Главная » Книги

Киплинг Джозеф Редьярд - Индийские рассказы, Страница 5

Киплинг Джозеф Редьярд - Индийские рассказы


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

- сказал Юз, когда удар скользнул по его поднятому молотку, а Киттиуинк оттеснила плечом высокого пони и оттолкнула его как раз в то время, как Лютиенс на Ширазе отослал шар обратно, а высокий пони, скользя и спотыкаясь, отъехал налево. Киттиуинк, видя, что Поларис присоединился к Корксу в охоте за шаром, заняла место Полариса, а затем объявили перерыв.
  
  Пони скидаров не стали терять времени на брыканья и другие гневные проделки. Они знали, что каждая минута дорога, и потому тотчас же отправились к решетке и своим саисам, которые начали их скрести, чистить и покрывать попонами.
  
  - Ух! - сказал Коркс, выпрямляясь, чтобы воспользоваться как можно лучше услугами большой скребницы. - Если бы играли пони против пони, мы через полчаса согнули бы вдвое этих "архангелов". Но они будут приводить все новых и свежих - вот увидите.
  
  - Не все ли равно? - сказал Поларис. - Мы первые выпустили им кровь. Что мои поджилки, пухнут?
  
  - Наливаются, - сказал Коркс. - Должно быть, сильно попало. Не запускай. Ты понадобишься через полчаса.
  
  - Ну, как идет игра? - спросила Мальтийская Кошка.
  
  - Площадка похожа на твою подкову, за исключением тех мест, куда полили слишком много воды, - сказала Киттиуинк. - Там скользко. Не играйте в центре. Там грязно. Не знаю, как поведет себя их следующая четверка, но мы все время гоняли шар и заставили их даром взмылиться. Кто выступает? Два араба и пара доморощенных? Это худо. Как приятно освежить рот водою.
  
  Китти болтала, держа между зубами горлышко обтянутой кожей бутылки из-под содовой воды, и в то же время старалась повернуть голову так, чтобы видеть свой загривок. Это придавало ей очень кокетливый вид.
  
  - Что, худо? - спросил Грейдаун, на которого надевали подпругу, любуясь своими хорошо поставленными плечами.
  
  - Вы, арабы, не можете галопировать так быстро, чтобы разгорячиться - вот что хочет сказать Китти, - заметил Поларис, прихрамывая, чтобы обратить внимание на свои поджилки. - Вы уже готовы?
  
  - Похоже на то, - сказал Грейдаун, когда Лютиенс вспрыгнул в седло. Поуэлл сел на Кролика, простую гнедую доморощенную лошадь, похожую на Коркса, но с лошаковыми ушами. Макнамара взял Феза Улла, ловкого, маленького рыжего араба с коротким задом и длинным хвостом, а Юз сел на Бенами, старого, угрюмого каракового коня, который выдвинулся вперед больше, чем следовало.
  
  - Бенами имеет деловой вид, - сказал Шираз. - Ну, как твое настроение духа, Бен?
  
  Старый боевой конь отъехал, ничего не ответив, а Мальтийская Кошка смотрела на новых вражеских пони, танцевавших на площадке. Это были чудесные вороные пони, и они казались достаточно большими и сильными, чтобы съесть всю команду скидаров и ускакать галопом, переваривая пищу.
  
  - Опять наглазники, - сказала Мальтийская Кошка. - Недурно!
  
  - Это боевые кони - кавалерийские кони! - с негодованием сказала Киттиуинк. - Это против правил.
  
  - Все они были тщательно измерены и получили свидетельства, - сказала Мальтийская Кошка, - иначе они не были бы здесь. Мы должны принимать вещи такими, как они есть, какими они предстают перед нами, и не спускать глаз с шара.
  
  Игра началась, но на этот раз скидары были прикованы к своей границе площадки, и наблюдавшие за игрой пони не одобряли этого.
  
  - Фез Улла, по обыкновению, уклоняется.
  
  - Фез Улла получит хлыст, - сказал Коркс.
  
  Слышно было, как обтянутый кожаным ремнем хлыст хлестнул по хорошо округленным ляжкам малютки.
  
  Потом на площадке раздалось пронзительное ржание Кролика.
  
  - Я не могу всего этого проделать! - кричал он.
  
  - Играй и не болтай! - строго сказала Мальтийская Кошка; и все пони дрожали от волнения, а солдаты и грумы ухватились за решетку и кричали. Вороной пони с наглазниками избрал старого Бенами и мешал ему всеми возможными способами. Видно было, как Бенами взмахивал головой вниз и вверх и хлопал нижней губой.
  
  - Сейчас он свалится, - сказал Поларис. - Бенами начинает уставать.
  
  Игра разгоралась на пространстве между шестами обеих сторон, и вороные пони становились увереннее, чувствуя, что преимущество на их стороне. Шар был выбит из маленькой ямки. Бенами и Кролик последовали за ним; Фез Улла был рад успокоиться на мгновение.
  
  Вороной пони налетал, как сокол, с двумя лошадьми его партии; глаза Бенами заблестели, когда он поскакал. Вопрос был в том, какому пони придется уступить дорогу другому; каждый из всадников готов был рисковать падением ради дела. Вороной пони, доведенный почти до безумия своими наглазниками, надеялся на свой вес и темперамент; но Бенами знал, как применять свою силу и как сдерживать свой нрав. Они встретились, и поднялось облако пыли. Вороной лежал на боку, совершенно задыхаясь. Кролик был в ста ярдах впереди, а Бенами присел на задние ноги. Он отлетел почти на десять ярдов, но отомстил и сидел, раздувая ноздри, пока вороной пони не встал.
  
  - Вот тебе за вмешательство! Хочешь еще? - спросил Бенами и бросился в самый центр игры. Ничего не было сделано, потому что Фез Улла не хотел идти галопом, хотя Макнамара бил его каждую свободную минуту. Падение вороного пони страшно подействовало на его товарищей, и потому "архангелы" не могли воспользоваться дурным поведением Феза Уллы.
  
  Но, как говорила Мальтийская Кошка, когда был объявлен перерыв и все четверо вернулись, запыхавшиеся и обливающиеся потом, Феза Улла следовало бы прогнать вокруг всей площадки, осыпая побоями. Мальтийская Кошка обещала, что она выдернет с корнем его арабский хвост и съест его, если он не будет вести себя лучше в следующий раз.
  
  Разговаривать было некогда, потому что раздалось приказание вывести следующих четырех пони.
  
  Третья партия отличается особой горячностью, потому что каждая сторона думает, что другая должна уже устать, и в это время шансы на успех бывают наиболее значительны.
  
  Лютиенс сел на Мальтийскую Кошку, предварительно погладив и обняв ее, так как ценил ее более всего на свете. Поуэлл был на Шикасте, маленькой серой крысе без родословной и вне поло не имевшей никаких достоинств; Макнамара ехал на Бамбу, самой большой лошади из всей команды, а Юз взял лошадь неизвестной породы. Предполагалось, что у нее в жилах течет австралийская кровь, но вид она имела боевого коня, и ее можно было бить по ногам железным прутом, не причиняя ей никакого вреда.
  
  Они пошли навстречу цвету команды "архангелов", и когда Неизвестный увидел элегантно обутые ноги противников и их прекрасную, шелковистую шерсть, он улыбнулся сквозь свои легкие, сильно поношенные удила.
  
  - Нужно с ними немножко поиграть в футбол, - сказал он. - Этих джентльменов нужно немножко осадить.
  
  - Не кусаться! - предостерегла Мальтийская Кошка, так как было известно, что лошадь темного происхождения в течение своей карьеры забылась раза два в этом отношении.
  
  - Кто говорил о том, чтоб кусаться? Я ведь веду игру серьезную, а не пустячную.
  
  "Архангелы" налетели, словно волки на стадо; они устали от футбола и желали начать игру в поло. Желание их исполнилось. Как только началась игра, Лютиенс ударил по быстро катившемуся к нему шару. Шар поднялся в воздух с шумом, напоминавшим крик испуганной перепелки. Шикаст слышал этот звук, но в продолжение одной минуты не видел шара, хотя и смотрел вверх, в воздух, как учила его Мальтийская Кошка. Когда он увидел в воздухе шар, он пустился вперед с Поуэллом, насколько мог быстрее. Тут-то Поуэлл, обыкновенно спокойный, вдруг почувствовал вдохновение и сделал удар, который иногда бывает удачным во время спокойной игры после целого вечера усердной работы. Он взял молоток обеими руками и, поднявшись на стременах, ударил по шару в воздухе. Секунда как бы парализованного молчания, и потом со всех четырех сторон площадки поднялись неистовые крики одобрения и восторга, когда шар полетел в должном направлении. (Видели бы вы, как ныряли в свои седла, чтобы увернуться от шара, изумленные "архангелы", с открытыми ртами смотревшие на него.) Полковые волынки скидаров визжали, пока у волынщиков хватало духу.
  
  Шикаст услышал удар; но он слышал, что в то же время отлетела и рукоятка молотка. Девятьсот девять пони из тысячи бросились бы за шаром, а ставший бесполезным игрок старался бы удержать их; но Поуэлл знал Шикаста, и тот знал Поуэлла; в то же мгновение, как он почувствовал, что нога Поуэлла несколько подвинулась на седле, он направился к краю площадки, к тому месту, где какой-то туземец-офицер отчаянно размахивал новым молотком. Раньше, чем окончились приветствия, у Поуэлла уже был новый молоток.
  
  Когда-то раньше Мальтийская Кошка слышала подобный удар, нанесенный ей всадником, и воспользовалась происшедшим смятением. На этот раз она действовала на основании опыта и, оставив Бамбу охранять шест от всяких случайностей, пролетела, словно молния, среди остальных лошадей, опустив голову и хвост; Лютиенс привстал, чтобы помочь ей, и, прежде чем другая сторона поняла, в чем дело, она чуть было не упала на голову у шеста "архангелов", когда Лютиенс отбросил шар на сто пятьдесят ярдов.
  
  Более всего Мальтийская Кошка гордилась этим быстрым бегом через всю площадку. Она считала, что не следует гонять шары вокруг площадки, за исключением тех случаев, когда игра почти проиграна. После этого посвятили пять минут игре в футбол, а дорогой быстроногий пони ненавидит эту игру, потому что она раздражает его.
  
  Неизвестный выказал себя с еще лучшей стороны, чем Поларис. Он не позволил себе никакого уклонения, но проник в лагерь противника так спокойно, как будто опустил нос в кормушку в ожидании найти что-нибудь вкусное. Маленький Шикаст караулил шар, и всякий раз, как какой-нибудь пони противника приближался к шару, он находил стоящего рядом с ним Шикаста, который словно спрашивал, в чем дело.
  
  - Если мы выдержим эту партию, я не буду больше беспокоиться, - сказала Мальтийская Кошка. - Не будем утомляться без толку. Пусть они стараются.
  
  "Архангелы" держали их прикованными перед своим шестом, но это окончательно вывело из себя "архангельских" пони; они начали брыкаться, а люди стали сыпать комплиментами; пони начали хватать Неизвестного за ноги, а он поджал губы и остался на своем месте; пыль стояла в воздухе, пока не кончилась эта горячая партия.
  
  Пони были очень возбуждены и самоуверенны, когда вернулись к своим саисам; и Мальтийской Кошке пришлось предостерегать их, напоминая, что теперь наступает самая скверная часть игры.
  
  - Теперь мы идем во второй раз, - говорила она, - а они выводят новых пони. Вы думаете, что можете идти галопом, но увидите, что не можете; и тогда вы будете огорчены. Ради Бога, не выступайте вновь с мыслью, что игра уже наполовину выиграна, если до сих пор нам улыбалось счастье. Они прогонят вас и не дадут вам двинуться с места, если смогут; не давайте им этого шанса. Следуйте за шаром.
  
  - По обыкновению, футбол? - сказал Поларис. - У меня поджилки вздулись, как торба с овсом.
  
  - Не давайте им видеть шар, если сможете. Теперь оставьте меня одну. Я должна отдохнуть как можно лучше перед последней партией.
  
  Она опустила голову и ослабила все мускулы; Шикаст, Бамбу и Неизвестный последовали ее примеру.
  
  - Лучше не смотреть на игру, - сказала она. - Мы не играем и только ослабеем, если будем тревожиться. Смотрите на площадку и воображайте, что теперь отдых.
  
  Они постарались последовать ее совету, но трудно было исполнить его. Копыта выбивали барабанную трель, молотки стучали вдоль всей площадки, а крики одобрения английских отрядов показывали, что "архангелы" сильно теснят скидаров. Туземные солдаты, стоявшие позади пони, стонали, ворчали и говорили разные разности вполголоса; вдруг они услышали продолжительные восклицания и взрыв "ура!".
  
  - Это приветствуют "архангелов", - сказал Шикаст, не подымая головы. - Время отдыха почти прошло. Ох, что-то будет!..
  
  - Фез Улла, - сказала Мальтийская Кошка, - если в этот раз ты не будешь играть до последнего гвоздя в твоей подкове, я побью тебя на площадке при всех других пони.
  
  - Я сделаю все, что смогу, когда придет мое время, - решительно сказал маленький араб.
  
  Саисы серьезно смотрели друг на друга, растирая ноги своих пони. Теперь только настало время, когда все поставлено на карту, и все знали это. Киттиуинк и другие пони вернулись; пот катился градом с их подков и хвостов. Они рассказали печальные новости.
  
  - Они лучше нас, - сказал Шикаст. - Я знал, что так будет.
  
  - Закрой рот! - сказала Мальтийская Кошка. - У нас все же одна лишняя выигранная партия.
  
  - Да, но теперь будут играть два араба и два доморощенных пони, - сказал Корке. - Фез Улла, помни!
  
  Он говорил резким тоном.
  
  Когда Лютиенс сел на Грейдауна, он взглянул на своих партнеров: вид их был, нельзя сказать, чтобы красивый. Они были покрыты полосами грязи, смешанной с потом. Их желтые сапоги стали почти черными, кисти рук покраснели, жилы набухли; глаза, казалось, вышли на два дюйма из орбит, но выражение их было бодрое.
  
  - Поели вы что-нибудь за завтраком? - спросил Лютиенс. Команда отрицательно покачала головами. Во рту у всадников пересохло; им трудно было говорить.
  
  - Хорошо. "Архангелы" позавтракали. Они хуже подготовлены, чем мы.
  
  - У них пони лучше, - сказал Поуэлл. - Эх, скорее бы все это кончилось...
  
  Пятая партия была худшая во всех отношениях. Фез Улла играл, как маленький красный демон; Кролик, казалось, появлялся сразу во всех местах, Бенами бросался на все, что попадалось ему на пути; судьи на своих пони кружились, словно чайки, следя за постоянно изменявшейся игрой. Но у "архангелов" лошади были лучше - они придержали своих рысаков к концу игры и не давали скидарам играть в футбол. Они бросали шар вверх и вниз, пока не опередили Бенами и остальных. Тут они выехали вперед, и снова Лютиенс со своим пони еле успели отразить шар сильным ударом. Грейдаун забыл, что он араб, и из серого превратился в синего, галопируя изо всех сил. Он забылся настолько, что не держал глаза опущенными в землю, как следует арабу, но поднял нос кверху и бежал быстро, думая только о том, чтобы поддержать честь своей команды. Во время перерывов площадку раза два поливали водой; какой-то беспечный водовоз вылил все остатки воды в одно место вблизи шеста скидаров. Конец был уже близок, и Грейдаун в десятый раз бросился за шаром, как вдруг его задняя нога поскользнулась в жирной грязи, и он упал, сбросив Лютиенса вблизи шеста, и торжествующие "архангелы" отбросили шар в свою сторону. Тут объявили перерыв. Лютиенс не мог подняться без посторонней помощи; а когда поднялся Грейдаун, оказалось, что нога у него вывихнута.
  
  - Где перелом? - спросил Поуэлл, обвивая рукой Лютиенса.
  
  - Конечно, ключица, - сквозь зубы сказал Лютиенс. За два года он три раза ломал себе ключицу, и это было досадно ему.
  
  Поуэлл и остальные присвистнули.
  
  - Игра проиграна, - сказал Юз.
  
  - Держитесь! У нас еще целых пять минут, и у меня сломана не правая рука, - сказал Лютиенс. - Мы выбьем шар.
  
  - Вы ушиблись, Лютиенс? - спросил подъехавший капитан "архангелов". - Мы подождем, если вы хотите выставить заместителя. Я желаю... Я хочу сказать... Дело в том, что вы более, чем кто-либо, заслуживаете выигрыша. Мне хотелось бы, чтобы мы могли дать вам на подмогу игрока, или какого-нибудь из наших пони, или что-нибудь.
  
  - Вы очень добры, но, я думаю, мы будем играть до конца.
  
  Капитан "архангелов" несколько секунд пристально смотрел на него.
  
  - Ну, значит, дело не так плохо, - сказал он и вернулся к своей команде; а Лютиенс взял шарф у одного из туземных офицеров и сделал перевязку. Потом подъехал один "архангел" с большой губкой и посоветовал Лютиенсу положить ее подмышку, чтобы плечу было легче; они вместе перевязали левую руку Лютиенса по всем правилам медицинского искусства, а один из туземных офицеров выскочил вперед с четырьмя высокими стаканами, в которых что-то шипело и пенилось.
  
  Команда с состраданием смотрела на Лютиенса, и он кивнул головой. Это была последняя партия, после которой все становилось безразличным. Выпили темно-золотистый напиток, отерли усы, и надежды ожили.
  
  Мальтийская Кошка сунула нос в рубашку Лютиенса и пробовала сказать, как ей жаль его.
  
  - Она знает, - гордо сказал Лютиенс. - Знаешь, шельма! Я играл, бывало, с ней без узды - в шутку.
  
  - Теперь не до шуток, - сказал Поуэлл. - Но у нас нет приличного заместителя.
  
  - Нет, - сказал Лютиенс. - Это последняя партия, и нам нужно выиграть. Я положусь на Кошку.
  
  - Если вы упадете в этот раз, вы сильно пострадаете, - сказал Макнамара.
  
  - Я доверюсь Кошке, - сказал Лютиенс.
  
  - Вы слышите? - с гордостью сказала Мальтийская Кошка остальным. - Стоит играть десять лет в поло, чтобы услышать такие слова. Ну, идемте, сыны мои! Мы немножко побрыкаемся, чтобы показать "архангелам", что мой всадник не пострадал.
  
  И, действительно, когда выехали на площадку, Мальтийская Кошка, убедясь, что Лютиенс крепко сидит в седле, брыкнула раза три-четыре; Лютиенс рассмеялся. Кое-как кончиками пальцев забинтованной руки он захватил повод, хотя и понимал, что не может положиться на него.
  
  Он знал, что Кошка поддается малейшему нажатию ноги, и, чтобы покрасоваться - хотя плечо у него сильно болело, заставил пони проделать восьмерку между шестами. Раздались оглушительные крики туземцев, офицеров и солдат, которые очень любят всякие "дугабаши", как они называют фокусы, проделываемые всадниками. Волынки очень спокойно и презрительно проиграли первые ноты комической базарной песенки, как бы предупреждая другие отряды, что скидары готовы. Все туземцы расхохотались.
  
  - А теперь, - сказала Кошка, когда все встали на места, - помните, что это последняя партия, и следуйте за шаром.
  
  - Не нуждаемся в указаниях, - сказал Неизвестный.
  
  - Дай мне досказать. Все эти люди станут толпиться с четырех сторон - как то было на Мальте. Вы услышите, как они будут перекликаться, бросаться вперед, как их будут отталкивать назад, и "архангельские" пони почувствуют себя очень несчастными. Но если шар будет отброшен к краю, ступайте за ним и разгоняйте людей. Я перескочила однажды через дышло экипажа и выиграла игру, благодаря поднявшейся вокруг него пыли. Поддержите меня, когда я побегу, и следуйте за шаром.
  
  Когда началась последняя партия, вокруг послышались возгласы сочувствия и удивления, и произошло то, что предвидела Мальтийская Кошка. Зрители столпились по краям площадки, и пони "архангелов" искоса смотрели на все суживавшееся пространство. Если вы испытали чувство человека, которому отрезают свободный выход во время игры в теннис - не потому, что он хотел убежать из круга, но потому, что для него важно сознание, что он может сделать это в случае нужды, - то поймете, что должны чувствовать пони, когда играют в ящике из живых существ.
  
  - Я собью в кучу некоторых из этих людей, если только доберусь до них, - сказал Неизвестный, двигаясь за шаром.
  
  Бамбу молча, утвердительно кивнул головой. Они играли из последних сил, и Мальтийская Кошка покинула шест, чтобы присоединиться к ним. Лютиенс отдавал всевозможные приказания, чтобы заставить ее вернуться; но в первый раз за всю свою карьеру маленький, умный серый пони играл в поло под свою личную ответственность, и он решил воспользоваться этим.
  
  - Что вы тут делаете? - сказал Юз, когда Кошка пересекла ему дорогу, обгоняя пони "архангелов".
  
  - Кошка атакует - стерегите шест! - крикнул Лютиенс и, наклонившись, сильно ударил по шару, потом поскакал дальше, отгоняя "архангелов" к их шесту.
  
  - Никакого футбола! - сказала Кошка. - Держите шар; заставьте их сбиться в кучу и гоните к краю.
  
  Шар летал по площадке по диагоналям, и каждый раз, как он приближался к краям, "архангельские" пони упрямо пятились назад. Они не желали идти очертя голову на стену из людей и экипажей, хотя, будь площадка открыта, они бросились бы на нее.
  
  - Отодвигайте их к краям! - сказала Кошка. - Держитесь ближе к толпе. Они ненавидят экипажи! Шикаст, держи их с этой стороны!
  
  Шикаст с Поуэллом проносились то справа, то слева того места, где происходила схватка, и каждый раз, когда отгоняли шар, Шикаст галопировал за ним под таким углом, что Поуэллу приходилось направлять шар к краю площадки; когда толпу удавалось отогнать с этой стороны, Лютиенс отсылал шар в другую, а Шикаст отчаянно гнался за ним, пока на подмогу ему не являлись друзья. Теперь это была игра на бильярде, а не футбол; бильярд с лузой в углу, а кий не был как следует натерт мелом.
  
  - Если они заставят нас выйти на середину площадки, они уйдут от нас. Рассейтесь...
  
  Они рассеялись вдоль площадки так, что ни один пони не мог подойти к ним справа; "архангелы" бесились, судьям пришлось не обращать внимания на игру, а только кричать на зрителей, чтобы разгонять их: несколько неловких конных полицейских пробовали восстановить порядок, а нервы пони "архангелов" натянулись и рвались, как паутина. Раз пять-шесть кому-нибудь из "архангельских" пони удавалось бросить шар на середину площадки, и каждый раз бдительный Шикаст давал Поуэллу возможность отбивать шар, и всякий раз, когда рассеивалась пыль, видно было, что скидары продвинулись на несколько ярдов.
  
  По временам раздавались громкие крики зрителей: "Левее! Правее!", но команды были слишком заняты, чтобы обращать внимание на это, а судьи употребляли все усилия, чтобы удерживать своих бесившихся пони от участия в свалке.
  
  Но вот Лютиенсу не удался удар, и скидарам пришлось бежать как попало на защиту своего шеста. Шикаст шел впереди. Поуэлл остановил шар ударом наотмашь в пятидесяти ярдах от шеста, и Шикаст повернулся так круто, что Поуэлл чуть было не вылетел из седла.
  
  - Теперь наш последний шанс, - сказала Кошка, вертясь, как майский жук на булавке. - Надо выступать! Ступайте за мной!
  
  Лютиенс почувствовал, как она глубоко вздохнула и как бы припала к земле. Шар, подпрыгивая, катился к правому краю площадки, куда скакал "архангел", подгоняя шпорами и хлыстом своего пони; но ни шпоры, ни хлыст не могли заставить пони прибавить ходу, когда он приблизился к толпе. Мальтийская Кошка проскользнула под самым его носом, круто подняв задние ноги, так как оставалось мало места между ее копытами и мундштуком чужого пони. Это было проделано так ловко, что напоминало фигурное катанье на коньках. Лютиенс ударил изо всех оставшихся сил, но молоток выскользнул у него из рук, и шар отлетел влево, вместо того чтобы остаться вблизи края площадки. Грейдаун был далеко и размышлял, галопируя. Он повторил шаг в шаг маневр Кошки с другими пони, отогнав шар из-под его мундштука и обогнав противника на полдюйма. Потом он отъехал вправо, тогда как Мальтийская Кошка взяла влево; Бамбу шел как раз посреди них. Все трое как бы шли в атаку; охранять шест остались только бэки "архангелов"; но непосредственно за ними спешили изо всех сил три скидара и среди них Поуэлл, подгонявший Шикаста, так как чувствовал, что это последняя надежда. Нужно быть очень хорошим ездоком, чтобы выдержать напор семи бешеных пони в последние минуты борьбы за кубок, когда люди скачут, уткнувшись носом в луку седла, а пони находятся точно в бреду. Бэк "архангелов" потерял свой удар и отъехал как раз вовремя, чтобы пропустить первый напор. Бамбу и Неизвестный умерили шаг, чтобы пропустить Мальтийскую Кошку, и Лютиенс попал в шест чистым, ловким, громким ударом, который раздался по всему полю. Но остановить пони было невозможно. Они ворвались через ограду у шеста толпой, победители и побежденные вместе. Бег был ужасен. Мальтийская Кошка знала по опыту, что должно произойти, и из последних сил повернула направо, чтобы спасти Лютиенса, так сильно, что навсегда повредила себе мускул. Как раз когда она сделала это, она услышала треск одного из столбов, о который ударился какой-то пони. Столб затрещал и упал, как мачта. Столб был подпилен в трех местах в целях безопасности, но тем не менее пони испугался и наткнулся на другого, а тот наткнулся на столб слева; поднялось смятение, пыль; полетели щепки. Бамбу лежал на земле и видел над собой звезды; рядом с ним катался "архангельский" пони, задыхаясь и сердясь; Шикаст присел по-собачьи, чтобы не упасть на других, и пополз на своем маленьком, коротком хвосте в облаке пыли; а Поуэлл сидел на площадке, барабанил молотком и пробовал кричать "ура". Все остальные кричали так громко, как только дозволяли им остатки их голоса; зрители, которых разгоняли, также кричали. Как только увидели, что никто не пострадал, десять тысяч туземцев и англичан принялись кричать, аплодировать, и, прежде чем кто-нибудь успел остановить их, волынщики скидаров ворвались на площадку со всеми туземными офицерами и солдатами и стали расхаживать взад и вперед, играя дикую северную мелодию, называемую "Закмэ Баган". Среди дерзкого рева волынок и пронзительных криков туземцев слышно было, как оркестр "архангелов" выбивал: "Так как все они славные малые" и потом - обращаясь к проигрывавшей команде: "О, о, Кафузалум! Кафузалум! Кафузалум!"
  
  Кроме всего этого, главнокомандующий, главный инспектор кавалерии и начальник ветеринарной части во всей Индии, стоя в полковом экипаже, кричали, как школьники, а бригадиры, полковники, комиссионеры и сотни хорошеньких леди присоединились к общему хору. Но Мальтийская Кошка стояла, опустив голову, обдумывая, сколько у нее осталось ног. Лютиенс смотрел, как люди и пони выбирались из-под обломков двух шестов, и нежно гладил Кошку.
  
  - Слушайте, - сказал капитан "архангелов", выплевывая изо рта камешек, - хотите три тысячи за этого пони - вот каков он есть?
  
  - Нет, благодарю вас. Я убежден, что он спас мне жизнь, - сказал Лютиенс.
  
  Он сошел с лошади и растянулся на земле. Обе команды были на площадке, размахивая в воздухе сапогами, кашляя и тяжело дыша. Саисы прибежали, чтобы взять пони, а предупредительный водовоз обрызгал игроков грязной водой так, что им пришлось сесть.
  
  - Батюшки! - сказал Поуэлл, потирая спину и смотря на остатки шестов. - Вот так была игра!
  
  Они вспоминали ее, удар за ударом, в этот вечер на большом обеде, где "Общий Кубок" наполнялся и переходил из рук в руки вдоль всего стола, осушался и снова наполнялся, а все говорили самые красивые речи. Около двух часов утра, когда собрались поесть, в открытую дверь заглянула маленькая некрасивая серая головка.
  
  - Ура! Впустите его! - кричали "архангелы".
  
  Саис Мальтийской Кошки, который был действительно очень счастлив, погладил ее по боку, и она вошла, хромая, при ярком свете в толпу блестящих мундиров, ища Лютиенса. Она привыкла к солдатским столовым, солдатским спальням и местам, где пони не всегда поощряются, а в молодости, на пари, вскакивала на стол и соскакивала с него. Поэтому она вела себя очень важно, ела хлеб, посыпанный солью, и принимала ласки со всех сторон, тихонько обходя весь стол. И все пили за ее здоровье, потому что она сделала для выигрыша кубка больше, чем кто-либо из людей или лошадей, принимавших участие в игре.
  
  Мальтийская Кошка заслужила честь и славу на всю свою жизнь и не очень сожалела, когда ветеринарный врач сказал, что она больше не годится для поло. Когда Лютиенс женился, жена не позволила ему играть, и потому он принужден был принимать участие в игре только в роли судьи. В таких случаях под ним бывал изъеденный блохами серый пони с аккуратным хвостом, совершенно хромой, но отчаянно быстрый на ноги и, как всем было известно, в давно прошедшее время - лучший игрок в поло.
  
  

СНОВИДЕЦ

  
  
  Трехлетний ребенок сидел на своей постельке и, сложив ручки, с глазами, полными ужаса, кричал изо всех сил. Сначала никто не слышал его, потому что детская была в западной части дома, а нянька разговаривала с садовником под лавровыми деревьями. Пришла экономка и бросилась утешать ребенка. Он был ее любимцем, и она не любила няньку.
  
  - Что такое? Что такое? Джорджи, милый, нечего пугаться!..
  
  - Там - там был полисмен! Он был на лужайке - я видел его! Он вышел. Джэн говорила, что он придет.
  
  - Полисмены не входят в дом, милочка. Повернись и возьми мою руку.
  
  - Я видел его - на лужайке. Он вошел сюда. Где ваша рука, Харпер?
  
  Экономка подождала, пока рыдания перешли в правильное дыхание спящего, и тихонько вышла из комнаты.
  
  - Джэн, что за глупости рассказывали вы про полисменов мастеру Джорджи?
  
  - Я ничего ему не говорила.
  
  - Вы говорили... Он видел их во сне.
  
  - Мы встретили сегодня утром Тигсдаля, когда катались. Может быть, это ему и приснилось.
  
  - Не пугайте мальчика вашими глупыми рассказами до того, что с ним делаются припадки. Если это повторится еще раз... - и т. д.
  

* * *

  
  
  Шестилетний ребенок, лежа в постели, рассказывал себе сказки. Это был талант, который он только что открыл в себе и хранил в тайне. Месяц тому назад ему пришлось продолжить детский рассказ, не доконченный матерью, и он был в восторге, что рассказ, вышедший из его головы, так же интересен для него, как если бы он слушал все с начала до конца. В этом рассказе был принц, и он убивал драконов. Но так было только в ту ночь, а после того Джорджи производил себя в принцы, паши, убивал великанов и т. д. (поэтому, как видите, он не мог никому рассказывать из страха, что над ним будут смеяться), и рассказы его постепенно перенеслись в волшебную страну, где было так много приключений, что он не мог вспомнить и половины из них. Все они начинались одинаково, или, как объяснял Джорджи теням, бросаемым ночной лампой, всегда было "одно место, откуда все начиналось" - куча валежника, сложенная где-то вблизи берега. Вокруг этой кучи Джорджи видел себя бегающим наперегонки с маленькими мальчиками и девочками. Кончался бег, и корабли превращались в карточные домики с золочеными и зелеными решетками, окружавшими прекрасные сады; дома вдруг становились мягкими, и через них можно было проходить и опрокидывать их. Так поступал он, пока не вспомнил, что это только сон. Все продолжалось только несколько секунд, а потом принимало реальный вид, и, вместо того, чтобы опрокидывать дома, наполненные взрослыми (назло им), он с жалким видом сидел на высочайшем приступке у дверей и пытался придумать напев для таблицы умножения, до четырежды шесть включительно.
  
  Героиня его сказок была удивительной красоты. Она появилась из старого иллюстрированного издания сказок Гримма (в настоящее время уже распроданного), так как она всегда восхищалась храбростью Джорджи, когда он имел дело с драконами и буйволами, то он дал ей два прекраснейших имени, когда-либо слышанных им, - Анни и Луиза, произносившихся "Аннилуиза". Когда сны брали верх над рассказами, она превращалась в одну из маленьких девочек, бегавших вокруг кучи валежника, сохраняя свой титул и корону. Она видела, как один раз Джорджи тонул в волшебном море (это было на другой день после того, как нянька взяла его купаться в настоящем море), и он сказал: "Бедная Аннилуиза, теперь ей будет жаль меня". Но Аннилуиза, медленно идя по берегу, крикнула: "Ха! Ха! - смеясь, сказала утка", - что для бодрствующего ума, казалось бы, не имело никакого отношения к делу. Это сразу утешило Джорджи и должно было представлять собой нечто вроде заговора, потому что дно моря поднялось, и он вышел оттуда с двенадцатидюймовым цветочным горшком на каждой ноге. Так как в действительной жизни ему было строго запрещено возиться с цветочными горшками, то он чувствовал себя торжествующим грешником.
  

* * *

  
  
  Решения взрослых, которые Джорджи презирал, но на понимание которых не претендовал, перенесли его мир, когда ему исполнилось семь лет, в место, называвшееся Оксфорд. Тут были громадные здания, окруженные обширными лугами, с улицами бесконечной длины и, главное, там был "the buttery". ["The buttery" - студенческий буфет. "Butter" - масло, вот почему Джорджи и считает его масляным, жирным.] Джорджи до смерти хотелось побывать там, потому что он думал, что это место жирное, а следовательно - восхитительное. Он убедился, насколько правильны были его предположения, когда нянька провела его под каменную арку к какому-то страшно толстому человеку, который спросил его, не хочет ли он хлеба с сыром. Джорджи привык есть все что угодно, поэтому он взял предложенное и выпил бы и какой-то темной жидкости, которую ему предлагали, но нянька увела его на вечернее представление пьесы под названием "Дух Пеппера". Представление было поразительное. У людей слетали головы и летали по всей сцене, скелеты танцевали, а сам мистер Пеппер, без сомнения, человек наихудшего сорта, размахивал руками, громко завывал и низким басом (Джорджи никогда не слыхал поющего человека) рассказывал о своих невыразимых горестях. Сидевший позади взрослый пробовал объяснить ему, что это иллюзия, производимая зеркалами, и что бояться нечего. Джорджи не знал, что такое иллюзия, но знал, что зеркало - это стекло с ручкой из слоновой кости, в которое смотрятся, и лежит оно на туалетном столике его матери. Поэтому "взрослый" говорил просто так, по несносной привычке взрослых, и Джорджи стал отыскивать себе развлечение в промежутках между сценами. Рядом с ним сидела девочка вся в черном, с волосами, зачесанными назад, совершенно как у девочки в книге под названием "Алиса в стране чудес", которую ему подарили в день его рождения. Девочка взглянула на Джорджи, а Джорджи на нее. По-видимому, дальнейшего представления друг другу не требовалось.
  
  - Я порезал себе большой палец, - сказал он. Это было первое дело его первого настоящего ножа - большой треугольный порез, - и он считал это чрезвычайно ценным приобретением.
  
  - Мне так жаль тебя, - шепелявя, проговорила она. - Дай мне посмотреть, пожалуйста.
  
  - На нем пластыри, а внизу видно мясо, - ответил Джорджи, соглашаясь на ее просьбу.
  
  - Тебе не больно? - Ее серые глаза были полны сострадания и интереса.
  
  - Ужасно. Может быть, у меня даже будет припадок.
  
  - На вид очень страшно! Мне так жаль!
  
  Она дотронулась до его руки указательным пальцем и склонила голову набок, чтобы лучше видеть.
  
  Тут нянька обернулась и дернула его со строгим видом.
  
  - Не следует говорить с чужими девочками, мистер Джорджи.
  
  - Она не чужая. Она очень милая. Она мне нравится, и я показал ей мой порез.
  
  - Что за глупости! Поменяйтесь местами со мной.
  
  Она пересадила Джорджи так, что закрыла от него девочку, а взрослый позади него возобновил свои бесплодные объяснения.
  
  - Я, право, не боюсь, - сказал мальчик, вертясь в отчаянии, - но отчего вы не спите после полудня, как Провостофориель?
  
  Джорджи однажды представили взрослому, носившему это имя, который спал в его присутствии, нисколько не стесняясь. Джорджи узнал тогда, что это самый важный из взрослых людей в Оксфорде; [The provost - городской голова.] поэтому-то он постарался теперь позолотить свое замечание лестью. Взрослому это, по-видимому, не понравилось, но он замолчал. И Джорджи откинулся на своем месте в безмолвном восторге. Мистер Пеппер снова цел, и его низкий, звучный голос, красный огонь и туманная, развевающаяся одежда, казалось, сливались с маленькой девочкой, которая так сочувственно отнеслась к его порезу. Когда представление окончилось, она кивнула Джорджи, и Джорджи кивнул в ответ ей. До тех пор как лечь в постель он говорил только самое необходимое, а сам все размышлял о новых оттенках цветов, звуках, свете, музыке и о разных вещах, сообразно своему пониманию; глубокий, полный отчаяния голос мистера Пеппера смешивался с шепелявым голосом девочки. В эту ночь он сочинил новый рассказ, из которого бесстыдно удалил принцессу из сказок Гримма, с черными волосами и золотой короной на голове, и поставил на ее место другую Аннилуизу. Поэтому вполне естественно, что, когда он пришел к куче валежника, он нашел ее ожидающей его, с волосами, зачесанными назад, еще более похожую на Алису из "Страны чудес", - и начались бега и приключения.
  

* * *

  
  
  Десять лет, проводимых в английской общественной школе, не содействуют развитию мечтательности. Джорджи вырос, стал шире в плечах и приобрел еще некоторые особенности, благодаря системе игр в крикет, футбол и другим видам спорта, практиковавшимся дней четыре-пять в неделю. Он стал фагом [Fag - прозвище, даваемое в английских школах младшим ученикам, исполняющим обязанности слуг у старших.] третьего низшего класса, со смятым воротником и покрытой пылью шляпой. Пройдя затем через низшие ступени, он достиг полного расцвета, как старшина школы и капитан во всех играх. Он стал главой одного из домов, где помещались школьники. Тут он со своими лейтенантами поддерживал дисциплину и приличия среди семидесяти мальчиков от двенадцати до семнадцати лет. Он являлся обычно посредником в спорах, возникающих среди обидчивого шестого класса, и близким другом и союзником самого директора. Когда он выходил вперед, в черной фуфайк

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 400 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа