ РЫЦАРСКОГО РОМАНА СХОДИТ СО СЦЕНЫ

  
   Вскоре для Ломоносова нашлась новая стихотворная тема: 28 августа русские войска одержали под Вильманстрандом первую победу над шведами:
  
   Российских войск хвала растет,
   Сердца продерзки страх трясет,
   Младый орел уж льва терзает...
  
   Начинавшаяся такими словами новая ода понравилась правительнице еще более прежних.
   - Ведь у шведов в государственном гербе лев, а у нас орел,- говорила она Юлиане.-
  
   Младый орел уж льва терзает...
  
   Это мой мальчик-то! Чем бы наградить мне теперь молодого автора?
   - Давно ли ваше высочество его наградили? - возразила Юлиана.- Пусть старается. Слишком баловать этих русских не следует: избалуются.
   - Ты думаешь? Ну, что ж, подождем.
   И, успокоясь на этом, Анна Леопольдовна забыла уже про нашего поэта. К тому же ведь через несколько дней в первых числах сентября ее рыцарь, граф Линар, должен был отбыть в Дрезден на два, а может быть, и на целых три месяца. Чтобы сделаться обер-камергером петербургского двора, а потом (как передавалось пока шепотом) и герцогом курляндским, ему приходилось предварительно сжечь за собой корабли: отказаться не только от должности сак-сонско-польского посланника, но и вообще от подданства саксонскому курфюрсту, и ликвидировать все свои частные дела.
   Прощальная аудиенция Линара у правительницы прошла своим порядком.
   Поразило Лили только то, что Юлиана, разлучавшаяся на целые месяцы с объявленным женихом, выказала при этом случае гораздо более самообладания, чем принцесса. Все существо статс-фрейлины, как всегда, было насквозь пропитано тончайшим эфиром придворного этикета, на устах ее играла стереотипная улыбка, а на глазах - ни слезинки.
   - Я попрошу вас, граф, на минутку зайти еще ко мне,- проронила она, когда Линар, поцеловав руку правительницы, отдал и ее фрейлинам прощальный поклон.
   "Она хочет проститься с ним без свидетелей,- сообразила Лили.- Сердце у нее все же не совсем ледяное. Вот подглядеть бы!"
   Желание ее исполнилось. По окончании аудиенции Анна Леопольдовна вдруг спохватилась:
   - Чуть было ведь не забыла! На столике у меня, Лили, под киотом, знаешь, маленький образок...
   - Принести прикажете?
   - Да, да, только поскорее.
   Когда Лили принесла ей образок, представлявший художественной работы миниатюрный лик Спасителя, принцесса приложилась сперва к святому лику, а затем поспешила в комнату Юлианы. Лили, пользуясь своим новым положением фрейлины, последовала туда за ней.
   Обрученные, стояли оба у письменного столика, невеста - с шкатулкой в руках, а жених - с пером, которым он только что расчеркивался на каком-то листочке. Посыпав свой росчерк из песочницы золотым песком, он сложил листочек вчетверо и с поклоном подал невесте, а та, в обмен, вручила ему шкатулку.
   - Так-то вернее,- сказала Юлиана.- Кто может предвидеть всякие случайности?
   Тут только оба заметили вошедшую правительницу.
   - А у нас тут, ваше высочество, свои семейные счеты,- со своей томной улыбкой объяснил Линар.
   Принцесса, казалось, хотела по поводу семейных счетов задать какой-то вопрос, но одумалась и указала Линару на образок в своих руках:
   - Вот образ Христа Спасителя. Вам, любезный граф, предстоит дальний путь, и мне хотелось бы благословить вас. Хотя вы и не православный, но Спаситель у нас с вами общий.
   Линар преклонил колено, и она благословила его образком.
   - Носите его на груди, и всякие опасности минуют вас.
   - Ни днем, ни ночью я с ним не расстанусь,- произнес Линар как бы растроганным голосом и, достав платок, начал усиленно сморкаться.- Не будет ли у вашего высочества для меня какого-либо поручения?
   - У меня была бы к вам большая просьба...
   - Она наперед исполнена.
   - Вы, граф, столько говорили мне о своем родовом замке на берегу Эльбы... Вот если бы вы велели срисовать его для меня, у вас в Дрездене ведь так много славных художников...
   - Желание вашего высочества для меня закон.
   - Только нарядитесь сами рыцарем (ведь в вашем семейном музее есть рыцарские доспехи?) и станьте на подъемном мосту или, еще лучше, сядьте верхом на коня, покрытого стальной броней, точно вы сейчас только собираетесь на турнир или в крестовый поход.
   - Не премину, ваше высочество. У меня есть ввиду и художник.
   - Чудно! Я буду вам так благодарна. А мы с Юлианой тем временем приготовим для вас обоих укромное гнездышко. Я решила дать в приданое за Юлианой дом герцога Бирона. Вы знаете ведь его? Тут, сейчас около Зимнего дворца.
   - Знаю, ваше высочество, это тоже настоящий дворец. Безграничная доброта ваша замыкает мне уста... А теперь мне пора. Храни вас Бог, принцесса! Прощай и ты, моя дорогая!
   Поднося к губам руку невесты, Линар окинул комнату последним взглядом и заметил при этом стоявшую в стороне Лили.
   - Вам, баронесса Врангель, тоже всего лучшего,- сказал он.- Ко времени моего возвращения я твердо надеюсь найти вас уже замужем.
   Слово "твердо" он произнес с особенным ударением и покосился при этом многозначительно на принцессу и Юлиану.
   - Слышала, Лили? - спросила Юлиана, когда дверь за женихом ее затворилась.- Он требует, чтобы ты непременно вышла за Шувалова, и нарочно как будето приберег это под самый конец.
   - Ваше высочество! - взмолилась Лили к Анне Леопольдовне.- Вы не хотели ведь принуждать меня...
   - Хорошо, хорошо...- успокоила ее та, утирая глазакружевным платком.- Но скажи мне теперь, Юлиана, в чем он дал тебе расписку?
   - А в тех деньгах и бриллиантах, что он отвозит в Дрезден.
   - Точно ты ему не доверяешь!
   - Еще я с ним, ваше высочество, не обвенчана. Как только он привезет квитанцию дрезденского банка, расписка будет уничтожена. Я забочусь не столько даже о моих собственных деньгах, сколько о той сумме, которая выручится от продажи ваших бриллиантов и пойдет на расходы по вашей коронации...
   - Тс-с-с! Вопрос об этом окончательно еще не решен.
   "Она хочет короноваться!- пробежало в мыслях Лили.- Стало быть, провозгласит себя и императрицей и отнимет корону у своего сына? Сама она наверное этого не придумала, а все этот противный Линар... О, если б он не возвратился!"
   Она не предвидела, как не предвидели и Анна Леопольдовна с Юлианой, что граф Линар навсегда уже сошел со сцены.
  

Глава двадцать пятая

СЛОНЫ ПЕРСИДСКОГО ШАХА

  
   С отъездом своего рыцаря правительница, обыкновенно столь пассивная ко всему окружающему, исполнилась небывалой энергии и жажды деятельности. С особенным жаром принялась она за устройство судьбы Юлианы, точно не ее статс-фрейлина, а она сама выходила замуж. Вместе осмотрели они предназначенный для молодых дом Бирона и распределили в нем все помещения, вместе заказывали всю квартирную обстановку, все хозяйственные принадлежности, белье, платья, а придворный бриллиантшик Позье чуть не каждый день являлся во дворец с полными всяких драгоценностей ящиками, чтобы принцессе было из чего выбирать.
   Более обыкновенного интересовалась она теперь и государственными делами. Питая непреоборимую антипатию к своему первому министру графу Остерману, явно дружившему с принцем Антоном-Ульрихом, она приблизила к себе графа Головкина, человека ума недалекого, но несомненно ей преданного. По его указанию, без предварения о том даже Остермана и своего супруга, она назначила шестерых новых сенаторов. Когда те представились принцу, последний принял их сухо, а затем наговорил принцессе столько неприятных слов, что она поручила Головкину выработать для принца особую инструкцию, которою несколько умалялась его власть, и сделала распоряжение о вызове из ссылки прежнего кабинет-министра Бестужева-Рюмина. Это еще более обострило отношения двух партий немецкого лагеря: принца и Остермана с одной стороны, принцессы и Головкина - с другой.
   Между тем у той и другой партии был один общий противник - цесаревна Елизавета, против которой им волей-неволей приходилось действовать сообща. На случай, если бы не удалось сосватать ее за принца Людвига брауншвейгского, Остерман предложил выдать ее за шаха персидского.
   - Чтобы христианка вышла за мусульманина, разве это возможно! - возражала принцесса.- И целую жизнь проводить ей, как в тюрьме, в гареме!.. Она на это, я уверена, не согласится.
   - И я не верю,- сказал Остерман с своей тонкой усмешкой.
   - Так для чего в таком случае вообще вся эта комедия?
   - Для того, чтобы нанести решительный удар популярности самой опасной претендентки на российский престол, сделать ее смешною в глазах гвардии и всего русского народа. Смех в этих случаях поражает вернее пули.
   - Но это неблагородно! - возмутилась Анна Леопольдовна.
   - Благородство, ваше высочество, вещь в своем роде прекрасная, но в политике не применимая.
   - Да и сам шах Надир, говорят, фанатик, и вряд ли станет свататься к христианке.
   - А мы предложим ему в приданое за цесаревной царство Астраханское. Азиат, увидите, пойдет на удочку.
   Правительница глубоко вздохнула:
   - Ну, делайте, как знаете.
   "Азиат", в самом деле, пошел на удочку и снарядил особое посольство с подарками как правительнице, так и цесаревне. Главным подарком принцессе должны были быть четырнадцать слонов, для которых приходилось соорудить особые "храмины". Постройка этих "храмин", а проще сказать - высоких амбаров, возложена была на придворных архитекторов Земцова и Шумахера. Подходящее для слоновых амбаров место архитекторы наметили сперва в слоновом бору на Литовском канале, где имелся уже и довольно обширный бассейн. Но слоновый мастер Леонтий нашел, что место то хоть и сухое, да вода в канале известковая, твердая, и купаться слонам в реке Фонтанке куда пользительней. Пришлось подчиниться компетентному мнению специалиста, и "храмины" стали воздвигаться на старом слоновом дворе у Летнего сада, где содержался уже один слон, игравший столь видную роль полтора года назад в национальной процессии на свадьбе карликов покойной царицы. Самый крупный из шаховых слонов, как предварил персидский посланник, отличался своим крайне буйным нравом, особенно в пьяном виде, и кое-кого уже искалечил. А так как старому слону отпускалось (кроме белого виноградного вина к обеду) в летнее время по ведру водки в неделю, а в зимнее по четверти ведра в день, и новым слонам нельзя было отказать в такой же порции, то под действием винных паров большой буйный слон мог натворить еще всяких бед. Поэтому для его слонихи возвели отдельную "храмину". Перед "храминами" была очищена площадка для прогулки шаховых слонов, а к реке оттуда был сделан скатный мост, с которого слоны с удобством могли спускаться в воду для купанья.
   Незадолго до прибытия слонов спохватились проверить прочность Аничкова моста, который, по своей ветхости, чего доброго, мог провалиться под их тяжестью. Настил моста, в самом деле, оказался насквозь прогнившим. Тогда нашли нужным освидетельствовать и остальные столичные мосты, по которым предстояло шествовать слонам, и еще четыре моста были признаны неблагонадежными. На всех пяти мостах был закрыт для обывателей проезд, и днем и ночью стучали топоры. Весь город заговорил вдруг о шаховых слонах и о сватовстве шаха к цесаревне.
   Выдача родной дочери царя Петра замуж за нехристя, очевидно, против ее воли, не могла не вызвать в народе новые, враждебные немецкой партии толки. Всего более, конечно, были возмущены преданные Елизавете Петровне гвардейцы. Однажды как-то старого слона водили гулять мимо Царицына луга. Гвардейцы высыпали из своих палаток и принялись поносить слоновых вожаков отборной бранью. Когда же слоновщик Ага-Садык не остался у них в долгу, в него полетели камни. На другой день главная полицейская канцелярия выпустила публикацию, в которой предлагалось всем жителям столицы, под страхом строжайшего взыскания, "в провожании слона слоновщику помешательства не чинить".
   Видеть шаховых слонов всем, однако, хотелось, и когда разнесся слух, что слоны прибыли уже в Царское Село и наутро будут в Петербурге, с раннего утра навстречу им, как водится, двинулись толпы зевак.
   В это самое время в Зимнем дворце, при замкнутых дверях, с глазу на глаз происходили объяснения между правительницей и нарочно приехавшей к ней цесаревной. Что говорилось между ними, так и осталось неизвестным. Но вот в дверях показалась опять цесаревна, лицо ее пылало, голова была гордо вскинута. Следовавшая за ней с заплаканными глазами принцесса напрасно умоляла ее:
   - Да уверяю же вас, милая тетя, что сама я на это не была бы капабель (способна)... Все этот Остерман...
   - Кто первый подал вам мысль - мне решительно все равно, доискиваться интриганов я не стану,- сухо отвечала цесаревна.
   - Но как же нам быть с посланником шаха?..
   - Чтобы не было вам конфузий, я его с подарками, пожалуй, приму, без особых, конечно, реверансов, а что скажу ему, о том весь свет потом узнает - и вы с другими.
   Никогда еще, казалось, у дочери великого преобразователя России не было такой царственной осанки, с какой она, удаляясь, кивнула на прощание правительнице.
   - Вот видишь ли, Юлиана! - жалобно обратилась та к своей наперснице.- Бог знает, что она теперь наговорит посланнику!
   - Чем больше эта история наделает шуму, тем лучше,- отвечала Юлиана.
   - Нет, нет, довольно! Я не допущу до нее посланника, да и сама не хочу уже видеть ни его, ни его слонов.
   - Слонов видеть вам и не нужно, они сделали свое дело. Но аудиенцию посланнику вам все-таки дать придется.
   - Ты думаешь?
   - Непременно!
   Таким образом, слоны были направлены прямо на слоновый двор, аудиенция же персидского посланника состоялась два дня спустя. Приняв присланные ей и ее царственному сыну от шаха драгоценные подарки, правительница заявила посланнику, что подарки для цесаревны могут быть доставлены также в Зимний дворец.
   - Но я имею точное приказание от моего повелителя лично вручить их ее высочеству цесаревне,- возразил посланник.
   - Ваше превосходительство напрасно только себя побеспокоите,- вступилась тут присутствовавшая при аудиенции Юлиана.- Никого из дипломатического мира цесаревна теперь не принимает.
   - Вот именно, никого не принимает! - поспешила подтвердить принцесса.
   Посланнику ничего не оставалось как откланяться, а подарки, предназначенные для суженой его повелителя, доставить в Зимний дворец. Так-то эти подарки были получены цесаревной не из рук самого посланника, а из рук обер-гофмейстера правительницы, графа Миниха-сына, на которого вместе с генералом графом Апраксиным было возложено это щекотливое поручение. Елизавета Петровна, полагая, что это новое оскорбление придумано ее заклятым недругом Остерманом, объявила посланцам:
   - Вы, господа, исполнители чужой воли, и против вас самих я ничего, разумеется, не имею. Но тем, кто послал вас и кто не в первый уже раз ставит меня в такое амбара, передайте от меня, что всякому долготерпению есть конец.
   - Но ваше высочество жестоко ошибаетесь,- счел долгом оправдать свою госпожу Миних.- Правительница питает к вам самые родственные чувства...
   - Верю. По своей сердечной доброте она сама никогда не придумала бы тех унижений, которым подвергает меня по совету своего злого гения - графа Остермана. Скажите ему от меня, что он напрасно забывает, кто он и кто я, забывает, чем он обязан моему родителю, который вывел его в люди. Я же никогда не забуду, что мне дано милостью Божией и на что я имею невозбранное право по моему происхождению!
   - А самой правительнице ничего больше не прикажете сказать?
   - Скажите, что иной раз одна последняя капля переполняет чашу.
   - Одна последняя капля переполняет чашу...- раздумчиво повторила Анна Леопольдовна, когда выслушала доклад молодого Миниха.- Что тетя Лиза разумеет под этой последней каплей?..
  

Глава двадцать шестая

ЧЕТЫРЕ МАНИФЕСТА

  
   Тем временем из двинутой в Финляндию русской армии графу Остерману был прислан экземпляр зажигательного манифеста шведского главнокомандующего Левенгаупта к нашей армии. В манифесте этом говорилось, что война предпринята с целью "избавить достохвальную русскую нацию от тяжелого чужеземного притеснения и бесчеловечной тирании и предоставить свободное избрание законного и справедливого правительства".
   Страдая опять сильными подагрическими болями, Остерман поручил своему другу, обер-гофмаршалу графу Левенвольде, показать манифест правительнице. Прочитав манифест, принцесса спросила Левенвольде, что он сам думает. Тот пожал плечами и отвечал с обычной осторожностью:
   - В манифесте, ваше высочество, прямо не упоминается ни о вас, ни о цесаревне, говорится только о чужеземном притеснении и избрании законного правительства. Нетрудно, однако, прочест

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 291 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа