Главная » Книги

Арцыбашев Михаил Петрович - Смерть Ланде

Арцыбашев Михаил Петрович - Смерть Ланде


1 2 3 4 5 6

  
  
  Михаил Петрович Арцыбашев
  
  
  
   Смерть Ланде --------------------------------------
  Собрание сочинений в трех томах. Т. 1. М., Терра, 1994.
  OCR Бычков М.Н. --------------------------------------
   I
  Зимой городок затихал. Все, что было в нем молодого, беспокойного, разъезжалось по большим городам. Оставались одни старики духом и телом, жили по непоколебимому, однообразному порядку: играли в карты, служили, читали и думали, что это правильная жизнь. На улицах тихо лежал неподвижный, холодный саван белого снега, а в домах тихо и сонно копошились конченые люди. А весной, когда черная, влажная земля начинала пахнуть и везде зеленело, и солнце радостно грело, высушивая каждый бугорок, и по вечерам было тихо и чутко, - каждый день с поездом кто-нибудь приезжал домой, и на улицах показывались оживленные, свежие лица, такие же молодые и радостные, как весна. И так же естественно, как прилетали на старые гнезда птицы, как росла на старых местах трава, было то, что именно весною все молодые, жизнерадостные люди возвращались в свой маленький, тихий, немного грустный городок.
  Так, в мае приехал сын недавно умершего председателя уездной земской управы, студент-математик Иван Ланде.
  Целый день он просидел с матерью, все время с тусклыми, усталыми слезами рассказывавшей ему о смерти отца; а когда стало смеркаться, взял фуражку и пошел на бульвар, над берегом большой реки, еще полной от весенней воды. Там в одном месте берег падал вниз крутым обрывом и над ним были две лавочки из старых зеленых и мягких от сырости досок.
  За рекой стемнело. Даль ушла куда-то в темный простор. На потемневшем глубоком небе тихо и незаметно высветились звезды, и все было полно той торжественной тишиной, когда кажется, что кто-то незримый, величавый и спокойный стоит над землей.
  Только далеко внизу, на реке, протяжно, с непонятной тревожной грустью, точно предостерегая и напоминая о чем-то печальном и неизбежном, кричал пароход, и на широком речном стекле, странно светлом, когда везде было темно и черно, видна была беспокойная черная точка, быстро оставлявшая за собой ровную широкую серебряную полосу.
  На бульваре было безлюдно и пусто. Только из окон клуба падали на землю желтые полосы света и в них двигались беззвучные тени, да на самом обрыве смутно чернели фигуры, вспыхивали вздрагивающие огоньки папирос и еще издали слышались голоса и смех. Ланде спокойно и тихо шел туда и улыбался. Он был легкий и тонкий человек, и шагов его почти не было слышно на мягкой земле.
  - ...Запоем песню ли закричим так, чтобы на том берегу было слышно! - говорил полный и звонкий женский голос, и слова его мягко и радостно вспыхивали в густом теплом воздухе.
  - Начинайте! - задорно отвечал мужской голос, и кто-то смеялся.
  Ланде подошел и сказал:
  - Здравствуйте!
  Он говорил тихо, но внятно и спокойно, и его всегда было слышно.
  - А, Ланде! - обрадованно и так резко, что садилось в ушах, закричал маленький, угловатый студент и через головы других протягивал ему большую руку, торчавшую из коротких рукавов тужурки.
  Ланде, мягко улыбаясь, с удовольствием крепко и долго пожал ему руку и так же любовно и ласково стал здороваться с другими. Все радостно и оживленно пожимали его худую руку, и было что-то такое простое, искреннее, хорошее в этой общей радости, что ею заразился даже никогда еще не видавший Ланде приезжий художник Молочаев, большой и сильный человек в широкой шляпе. Когда Ланде подошел к нему и сказал:
  - Я - Ланде, познакомимся.
  Художник ответил:
  - С большим удовольствием! - и с улыбкой посмотрел ему в лицо, точно заглядывая в душу сквозь его чистые и спокойные глаза.
  - Я уж о вас слышал! - прибавил он. Голос у него был твердый и звучный, как будто он бил в медный колокол.
  - Разве? - спросил Ланде, улыбнулся и сейчас же отвернулся. Но в этом не было равнодушия, а была какая-то скрытая близость, точно он давно знал его.
  - О чем вы тут? - спрашивал Ланде.
  - Марья Николаевна хочет на луну прыгнуть! - смеясь, отозвался маленький студент.
  - Это хорошо! - улыбнулся Ланде.
  Больной студент Семенов хрипло закашлялся.
  - А ты все болеешь? - ласково сказал Ланде и обнял его за плечи.
  - Все... - грустно ответил Семенов, - по-прежнему.
  - Ну, ничего! - начал Ланде, и голос его задрожал.
  - Нет, брат, мне уж капут! - возразил Семенов, неестественно искривив в улыбке свое, старчески сморщенное от болезни лицо, и голос его против воли тонко и ярко прорезало острое отчаяние. - Скоро из меня хар-роший лопух вырастет!
  Все притихли. Что-то холодное и чужое, и страшно близкое всем встало внутри них. Оттого отчетливо был слышен тихий, как слабо натянутая струна, голос Ланде, когда он говорил:
  - Полно, голубчик! Нельзя так говорить! Нельзя так говорить о том, чего никто не знает. Все мы умрем когда-нибудь, не я, не ты один, а все, и все вместе узнаем, конец ли, лопух ли, как ты сказал, или иная жизнь. Все! Неужели ты ничего не чувствуешь за этим словом?.. Не может такая сила страдания, любви и мысли не стать над землей, уйти в лопух. И все чувствуют это и верят, и ты веришь, а только не хочешь верить, потому что боишься, как ребенок, нового, непонятного. Ведь мы не знаем смерти, и страшно в ней нам именно то, что мы ее не знаем...
  Та торжественная в своей простоте искренность, с которой он говорил свои спутанные, волнующиеся в воздухе слова, действовала на измученный мозг, как неуловимый мягкий запах, как теплая струя, нежащая душу, успокаивающая, отвлекающая обостренную мысль к чему-то неопределенному и светлому, как далекая заря. Детски доверчивая надежда робко засветилась в темной глубине дрожащего сердца, и, даже не вдумываясь в его слова, а только чувствуя их, Семенов улыбнулся спокойнее и светлее.
  - Блажен, кто верует! - уже легко, шутя, сказал он.
  Тогда все свободнее вздохнули и снова заговорили, задвигались. Незримый холодный призрак тихо отступил и снял свою страшную тяжелую руку.
  По бульвару, чиркая длинными ногами по шуршащему песку, прошел высокий, черный как тень человек.
  - Это Фирсов, - сказал Ланде и, напрягая голос, крикнул: - Фирсов!
  - Кто такой? - тихо спросил Молочаев.
  - Так, казначейский чин... - пренебрежительно и как будто досадуя на Ланде, махнул рукой Шишмарев.
  Черная тень медленно остановилась.
  - Это, кажется, вы, Иван Ферапонтович? - с неверным оттенком, так, что нельзя было понять, с каким чувством он говорит, спросил скрипучий деревянный голос.
  - Я, - отозвался Ланде.
  Чиркая ногами и из плоской тени превращаясь в длинного костлявого человека, Фирсов подошел.
  - Здравствуйте, Иван Ферапонтович, здравствуйте! - преувеличенно радостно заговорил он и, точно стараясь шуметь и волноваться как можно больше, лез по ногам сидевших к Ланде.
  - Осторожней... вы!.. - недружелюбно заметил Семенов.
  - Здравствуйте, Фирсов! Как живете? - крепко пожимая ему руку, сказал Ланде.
  - Что ж, - потирая руки, сказал Фирсов, - как я могу жить. Служба, служба - вот и вся жизнь! Только и живу духом в церкви, обновляюсь...
  В его скрипучем голосе все время свистела тоненькая фальшивая нотка самоумиления, когда он говорил о своей жизни, и казалось, что он хвастается ею перед Ланде.
  - Небогатая же у вас жизнь, - с открытой насмешкой сказал Шишмарев.
  Медленным, как будто хрустящим движением Фирсов повернулся к нему.
  - Вы думаете? - сквозь зубы спросил он и прибавил: - Большего богатства, как общение с Богом, не знаю... Вы, конечно, иначе смотрите?
  В голосе его тихо вздрогнула скрытая угроза. Шишмарев посмотрел на него презрительно и зло и отвернулся.
  - Да... - протянул Фирсов, помолчав. - А я, Иван Ферапонтович, на днях был в суде присяжным. Интересное дело попалось. Судили, знаете, за кражу со взломом одного мастерового... Он тут у нас на паровой ткацкой служил мастером. Да вы его, кажется, знаете: Ткачев по фамилии...
  - Ткачев? - испуганно вскрикнул Ланде, - да не может быть!
  - Да, - с удовольствием сказал Фирсов, за кражу. - Дело-то само по себе пустое, но держал он себя... Можете себе представить: от защитника он отказался, сам говорил... "Я украл, говорит, конечно, но, господа присяжные, кто из вас без греха, пусть первый меня осудит!.." Кощунство, в сущности говоря! Но тут только я понял, какая сила в этих словах...
  - Тут не в словах дело! - отозвался Семенов.
  Фирсов вдруг весь как-то взъерошился и надулся.
  - Нет, именно в этих словах!.. В словах!
  И он спутанно стал доказывать, что именно эти слова, как чудо, как "слово Божие", независимо от того человека, который сказал их, применив к своей страшной и горькой жизни, "ударили по сердцам". И в том, что он говорил, было что-то такое сухое, скучное, - его не стали слушать.
  Марья Николаевна протянула руку в широком белом рукаве, точно крыло какой-то большой белой птицы, и громко сказала:
  - Луна, луна всходит!
  Фирсов круто замолчал и с выражением злой обиды посмотрел на нее.
  - Да, конечно... луна важнее! - пробормотал он.
  - Все важно, - ласково, успокаивая его, улыбаясь, сказал Ланде.
  В глубоком мраке, не то очень близко, не то страшно далеко, из-за черного горизонта осторожно выглянул кто-то красный и тихо стал круглиться и расти, и сейчас же в темной воде заблестели искры, и тоненький, дрожащий золотой мостик ровно протянулся от одного берега к другому, точно таинственно и безмолвно предлагая легко перейти на ту сторону, в какой-то лазурно-темный и серебряно-светлый мир.
  - Какая красота! - полным, восхищенным голосом сказала Марья Николаевна, и голос ее, сильный и свежий, радостно прозвучал над обрывом.
  Ланде поднял на нее глаза и долго с радостью смотрел в молодое и красивое лицо, глубокими глазами глядевшее вдаль, мимо него.
  - Иван Ферапонтович, - скрипучим, унылым голосом проговорил Фирсов и встал, - мы еще увидимся, конечно... А теперь я пойду.
  Конечно, увидимся, - мягко и слабо пожимая ему руку с холодными и влажными пальцами, сказал Ланде.
  Фирсов молча попрощался с другими и ушел, чиркая ногами.
  - Охота тебе с ним связываться, - холодно пожал плечом Шишмарев, когда он отошел. - Ханжа, скаред... по церквам шляется, а ребенка своего мучает.
  - Он... - начал Ланде.
  - Э, да оставь, пожалуйста! - с досадой перебил Шишмарев.
  Ланде грустно улыбнулся и замолчал.
  Луна всплыла над землею и повисла в воздухе, круглая, молчаливая и светлая.
  - Вот, напишите что-нибудь такое, Молочаев! - не поворачивая головы, сказала Марья Николаевна. - Так я вас сразу в великие художники произведу!
  Молочаев молча смотрел на луну, и глаза у него расширились, стали мягче и глубже, точно он видел что-то, невидимое никому, кроме него, таинственное и великое.
  Шишмарев с пренебрежительным вниманием посмотрел на него.
  - Напишет! - сказал он и, отвернувшись к Ланде, заговорил торопливо, резко и озабоченно: - Ланде, у нас тут была история на Вершиловской мельнице. Вершилов стал мясо гнилое выдавать, ну, они и того... побили стекла, управляющего помяли... Двадцать два человека взяли!
  - А что, они правы, Ланде? - вдруг спросил Семенов с добродушной иронией.
  - Да... - твердо ответил Ланде.
  - Гм... - издал Семенов неопределенный звук и нахмурился.
  - Семейства их в ужасном положении... Скверная история! - встряхнул головой Шишмарев. - Мы тут кое-что устроили для них да что!..
  Все замолчали. Ланде смотрел в землю и слабо шевелил тонкими пальцами.
  Семенов тихо кашлянул, и звук отчетливо отдался над обрывом. Луна незаметно, точно крадучись, поднималась все выше и выше над чем-то черным и непонятным, и чем выше она поднималась, тем понятнее и светлее становилось это черное, и скоро стали ясно, но призрачно видны противоположный берег и белые полосы тумана в лугах. От реки тихо вставал тот же белый, холодный туман, и над темной глубокой водой заходили бледные и молчаливые призраки.
  Стало сыро и холодно. Семенов застегнул пальто, глубоко надвинул на голову фуражку, так что уши жалко оттопырились, точно у летучей мыши, и встал.
  - Я домой... - сказал он. - Холодно... А ты, Соня, пойдешь?
  - Нет, - задумчиво ответила тоненькая, как былинка, девочка, все время неподвижно сидевшая над самым обрывом.
  - Ну, как хочешь... - мутным голосом, равнодушно сказал Семенов... - Холодно. Приходи ко мне, Ланде!
  - Хорошо, - ответил Ланде.
  - До свиданья!
  - Что? - машинально отозвался Молочаев.
  - Задумался, художник! До свиданья!
  Семенов болезненно сгорбил спину и медленно пошел вдоль бульвара.
  - Слушай, Леня... - тихо заговорил Ланде, и было видно, что думал он все время об этом. - Надо помочь тем...
  - Да, что можно было - сделали. Средств нет никаких!
  Ланде встал.
  - Где же никаких?.. - сказал он задумчиво. - Ты приходи ко мне завтра... А теперь я пойду. Меня мама ждет.
  Скоро стало совсем холодно. И земля, и небо, и вода, и лица людей - все голубело от холодного света луны и казалось прозрачным и холодным, как голубой лед. Шишмарев с Соней пошли в одну сторону, а Ланде, Молочаев и Марья Николаевна - в другую.
   II
  - Я с вас этюд напишу! - сказал Молочаев, близко наклоняясь к самому лицу Марьи Николаевны, ярко освещенному луной.
  - Хоть два! - засмеялась она, и глаза у нее вспыхнули веселым гордым удовольствием.
  Ланде поднял голову, посмотрел на них и сказал:
  - Это хорошо...
  Ему хотелось сказать: "Это хорошо, что вы оба такие молодые, красивые и что вы влюблены друг в друга!" Но он не сказал и только улыбнулся.
  - Что же вы думаете устроить для рабочих? - вспомнив и делая серьезное лицо, спросила Марья Николаевна.
  Ланде слегка развел руками.
  - Особенного ничего... а так, на первое время... у меня деньги есть.
  Молочаев посмотрел на него, и от его освещенного луной худого, некрасивого, с большими прекрасными глазами лица на художника повеяло простой и несокрушимой решимостью. Чувство неприятной, неопределенной зависти шевельнулось в Молочаеве, точно поежился под лучом света в глубине души его какой-то притаившийся мутный дух.
  - Отдадите? - недоверчиво кривя губы, спросил он.
  - Да, - ответил Ланде.
  - Все? - с выражением нехорошей шутки опять спросил Молочаев.
  - Не знаю, право, голубчик... - добродушно и раздумчиво, точно советуясь с ним, ответил Ланде. - Может, и все... как нужно будет.
  - А у вас-то их много ли? - с деланной иронией сказал Молочаев.
  "Оригинальничает тоже!" - подумал он и, чувствуя, что из зависти к нему-то думает неправду, озлобился.
  Марья Николаевна внимательно смотрела на Ланде.
  - У меня...
  Ланде поправил фуражку и спокойно сказал:
  - Не очень... четыре тысячи есть.
  И опять Молочаев нехорошо подумал: "А эффектную паузу выдержал!"
  Потом нечаянно посмотрел на Марью Николаевну и забыл про Ланде.
  - У вас лицо с картин Штука, когда вы смеетесь или задумываетесь! - сказал он восхищенным, искренним голосом, а глаза у него жадно заблестели.
  Марья Николаевна засмеялась, и при луне на мгновение ярко и таинственно забелели белые зубы в резко очерченных полуоткрытых губах. Ланде посмотрел на нее и увидел, что лицо у нее точно - белое, сильное и нежное, и жестокое, как на картинах Штука. И вся она была такая высокая, стройная и сильная, и пахло от нее чем-то свежим и возбуждающим.
  - Так все им и отдадите? - пряча лицо от Молочаева, спросила Марья Николаевна Ланде.
  - Так и отдам! - радостно и ласково улыбаясь ее красоте и ясным глазам, сказал Ланде.
  И голос у него был такой спокойно и мягкодушевный, что Марья Николаевна вдруг на мгновение задумалась. Какая-то глубокая, теплая и кроткая струнка чутко отозвалась где-то в самой глубине ее души.
  "Милый он какой-то и странный... Блаженненький! - с улыбкой вспомнила она, как называл Ланде Семенов... - Нет, он не блаженный!"
  Ей захотелось, чтобы это было не так. Не потому, что перед ней был именно Ланде, а потому, что теперь, в ночь, хотелось, чтобы тут близко, в живом и сознательном, засветилось торжественно и просто то могучее и прекрасное, что было вокруг, в лунном свете, в звездном небе, на торжественно-спокойно спящей земле.
  - Мне сюда... - сказал Ланде нерешительно. Ему не хотелось уходить от них.
  - Прощайте! - холодно и слишком быстро отозвался Молочаев.
  Ланде подумал и, тихо улыбаясь, ушел.
  "Пусть их!" - сказал он себе, и в душе у него было что-то широкое и умиленное, как общее объятие.
  Молочаев и Марья Николаевна долго шли молча, и торжественная тишина точно стояла в самой ее душе.
  - Юродивый какой-то этот Ланде! - с нехорошим выражением сказал Молочаев. - Дурачок... А, может, напротив, далеко не дурачок! - скривившись, добавил он, и неожиданно просто и вдумчиво проговорил:
  - У него лицо некрасивое, но очень интересное. Вы, кроме своего искусства, ничего не видите! - сказала Марья Николаевна, негромко засмеялась и повернула лицо к луне.
  - Нет, я все красивое вижу! - возразил Молочаев, вкладывая в свои незначительные слова особый, близкий и понятный ей смысл.
  - А кроме красивого?..
  - А черт его знает! Ничего! - вздернул широким плечом Молочаев.
  Марья Николаевна смеялась. Под белой кофточкой от смеха колыхалась грудь и при луне, резко очерченная глубокими влажными тенями, казалась точно голой. И вся она в ярком, синеватом свете была какая-то странная, резко красивая, не похожая на обыкновенную дневную женщину.
  Молочаев широко открытыми глазами смотрел на нее и что-то властно тянуло и толкало его к ней.
  "Ого!" - вспыхнуло у него в мозгу. Давно и любимо знакомое ему чувство силы и жадности задрожало у него в ногах и груди, и вдруг подняло над землей, и отделило от всего мира. Как будто и луна не светила и не было холодно, было жарко и пусто, и только она одна, резко и таинственно красивая, стояла ярко и отдельно, как звезда во мраке, и страшно близкая, и страшно далекая. Молочаев наклонился и сбоку видел темные блестящие глаза, не смотревшие на него, как будто безмолвно ждущие и что-то таинственно обещающие.
  Было тихо. Только где-то далеко, за домами, то черными и мрачными, то белыми и холодными, одиноко, тоненько тявкала маленькая собака: "Гав... гав... гав... гав... гав"!..
  И что-то общее, странное и напряженное стояло во всем.
  - Жить хочется! - тихо, а потом все громче и сильнее заговорила Марья Николаевна. - Что-то сделать хочется, любить хочется...
  И вдруг засмеялась неожиданно и звонко.
  - На луну прыгнуть хочется, как говорит Шишмарев! - вспомнила она.
  И все стало просто и обыкновенно красиво.
  - Спать, спать пора! - певуче прибавила она, - вот что! До свиданья!
  - До свиданья... - еще дрожащим голосом ответил Молочаев и вздохнул глубоко и напряженно.
  Они уже стояли возле калитки ее дома.
  - До свиданья!..
  Легкие шаги стихли за забором. Где-то раз и другой щелкнул запор; слышно было, как дверь тяжело осела внутрь, кто-то что-то сонно спросил, и опять стало тихо и пусто.
  Молочаев долго шел по пустым улицам, залитым лунным светом, смотрел на далекий кружок луны и радостно ни о чем не думал.
   III
  Когда Ланде пришел домой, мать его сидела у стола и, видимо, давно ждала его ужинать.
  В доме еще было уныло пусто после смерти отца Ланде, и ей было скучно, страшно и жалко себя. Ей казалось, что все в мире кончилось, умерло, и вся жизнь ее темной и роковой силой раскололась на две ровные половины. То, что было скучно и тяжело прежде, она забыла, и ей казалось, что позади, страшно далеко было только мимолетное, радостное и теплое, все точно освещенное ярким и греющим светом, а теперь было пусто и холодно, впереди еще темнее и мрачнее, и хотелось иногда умереть. Только когда она вспоминала сына, что-то светлое мелькало перед нею и становилось осмысленнее все, что она делала.
  - Ваня? - тихо спросила она из-за лампы.
  - Я, мама! - отвечал Ланде, бросил фуражку на стол, подошел к ней и сел рядом, прижавшись головой к полному, но уже не упругому, теплому, как лежанка, плечу. Она погладила его по голове, по редким, очень мягким и светлым волосам, и подумала, что в нем - все ее будущее, вера, радость и смысл, вся эта непонятная, страшная жизнь.
  - Хочешь есть? - спросила она и положила ему руку на плечо.
  - Хочу, - сказал Ланде и стал тихо и нежно целовать ее пухлую, с коротенькими сморщенными пальцами руку.
  - Милый мой мальчик! - со слезами на глазах сказала мать.
  Что-то прочное, давно знакомое и дорогое им ощущение протянулось между ними, и Ланде больше не мог не сказать того, о чем думал все время:
  - Мама, что, собственно, осталось после папы... всего?
  Мать нисколько не удивилась этому вопросу, потому что Ланде еще не знал, в состоянии ли он продолжать теперь университет, и она подумала, что это затем.
  - Немного, Ваня... - грустно сказала она, думая о другом. - Вот дом, пенсию мне назначили, слава Богу, недурную. А денег осталось всего четыре тысячи.
  - Так я и думал. Мама, дом и пенсия, конечно, твои, а деньги позволь взять мне теперь, мне нужно... - сказал Ланде, и в ту же минуту в душе его появилось тяжелое, тревожное чувство.
  - А, да... возьми, возьми... они ведь тебе и завещаны.
  Мать задумчиво посмотрела на Ланде и провела рукой по его волосам.
  - Что же ты с ними сделаешь? - тихо и ласково, как ребенку, улыбаясь, спросила она.
  Ни на одну секунду у Ланде не было мысли не говорить ей. Он взглянул ей в глаза просто и ясно, лицо его просветлело, и ответил твердо и спокойно.
  - Я, мама, хочу отдать их семьям тех рабочих, которых прогнал Вершилов.
  - Что? - переспросила мать, улыбнулась и сказала: - Глупый ты еще у меня, как ребенок, хоть и борода уже выросла...
  Ланде печально улыбнулся и промолчал.
  - Ты и в самом деле не вздумай этого! С тебя ведь станется! - вдруг совсем другим, тревожным и предостерегающим голосом сказала она. И еще раньше, чем договорила, увидела по его ясно и как-то чересчур широко раскрытым глазам, что он говорит правду. С минуту она молчала, с испугом глядя ему в лицо, а потом, больше стараясь уверить себя, проговорила:
  - Глупости! А сам ты с чем останешься?
  - Как-нибудь... - печально сказал Ланде, чувствуя, как между ними незримо встает непроницаемая, холодная стена.
  - Глупости! - упрямо, точно защищаясь против чего-то враждебного и злого, повторила мать. И было это точно враждебно и зло для нее, ибо стирало на нет все, чем она прожила всю свою долгую, муравьино-кропотливую жизнь.
  Ланде промолчал, и в сердце его точно оторвалось что-то кровавое.
  Ночью, лежа в постели, он думал:
  "Что делать? Мама не поймет и не захочет понять. Это будет для нее страшным горем; а я иначе не могу... Мы будем становиться на дороге друг другу, и так как я люблю ее, то буду уступать ей... А этого не должно быть! Значит, надо уйти от нее!"
  Огненное чувство отметило это решение; что-то больно сжалось в груди, и в глухой темноте он почувствовал себя одиноким, оторванным от всего. В первый раз в жизни он рвал с бесконечно любимым человеком, и перед разрывом стало ему холодно и страшно. Почему-то сгорбленный, умирающий Семенов встал перед ним и в душе поднялась незнакомая тревога.
  "Вот я здесь лежу, - вдруг подумал Ланде, - один со своей верой в то, что надо разорвать, причинить горе и боль; а быть может, все-таки... ну, все-таки... кругом только пустота, только бесконечная пустота. Там где-то звезды, только звезды! И я не то, что песчинка, а меньше, бесконечно меньше, и жизнь моя в вечности не миг даже, а что-то... точно и нет ее совсем. А я живу, верю, сам ухожу от... Что же я делаю тогда?"
  Волосы зашевелились на голове у Ланде; мелкая дрожь назойливо била в левой ноге. На мгновение показалось ему, что он висит в какой-то холодной, мертвой и величаво страшной пустоте. И внизу, и вверху темно и пусто. Потом ему вспомнился тот котенок, которого при нем взял за шиворот кучер Вершилова, подержал и бросил оземь и убил на месте, - и Ланде показалось, что это он висит, взятый за шиворот, в пустоте, на один миг от смерти и беспомощно мотает лапками. И вот что-то швырнет его, страшно, как гром, ударит и будет тихо, неподвижно, темно. Чувство одиночества стало нестерпимо для натянутых нервов и мучительно хотелось, было нужно, чтобы кто-нибудь сказал, что он не один в огромном, как вечность, мире, что это не так.
  Ланде судорожно откинул голову назад и, напряженно вытаращенными глазами глядя куда-то в черную бездну, повисшую над ним, напрягая все существо свое в страшном порыве, стал молиться кому-то: - Господи, Господи... Господи, Боже мой!
  В голове у него в невообразимом хаосе крутились мысли, мелькали, сталкивались и путались между собою, и все тело и весь дух его томились, выливаясь в этой молитве. Кроме этих слов ничего не приходило ему в голову, но он всем существом напрягался в них, и в громадности этого напряжения, доходящего до границ, какие может вынести человек, вырастало что-то могущественное, великое, что, казалось, не могло быть бесцельным.
  - Господи, Господи!..
  И уже чувствовалось ему, что Кто-то слушает. Властный и Спокойный.
  Вдруг среди хаоса мыслей неожиданно, неведомо для него, одна стала выделяться, крепнуть, освещаться.
  "Я молюсь, лежа в теплой кровати, а рабочие Вершилова спят теперь после тяжелого, беспросветного дня, на голом полу..."
  Что-то остановилось и как будто выжидательно прислушивалось в нем и вокруг него. Было тихо, напряженно тихо, и Ланде сам слышал, как судорожно и тяжело дышал он.
  "Ну, так что ж из этого? Что я должен делать?" - спрашивал Ланде кого-то внутри себя.
  И где-то в глубине его души явилось сначала незаметное, а потом все сильнее и сильнее оборванное желание встать и лечь на холодный пол.
  "Но ведь не в том дело!" - сказал себе Ланде.
  Но чувство стало огромным и начало томить его тоской.
  "Господи!.." - попробовал бороться с ним и молиться опять Ланде, но призыв отозвался в его душе пусто и мертво.
  Тогда Ланде с внезапным порывом быстро встал с кровати и опустился сначала на колени, а потом положил горячий лоб на холодный пол. Кругом было также тихо и темно.
  Глаза у него вдруг стали мокрыми, и в душе стало тихо, точно все вздохнуло от разрешенного напряженного ожидания. И сейчас же Ланде вспомнил, что завтра он отдаст деньги рабочим, отдаст все, что может отдать, всего себя, самое радостное и светлое своей души. Как это будет, Ланде не знал и не думал об этом, как не думал уже и о том, что огорчит этим мать, восстановит против себя многих, затруднит свою собственную жизнь.
  Полное и радостное чувство встало в нем и все вокруг наполнило чем-то громадным, светлым и ясным. Страх исчез, как дым. От пола было холодно, и все тело Ланде дрожало; но ему было приятно это, как будто этим он соединялся с кем-то и уже не был одиноким. А потом все вокруг: и твердость пола, и холод, и тьма, и собственное полуголое, смешно скорченное на полу тело, - все отошло куда-то и стало незаметным, ненужным.
  - Господи, Господи мой! - с неутомимой силой снова молился Ланде.
  И в этом напряженном, радостном состоянии, похожем на величайшее и глубочайшее счастье, он точно застыл, успокоился, стал забываться и заснул на полу, когда в окна стало смотреть что-то светлое, серое и прозрачное.
  Было это в последний раз в его жизни, когда в нем мелькнуло сомнение, когда он смутился на мгновение в предвидении тяжелого разрыва. Потом в душе его открылась светлая и прямая дорога.
   IV
  Утром на другой день Ланде пошел в острог. За городом, на нежно-зеленом лугу, по широкому откосу реки резко белели белые стены и чернели одинокие солдаты, пронзая голубой воздух блестящими на солнце штыками.
  Ланде проводили к смотрителю, у которого была борода по пояс, белая, седая, такая, какую пишут всегда на плоских суздальских иконах. Он вежливо уставился на Ланде и вопросительно пошевелил тонкими, недоверчивыми губами.
  - Моя фамилия - Ланде. Вы меня, наверное, знаете?.. Я бы очень хотел повидать того Ткачева, которого третьего дня оправдали в суде. Я узнал, что он еще у вас...
  Иконописный смотритель тюрьмы шевельнул костлявыми пальцами.
  - Это можно... Он у нас еще. Видеть его, конечно, можно! - повторил он, как будто стараясь уверить себя самого. - Я вас велю проводить... Или, может, сюда позвать?
  - Лучше я сам к нему пойду, - он, может, еще и не захочет ко мне. Я с ним, собственно, почти что незнаком.
  Смотритель в упор посмотрел на Ланде.
  - Сидоров, проводи! - вдруг сердито насупив брови, сказал он и перестал смотреть на Ланде.
  - Что ж, я буду распоряжаться им, знаете?.. - доверчиво говорил Ланде. - Я хочу, видите ли, предложить ему...
  - А это уж вы там с ним поговорите! - еще сердитее буркнул смотритель и стал трогать бумаги на столе.
  Ланде стало стыдно за смотрителя, за его грубость и холодность, и он заторопился.
  Старый, бритый и щетинистый солдат, в черном мешковатом мундире, разорванном под мышками, шевельнул в сторону Ланде обшлагом с потертыми нашивками и сказал:
  - Слушаю, ваше благородие!.. Пожалуйте, господин!
  Ланде пошел за ним на двор.
  Двор был чистый и большой, но на нем не росла трава и было душно и жарко, несмотря на мягкое весеннее небо, сверкавшее вверху. Пахло кислыми щами, швальней и приторным, противно-нудным запахом отхожего места.
  - Нехорошо у вас тут... - сказал Ланде.
  Сидоров оглянул двор маленькими мужицкими глазками, как будто с веселым недоумением отыскивая, что же тут было нехорошего.
  - Так точно! - сказал он все-таки, так быстро и охотно, как будто ему доставило большое удовольствие согласиться с Ланде.
  Ланде посмотрел, как тяжело и крепко шагал он корявыми мужицкими ногами и прибавил:
  - Скверная у вас тут служба: людей стеречь!
  - Так точно! - так же охотно ответил Сидоров.
  - Лучше бы землю в деревне пахать! - продолжал Ланде, жалея его.
  - Что ж, - сказал Сидоров, - и землю пахать хорошо.
  От его охотного и веселого голоса и Ланде стало весело.
  - Отчего Ткачева до сих пор не выпускают? Ведь его уже оправдали?
  - Не идет ен сам! - улыбаясь, ответил Сидоров.
  - Почему? - удивился Ланде.
  - "Некуда мне, говорит, идти..." История! Чудак человек!
  Ланде задумался, и скорбная тень легла ему на лицо и на душу.
  Они уже прошли двор и пошли по узкому сводчатому коридору; тут было странно темно после яркого солнечного света на дворе; везде был холодный, грязно-белый камень и зеленое старое железо.
  Из двери в дверь безучастно и лениво ходили грязно и безобразно одетые люди, молодые и старые, но все с одинаково бескровными, нездоровыми, опухшими лицами. Недружелюбно наглыми глазами они провожали Ланде, останавливаясь у стен, а потом безучастно, как тени, уходили куда-то в глубь сырых коридоров, и было что-то опасное, страшное в этих бессмысленных, равнодушных движениях. В одной камере кто-то старался петь, и было видно, что он нарочно тратит на это больше сил, чем надо, и самое пение походило больше на проклятие, - такой дикий был мотив и столько в нем скверных слов.
  - Ткачев! - споро крикнул Сидоров вдоль по коридору.
  - Эй, Ткачев!.. Эй... ты!.. Тебя!.. Чуешь! - нестройно закричали несколько голосов, точно обрадовавшись предлогу прокричать не зря, а для какой-то надобности.
  На пороге одной камеры показался человек в большой, не по росту, арестантской куртке, худой, черный. Смуглое, скуластое лицо его смотрело на Ланде сумрачно и недоверчиво.
  - Я к вам... - доверчиво улыбаясь и точно стараясь этой улыбкой стать ближе и понятней Ткачеву, сказал Ланде и протянул руку.
  Ткачев неловко, как будто и не удивившись его приходу, подал свою.
  - Я с вами хотел поговорить... - прибавил Ланде. Ткачев еще недоверчивее посмотрел на него, прикусил тонкую, сухую губу, потом нехотя отступил в сторону и назад шага два и сказал надтреснутым, глуховатым голосом:
  - Я тут живу... вот...
  Ланде вошел за ним в одиночную камеру. Это была сводчатая комната, такая низкая, сырая и затхлая, что странно было думать, что в ней живет большой человек, а не какое-нибудь маленькое, трусливое животное.
  Ткачев подумал, нахмурился и подставил Ланде табуретку.
  - Садитесь, пожалуйста... - сказал он с неопределенным выражением.
  Ланде сел и мягко смотрел на Ткачева.
  - Что вам от меня угодно? - беспокойно хмурясь под его взглядом, спросил Ткачев.
  Когда он хмурился, лицо его принимало не суровое, а жалкое выражение, какое бывает у обиженных детей.
  - Мне ничего не угодно... - добродушно возразил Ланде. - Я просто узнал о вас и пришел.
  - Зачем же? - недоверчиво пробормотал Ткачев.
  - Так. Мне стало больно, что вы так озлоблены и несчастны; я и подумал, что, может быть, вам будет легче, если я приду...
  - Сострадание?.. Не нуждаюсь! - отрывисто и глухо возразил Ткачев и отвернулся к окну, перебирая по краю стола грязными худыми пальцами.
  Ланде тихо взял Ткачева за руку.
  - Зачем вы так говорите?.. Ведь это неправда... Ведь вы и несчастны, и озлобились, и украли только потому, что мало видели сострадания и любви в своей жизни. Я пришел к вам без всякой задней мысли, с открытым сердцем, с искренним желанием вам чем-нибудь помочь... Зачем же вы меня обижаете?
  Ткачев пугливо посмотрел на руку Ланде, которая мягко и доверчиво держала его за черные пальцы, и вдруг покраснел.
  - Никого мне не надо... - тихо, но упорно ответил он и незаметно убрал руку. - Все это одни глупости...
  - Почему? - болезненно подняв брови, спросил Ланде.
  Ткачев повернул к нему голову и презрительно через силу усмехнулся.
  - Ваш наивный вопрос ставит меня в глупое положение... - бравирующим тоном, в котором сквозь неестественную витиеватость ясно слышалось что-то озлобленное и горькое, сказал он. - Вам... а впрочем, с какой это стати я с вами разговаривать буду! - вздернул он плечами и отвернулся к окну, на котором, неслышно ворошась за стеклом и решеткой, гулили голуби.
  - Вот кормлю их... друзья! - помолчав, неожиданно проговорил он и конфузливо улыбнулся одним краем тонких страдальческих губ.
  - Голубей?.. Да!.. - обрадовался улыбке Ланде и широко улыбнулся сам. - Конечно, друзья! Это ведь неправда, что вечная вражда и необходимость истреблять... Такой необходимости не может быть, не должно быть, не должно быть!.. Надо, напротив, защищать... все одного и один всех... и быть друзьями, братьями даже! Я, знаете, верю, что все ошибка, что все не так, и все надо поправить, докончить... и что это-то и есть миссия человека!.. Я верю!..
  - Не понимаю я вашего красноречия! - упрямо и угрюмо, но, как показалось Ланде, нарочно так ответил Ткачев.
  Ланде улыбнулся.
  - Я не умею говорить лучше... Разве вы меня, правда, не понимаете? Мне кажется, нет... Я хотел сказать, что нет злобы и ненависти самих по себе, что это только следствие работы над миром, и их надо устранить...
  - Ишь, - насмешливо вставил Ткачев. - Легко.
  - Нет, не легко... трудно, страшно трудно! Но не невозможно: нет такой ненависти и злобы, которых нельзя было бы победить!
  - К чему вы мне все это говорите? - остро перебил Ткачев.
  - Я к тому говорю, - заторопился Ланде, точно боясь, что Ткачев уйдет, и опять беря его за руку, - что вижу... мне кажется, что вы перестали верить в эту возможность, а поверили в то, что зло вечно, что зло везде торжествует и что надо не бороться с ним, а служить ему! А это ужасно!.. Это не так. Вы просто упали духом, озлобились, и теперь вы только искусственно сгущаете атмосферу вражды, воображая, что, наконец, научились дышать по-настоящему... Ах, Ткачев, какая это ужасная ошибка! И ведь чувствуете ее вы: ведь вам тяжело дышать, трудно? Да?
  Ткачев угрюмо молчал и дышал тяжело, через нос.
  - Не надо вражду встречать враждою! - говорил Ланде, блестя открытыми глазами, как будто не думая о том, что говорит, точно и не говорил, а пел, выливая песню прямо из сердца: - Этим она побеждается! И никогда не чувствуется такой радости, такой легкости, такого удовлетворения, как тогда, когда вы побеждаете вражду в себе, не отвечая ею на чужую вражду!.. Разве это чувство не указывает, где путь?.. Какая радость это чувствовать! Каких страшных мук нельзя перенести за эту радость!.. Ну, пусть к вам люди относятся дурно, жестоко даже, пусть условия вашей жизни тяжелы, пусть это так; но ведь внешние условия жизни и не могут быть совершенно одинаковыми у всех людей, и с этим так легко, в сущности, мириться, если...
  - А вы были когда-нибудь голодны? - вдруг язвительно перебил Ткачев. - А, господин Ланде?
  - Ах, Боже мой, зачем вы говорите так! - с мольбой, вонзавшейся в душу, заспешил Ланде. - Ведь вы же знаете, что и голод, и муку, и самую смерть можно перенести за идею... Мученики же умирали в страшных мучениях...
  - Так то мученики! - вздернув головой, возразил Ткачев.
  - Разве вы думаете, Ткачев, что все мученики были какими-то особенными людьми? Нет, и я, и вы, и всякий самый маленький человек все перенесет за идею, раз только эта идея будет его идеей, его чувством! Правда ведь?
  - Может, и правда... - угрюмо ответил Ткачев.
  - Правда! - радостно подхватил Ланде, и все лицо его осветилось. - Правда есть в человеке, эта великая сила, именно в человеке она есть! А раз так, значит, он все может, всякий все может!.. Против любой силы может бороться и победить... Почему вы украли, Ткачев?
  Ткачев вздрогнул, быстро стал бледнеть, так что ясно было видно, как постепенно кровь отливает от лица, и широко раскрытыми глазами, из которых выглянула страшная мучительная рана, с бешенством уставился на Ланде:
  - А вам какое дело? - хрипло проговорил он, вытягивая к нему худую черную шею.
  - Я знаю, почему, - вздрогнувшими губами, но твердо проговорил Ланде, - и хочу об этом говорить...

Другие авторы
  • Слезкин Юрий Львович
  • Опиц Мартин
  • Иоанн_Кронштадтский
  • Бунин Николай Григорьевич
  • Честертон Гилберт Кийт
  • Достоевский Михаил Михайлович
  • Романов Пантелеймон Сергеевич
  • Усова Софья Ермолаевна
  • Розанов Александр Иванович
  • Лукомский Георгий Крескентьевич
  • Другие произведения
  • Аблесимов Александр Онисимович - Василий Осокин. Онисимыч
  • Чарская Лидия Алексеевна - Дом шалунов
  • Богданов Александр Алексеевич - Богданов А. А.: биобиблиографическая справка
  • Кузмин Михаил Алексеевич - Письма о русской поэзии
  • Плеханов Георгий Валентинович - Пессимизм как отражение экономической действительности
  • Станюкович Константин Михайлович - Грозный адмирал
  • Писемский Алексей Феофилактович - Ипоходрик
  • Анненков Павел Васильевич - Последнее слово русской исторической драмы "Царь Федор Иванович", трагедия графа А.К. Толстого
  • Венгеров Семен Афанасьевич - Минский Н. М.
  • Кукольник Павел Васильевич - Библиография
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 326 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа