Главная » Книги

Аверченко Аркадий Тимофеевич - Дюжина ножей в спину революции

Аверченко Аркадий Тимофеевич - Дюжина ножей в спину революции


1 2 3


Аркадий Аверченко

  

Дюжина ножей в спину революции

  
  

СОДЕРЖАНИЕ

  
   Предисловие
   Фокус Великого кино
   Поэма о голодном человеке
   Трава, примятая сапогом
   Чертово колесо
   Черты из жизни рабочего Пантелея Грымзина
   Новая русская сказка
   Короли у себя дома
   Усадьба и городская квартира
   Хлебушко
   Эволюция русской книги
   Русский в Европах
   Осколки разбитого вдребезги
  

Предисловие

  
   Может быть, прочтя заглавие этой книги, какой-нибудь сердобольный читатель, не разобрав дела, сразу и раскудахчется, как курица:
   - Ах, ах! Какой бессердечный, жестоковыйный молодой человек - этот Аркадий Аверченко!! Взял да и воткнул в спину революции ножик, да и не один, а целых двенадцать!
   Поступок - что и говорить - жестокий, но давайте любовно и вдумчиво разберемся в нем.
   Прежде всего, спросим себя, положив руку на сердце:
   - Да есть ли у нас сейчас революция?..
   Разве та гниль, глупость, дрянь, копоть и мрак, что происходит сейчас,- разве это революция? Революция - сверкающая прекрасная молния, революция - божественно красивое лицо, озаренное гневом Рока, революция - ослепительно яркая ракета, взлетевшая радугой среди сырого мрака!..
   Похоже на эти сверкающие образы то, что сейчас происходит?..
   Скажу в защиту революции более того - рождение революции прекрасно, как появление на свет ребенка, его первая бессмысленная улыбка, его первые невнятные слова, трогательно умилительные, когда они произносятся с трудом лепечущим, неуверенным в себе розовым язычком...
   Но когда ребенку уже четвертый год, а он торчит в той же колыбельке, когда он четвертый год сосет свою всунутую с самого начала в рот ножку, превратившуюся уже в лапу довольно порядочного размера, когда он четвертый год лепечет те же невнятные, невразумительные слова, вроде: "совнархоз", "уеземельком", "совбур" и "реввоенком" - так это уже не умилительный, ласкающий глаз младенец, а, простите меня, довольно порядочный детина, впавший в тихий идиотизм.
   Очень часто, впрочем, этот тихий идиотизм переходит в буйный, и тогда с детиной никакого сладу нет!
   Не смешно, а трогательно, когда крохотный младенчик протягивает к огню розовые пальчики, похожие на бутылочки, и лепечет непослушным языком: - Жижа, жижа!.. Дядя, дай жижу...
   Но когда в темном переулке встречается лохматый парень с лицом убийцы и, протягивая корявую лапу, бормочет: "А ну, дай, дядя, жижи, прикурить цигарки или скидывай пальто",- простите меня, но умиляться при виде этого младенца я не могу!
   Не будем обманывать и себя и других; революция уже кончилась, и кончилась она давно!
   Начало ее - светлое, очищающее пламя, средина - зловонный дым и копоть, конец - холодные обгорелые головешки.
   Разве мы сейчас не бродим среди давно потухших головешек - без крова и пищи, с глухой досадой и пустотой в душе.
   Нужна была России революция?
   Конечно, нужна.
   Что такое революция? Это - переворот и избавление.
   Но когда избавитель перевернуть - перевернул, избавить - избавил, а потом и сам так плотно уселся на ваш загорбок, что снова и еще хуже задыхаетесь вы в предсмертной тоске и судороге голода и собачьего существования, когда и конца-краю не видно этому сиденью на вашем загорбке, то тогда черт с ним и с избавителем этим! Я сам, да, думаю, и вы тоже, если вы не дураки,- готовы ему не только дюжину, а даже целый гросс1 "ножей в спину".
   Правда, сейчас еще есть много людей, которые, подобно плохо выученным попугаям, бормочут только одну фразу:
   - Товарищи, защищайте революцию!
   Позвольте, да вы ведь сами раньше говорили, что революция- это молния, это гром стихийного Божьего гнева... Как же можно защищать молнию?
   Представьте себе человека, который стоял бы посреди омраченного громовыми тучами поля и, растопырив руки, вопил бы:
   - Товарищи! Защищайте молнию! Не допускайте, чтобы молния погасла от рук буржуев и контрреволюционеров!!
   Вот что говорит мой собрат по перу, знаменитый русский поэт и гражданин К. Бальмонт, мужественно боровшийся в прежнее время, как и я, против уродливостей минувшего царизма.
   Вот его буквальные слова о сущности революции и защите ее:
   "Революция хороша, когда она сбрасывает гнев. Но не революциями, а эволюцией жив мир. Стройность, порядок - вот что нужно нам, как дыхание, как пища. Внутренняя и внешняя дисциплина и сознание, что единственное понятие, которое сейчас нужно защищать всеми силами, это понятие Родины, которая выше всяких личностей и классов и всяких отдельных задач,- понятие настолько высокое и всеобъемлющее, что в нем тонет все, и нет разнствующих в нем, а только сочувствующие и слитно работающие - купец и крестьянин, рабочий и поэт, солдат и генерал".
   "Когда революция переходит в сатанинский вихрь разрушения - тогда правда становится безгласной или превращается в ложь. Толпами овладевает стихийное безумие, подражательное сумасшествие, все слова утрачивают свое содержание и свою убедительность. Если такая беда овладевает народом, он неизбежно возвращается к притче о бесах, вошедших в стадо свиней"2...
   "Революция есть гроза. Гроза кончается быстро и освежает воздух, и ярче тогда жизнь, красивее цветут цветы. Но жизни нет там, где грозы происходят беспрерывно. А кто умышленно хочет длить грозу, тот явный враг строительства и благой жизни. И выражение "защищать революцию", должен сказать, мне кажется бессмысленным и жалким. Настоящая гроза не нуждается в защите и подпорках. Уж какая же это гроза, если ее, как старушку, нужно закутывать в ватное одеяло".
   Вот как говорит К. Бальмонт... И в одном только он ошибается - сравнивая нашу "выросшую из пеленок" революцию с беспомощной старушкой, которую нужно кутать в ватное одеяло.
   Не старушка это,- хорошо бы, коли старушка,- а полупьяный детина с большой дороги, и не вы его будете кутать, а он сам себя закутает вашим же, стащенным с ваших плеч, пальто.
   Да еще и ножиком ткнет в бок.
   Так такого-то грабителя и разорителя беречь? Защищать?
   Да ему не дюжину ношей в спину, а сотню - в дикобраза его превратить, чтобы этот пьяный, ленивый сутенер, вцепившийся в наш загорбок, не мешал нам строить Новую великую Свободную Россию!
   Правильно я говорю, друзья-читатели? А?
   И если каждый из вас не бестолковый дурак или не мошенник, которому выгодна вся эта разруха, вся эта "защита революции",- то всяк из вас отдельно и все вместе должны мне грянуть в ответ:
   - Правильно!!!

Аркадий Аверченко

  

Фокус великого кино

  
   Отдохнем от жизни.
   Помечтаем. Хотите?
   Садитесь, пожалуйста, в это мягкое кожаное кресло, в котором тонешь чуть не с головой. Я подброшу в камин угля, а вы закурите эту сигару. Недурной "Боливар", не правда ли? Я люблю, когда в полумраке кабинета, как тигровый глаз, светится огонек сигары. Ну, наполним еще раз наши рюмки темно-золотистым хересом - на бутылочке-то пыли сколько наросло - вековая пыль, благородная,- а теперь слушайте...
  

* * *

  
   Однажды в кинематографе я видел удивительную картину:
   Море. Берег. Высокая этакая отвесная скала, саженей в десять. Вдруг у скалы закипела вода, вынырнула человеческая голова, и вот человек, как гигантский, оттолкнувшийся от земли мяч, взлетел на десять саженей кверху, стал на площадку скалы - совершенно сухой и сотворил крестное знамение так: сначала пальцы его коснулись левого плеча, потом правого, потом груди и, наконец, лба.
   Он быстро оделся и пошел прочь от моря, задом наперед, пятясь, как рак. Взмахнул рукой, и окурок папиросы, валявшийся на дороге, подскочил и влез ему в пальцы. Человек стал курить, втягивая в себя дым, рождающийся в воздухе. По мере курения, папироса делалась все больше и больше и, наконец, стала совсем свежей, только что закуренной. Человек приложил к ней спичку, вскочившую ему в руку с земли, вынул коробку спичек, чиркнул загоревшуюся спичку о коробку, отчего спичка погасла, вложил спичку в коробку; папиросу, торчащую во рту, сунул обратно в портсигар, нагнулся - а плевок с земли вскочил ему прямо в рот. И пошел он дальше также задом наперед, пятясь, как рак. Дома сел перед пустой тарелкой и стаканом, вылил изо рта в стакан несколько глотков красного вина и принялся вилкой таскать изо рта куски цыпленка, кладя их обратно на тарелку, где они под ножом срастались в одно целое. Когда цыпленок вышел целиком из его горла, подошел лакей и, взяв тарелку, понес этого цыпленка на кухню - жарить... Повар положил его на сковородку, потом снял сырого, утыкал перьями, поводил ножом по его горлу, отчего цыпленок ожил и потом весело побежал по двору.
  

* * *

  
   Не правда ли, вам понятно, в чем тут дело: это обыкновенная фильма, изображающая обыкновенные человеческие поступки, но пущенные в обратную сторону.
   Ах, если бы наша жизнь была похожа на послушную кинематографическую ленту!..
   Повернул ручку назад - и пошло-поехало...
   Передо мной - бумага, покрытая ровными строками этого фельетона. Вдруг - перо пошло в обратную сторону - будто соскабливая написанное, и когда передо мной - чистая бумага, я беру шляпу, палку и, пятясь, выхожу на улицу...
   Шуршит лента, разматываясь в обратную сторону.
   Вот сентябрь позапрошлого года. Я сажусь в вагон, поезд дает задний ход и мчится в Петербург.
   В Петербурге чудеса: с Невского уходят, забирая свои товары - селедочницы, огуречницы, яблочницы и невоюющие солдаты, торгующие папиросами... Большевистские декреты, как шелуха, облетают со стен, и снова стены домов чисты и нарядны. Вот во весь опор примчался на автомобиле задним ходом Александр Федорович Керенский. Вернулся?!
   Крути, Митька, живей!
   Въехал он в Зимний дворец, а там, глядишь, все новое и новое мелькание ленты: Ленин и Троцкий с компанией вышли, пятясь, из особняка Кшесинской, поехали задом наперед на вокзал, сели в распломбированный вагон, тут же его запломбировали и - укатила вся компания задним ходом в Германию.
   А вот совсем приятное зрелище: Керенский задом наперед вылетает из Зимнего дворца - давно пора,- вскакивает на стол и напыщенно говорит рабочим: "Товарищи! Если я вас покину - вы можете убить меня своими руками! До самой смерти я с вами".
   Соврал, каналья. Как иногда полезно пустить ленту в обратную сторону!
   Быстро промелькнула февральская революция. Забавно видеть, как пулеметные пули вылетали из тел лежащих людей, как влетали они обратно в дуло пулеметов, как вскакивали мертвые и бежали задом наперед, размахивая руками.
   Крути, Митька, крути!
   Вылетел из царского дворца Распутин и покатил к себе в Тюмень3. Лента-то ведь обратная.
   Жизнь все дешевле и дешевле... На рынках масса хлеба, мяса и всякого съестного дрязгу.
   А вот и ужасная война тает, как кусок снега на раскаленной плите; мертвые встают из земли и мирно уносятся на носилках обратно в свои части. Мобилизация быстро превращается в демобилизацию, и вот уже Вильгельм Гогенцоллерн4 стоит на балконе перед своим народом, но его ужасные слова, слова паука-кровопийцы об объявлении войны, не вылетают из уст, а, наоборот, глотает он их, ловя губами в воздухе. Ах, чтоб ты ими подавился!..
   Митька, крути, крути, голубчик!
   Быстро мелькают поочередно четвертая дума, третья, вторая, первая, и вот уже на экране четко вырисовываются жуткие подробности октябрьских погромов.
   Но, однако, тут это не страшно. Громилы выдергивают свои ножи из груди убитых, те шевелятся, встают и убегают, летающий в воздухе пух аккуратно сам слетается в еврейские перины, и все принимает прежний вид.
   А что это за ликующая толпа, что за тысячи шапок, летящих кверху, что это за счастливые лица, по которым текут слезы умиления?!
   Почему незнакомые люди целуются, черт возьми!
   Ах, это Манифест 17 октября, данный Николаем II свободной России...
   Да ведь это, кажется, был самый счастливый момент во всей нашей жизни!
   Митька! замри!! Останови, черт, ленту, не крути дальше! Руки поломаю!..
   Пусть замрет. Пусть застынет.
   - Газетчик! Сколько за газету? Пятачок?
   - Извозчик! Полтинник: на Конюшенную, к "Медведю". Пошел живей, гривенник прибавлю. Здравствуйте! Дайте обед, рюмку коньяку и бутылку шампанского. Ну, как не выпить на радостях...
   С Манифестом вас! Сколько с меня за все? Четырнадцать с полтиной? А почему это у вас шампанское десять целковых за бутылку, когда в "Вене" - восемь? Разве можно так бессовестно грабить публику?
   Митька, не крути дальше! Замри. Хотя бы потому остановись, что мы себя видим на пятнадцать лет моложе, почти юношами. Ах, сколько было надежд, и как мы любили, и как нас любили. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Отчего же вы не пьете ваш херес! Камин погас, и я не вижу в серой мгле - почему так странно трясутся ваши плечи: смеетесь вы или плачете?
  

Поэма о голодном человеке

  
   Сейчас в первый раз я горько пожалел, почему мама в свое время не отдала меня в композиторы.
   То, о чем я хочу сейчас написать, ужасно трудно выразить в словах... Так и подмывает сесть за рояль, с треском опустить руки на клавиши - и все, все как есть, перелить в причудливую вереницу звуков, грозных, тоскующих, жалобных, тихо-стонущих и бурно-проклинающих.
   Но немы и бессильны мои негибкие пальцы, но долго еще будет молчать хладнокровный, неразбуженный рояль, и закрыт для меня пышный вход в красочный мир звуков...
   И приходится писать мне элегии и ноктюрны привычной рукой - не на пяти, а на одной линейке,- быстро и привычно вытягивая строку за строкой, перелистывая страницу за страницей. О, богатые возможности, дивные достижения таятся в слове, но не тогда, когда душа морщится от реального прозаического трезвого слова,- когда душа требует звука, бурного, бешеного движения обезумевшей руки по клавишам...
   Вот моя симфония - слабая, бледная в слове...
  

* * *

  
   Когда тусклые серо-розовые сумерки спустятся над слабым, голодным, устало смежившим свои померкшие, свои сверкающие прежде очи - Петербургом, когда одичавшее население расползается по угрюмым берлогам коротать еще одну из тысячи и одной голодной ночи, когда все стихнет, кроме комиссарских автомобилей, бодро шныряющих, проворно, как острое шило, вонзающихся в темные безглазые русла улиц,- тогда в одной из квартир Литейного проспекта собираются несколько серых бесшумных фигур и, пожав друг другу дрожащие руки, усаживаются вокруг стола пустого, освещенного гнусным воровским светом сального огарка.
   Некоторое время молчат, задыхающиеся, усталые от целого ряда гигантских усилий: надо было подняться по лестнице на второй этаж, пожать друг другу руки и придвинуть к столу стул - это такой нестерпимый труд!..
   Из разбитого окна дует... но заткнуть зияющее отверстие подушкой уж никто не может - предыдущая физическая работа истощила организм на целый час.
   Можно только сидеть вокруг стола, оплывшей свечи и журчать тихим, тихим шепотом...
   Переглянулись.
   - Начнем, что ли? Сегодня чья очередь?
   - Моя.
   - Ничего подобного. Ваша позавчера была. Еще вы рассказывали о макаронах с рубленой говядиной.
   - О макаронах Илья Петрович рассказывал. Мой доклад был о панированной телячьей котлете с цветной капустой. В пятницу.
   - Тогда ваша очередь. Начинайте. Внимание, господа! Серая фигура наклонилась над столом еще ниже, отчего
   черная огромная тень на стене переломилась и заколебалась. Язык быстро, привычно пробежал по запекшимся губам, и тихий хриплый голос нарушил могильное молчание комнаты.
   - Пять лет тому назад - как сейчас помню - заказал я у "Альбера" навагу, фрит и бифштекс по-гамбургски. Наваги было 4 штуки,- крупная, зажаренная в сухариках, на масле, господа! Понимаете, на сливочном масле, господа. На масле! С одной стороны лежал пышный ворох поджаренной на фритюре петрушки, с другой - половина лимона. Знаете, этакий лимон ярко-желтого цвета и в разрезе посветлее, кисленький такой разрез... Только взять его в руку и подавить над рыбиной... Но я делал так: сначала брал вилку, кусочек хлебца (был черный, был белый честное слово) и ловко отделял мясистые бока наваги от косточки...
   - У наваги только одна косточка, посредине, треугольная,- перебил, еле дыша, сосед.
   - Тсс! Не мешайте. Ну, ну?
   - Отделив куски наваги, причем, знаете ли, кожица была поджарена, хрупкая этакая и вся в сухарях... в сухарях,- я наливал рюмку водки и только тогда выдавливал тонкую струю лимонного сока на кусок рыбы... И я сверху прикладывал немного петрушки - о, для аромата только, исключительно для аромата,- выпивал рюмку и сразу кусок этой рыбки - гам! А булка-то, знаете, мягкая, французская этакая, и ешь ее, ешь, пышную, с этой рыбкой. А четвертую рыбку я даже не доел, хе-хе!
   - Не доели?!!
   - Не смотрите на меня так, господа. Ведь впереди был бифштекс по-гамбургски - не забывайте этого. Знаете, что такое - по-гамбургски?
   - Это не яичница ли сверху положена?
   - Именно!! Из одного яйца. Просто так, для вкуса. Бифштекс был рыхлый, сочный, но вместе с тем упругий и с одного боку побольше поджаренный, а с другого - поменьше. Помните, конечно, как пахло жареное мясо, вырезка - помните? А подливки было много, очень много, густая такая, и я любил, отломив корочку белого хлебца, обмакнуть ее в подливочку и с кусочком нежного мясца - гам!
   - Неужели, жареного картофеля не было? - простонал кто-то, схватясь за голову, на дальнем конце стола.
   - В том-то и дело, что был! Но мы, конечно, еще не дошли до картофеля. Был также наструганный хрен, были капорцы - остренькие, остренькие, а с другого конца чуть не половину соусника занимал нарезанный этакими ромбиками жареный картофель. И черт его знает, почему Он так пропитывается этой говяжьей подливкой. С одного бока кусочки пропитаны, а с другого совершенно сухие и даже похрустывают на зубах. Отрежешь, бывало, кусочек мясца, обмакнешь хлеб в подливку, да зацепив все это вилкой, вкупе с кусочком яичницы, картошечкой и кружочком малосольного огурца...
   Сосед издал полузаглушенный рев, вскочил, схватил рассказчика за шиворот и, тряся его слабыми руками, закричал:
   - Пива! Неужели, ты не запивал этого бифштекса с картофелем -крепким пенистым пивом!
   Вскочил в экстазе и рассказчик.
   - Обязательно! Большая тяжелая кружка пива, белая пена наверху, такая густая, что на усах остается. Проглотишь кусочек бифштекса с картофелем, да потом как вопьешься в кружку...
   Кто-то в углу тихо заплакал:
   - Не пивом! не пивом нужно было запивать, а красным винцом, подогретым! Было там такое бургундское, по три с полтиной бутылка... Нальешь в стопочку, поглядишь на свет - рубин, совершенный рубин...
   Бешеный удар кулаком прервал сразу весь этот плывший над столом сладострастный шепот.
   - Господа! Во что мы превратились - позор! Как мы низко пали! Вы! Разве вы мужчины? Вы сладострастные старики Карамазовы! Источая слюну, вы смакуете целыми ночами то, что у вас отняла кучка убийц и мерзавцев! У нас отнято то, на что самый последний человек имеет право - право еды, право набить желудок пищей по своему неприхотливому выбору - почему же вы терпите? Вы имеете в день хвост ржавой селедки и 2 лота хлеба, похожего на грязь,- вас таких много, сотни тысяч! Идите же все, все идите на улицу, высыпайте голодными отчаянными толпами, ползите, как миллионы саранчи, которая поезд останавливает своим количеством, идите, навалитесь на эту кучку творцов голода и смерти, перегрызите им горло, затопчите их в землю, и у вас будет хлеб, мясо и жареный картофель!!
   - Да! Поджаренный в масле! Пахнущий! Ура! Пойдем! Затопчем! Перегрызем горло! Нас много! Ха-ха-ха! Я поймаю Троцкого, повалю его на землю и проткну пальцем глаз! Я буду моими истоптанными каблуками ходить по его лицу! Ножичком отрежу ему ухо и засуну ему в рот - пусть ест!!
   - Бежим же, господа. Все на улицу, все голодные!
   При свете подлого сального огарка глаза в черных впадинах сверкали, как уголья... Раздался стук отодвигаемых стульев и топот ног по комнате.
   И все побежали... Бежали они очень долго и пробежали очень много: самый быстрый и сильный добежал до передней, другие свалились - кто на пороге гостиной, кто у стола столовой.
   Десятки верст пробежали они своими окостеневшими негнущимися ногами... Лежали, обессиленные, с полузакрытыми глазами, кто в передней, кто в столовой - она сделали, что могли, они ведь хотели.
   Но гигантское усилие истощилось, и тут же все погасли, как растащенный по поленьям сырой костер.
   А рассказчик, лежа около соседа, подполз к его уху и шепнул:
   - А знаешь, если бы Троцкий дал мне кусочек жареного поросенка с кашей - такой, знаешь, маленький кусочек,- я бы не отрезывал Троцкому уха, не топтал бы его ногами! Я бы простил ему...
   - Нет,- шепнул сосед,- не поросенок, а знаешь что?.. Кусочек пулярки, такой, чтобы белое мясо легко отделялось от нежной косточки... И к ней вареный рис с белым кисленьким соусом...
   Другие лежащие, услышав шепот этот, поднимали жадные головы и постепенно сползались в кучу, как змеи от звуков тростниковой дудки...
   Жадно слушали.
  

* * *

  
   Тысяча первая голодная ночь уходила... Ковыляя, шествовало на смену тысяча первое голодное утро.
  
  

Трава, примятая сапогом

  
   - Как ты думаешь, сколько мне лет? - спросила небольшая девочка, перепрыгивая с одной ноги на другую, потряхивая темными кудрями и поглядывая на меня сбоку большим серым глазом...
   - Тебе-то? А так я думаю, что тебе лет пятьдесят.
   - Нет, серьезно. Ну, пожалуйста, скажи.
   - Тебе-то? Лет восемь, что ли?
   - Что ты! Гораздо больше: восемь с половиной.
   - Ну?! Порядочно. Как говорится: старость не радость. Небось, и женишка уже припасла?
   - Куда там! (Глубокая поперечная морщина сразу выползла откуда-то на ее безмятежный лоб.) Разве теперь можно обзаводиться семьей? Все так дорого.
   - Господи Боже ты мой, какие солидные разговоры дошли!.. Как здоровье твоей многоуважаемой куклы?
   - Покашливает. Я вчера с ней долго сидела у реки. Кстати, хочешь, на речку пойдем, посидим. Там хорошо: птички поют. Я вчера очень комичную козявку поймала.
   - Поцелуй ее от меня в лапку. Но как же мы пойдем на реку: ведь в той стороне, за рекой, стреляют.
   - Неужели ты боишься? Вот еще глупый. Ведь снаряды не долетают сюда, это ведь далеко. А я тебе зато расскажу стих. Пойдем?
   -- Ну, раз стих - это дело десятое. Тогда не лень и пойти.- По дороге, ведя меня за руку, она сообщила:
   - Знаешь, меня ночью комар как укусит, за ногу.
   - Слушаю-с. Если я его встречу, я ему дам по морде.
   - Знаешь, ты ужасно комичный.
   - Еще бы. На том стоим.
   На берегу реки мы преуютно уселись на камушке под развесистым деревцом. Она прижалась к моему плечу, прислушалась к отдаленным выстрелам, и снова та же морщинка озабоченности и вопроса, как гнусный червяк, всползла на чистый лоб.
   Она потерлась порозовевшей от ходьбы щечкой о шершавую материю моего пиджака и, глядя остановившимися глазами на невозмутимую гладь реки, спросила:
   - Скажи, неужели Ватикан никак не реагирует на эксцессы большевиков?..
   Я испуганно отодвинулся от нее и поглядел на этот розовый ротик с будто чуть-чуть припухшей верхней губкой, посмотрел на этот ротик, откуда только что спокойно вылетела эта чудовищная по своей деловитости фраза, и переспросил:
   - Чего, чего?
   Она повторила.
   Я тихо обнял ее за плечи, поцеловал в голову и прошептал на ухо:
   - Не надо, голубчик, об этом говорить, хорошо? Скажи лучше стихи, что обещала.
   - Ах, стихи! Я и забыла. О Максе.
  
   Максик вечно ноет,
   Максик рук не моет,
   У грязнухи Макса
   Руки, точно вакса.
   Волосы, как швабра,
   Чешет их не храбро...
  
   - Правда, комичные стишке? Я их в старом "Задушевном слове" 6 прочитала.
   - Здорово сработано. Ты их маме-то читала?
   - Ну, знаешь, маме не до того. Прихварывает все.
   - Что ж с ней такое?
   - Малокровие. Ты знаешь, она целый год при большевиках в Петербурге прожила. Вот и получила. Жиров не было, потом эти... азотистые вещества тоже в организм не... этого... не входили. Ну, одним словом,- коммунистический рай.
   - Бедный ты ребенок,- уныло прошептал я, приглаживая ей волосы.
   - Еще бы же не бедный. Когда бежали из Петербурга, я в вагоне кроватку куклиную потеряла, да медведь пищать перестал. Не знаешь, отчего это он мог перестать пищать?
   - Очевидно, азотистых веществ ему не хватило. Или просто саботаж.
   - Ну, ты прямо-таки прекомичный! На мою резиновую собачку похож. А ты можешь нижней губой до носа достать?
   - Где там! Всю жизнь мечтал об этом - не удается.
   -- А знаешь, у меня одна знакомая девочка достает; очень комично.
   С противоположного берега дунуло ветерком, и стрельба сразу сделалась слышней.
   - Вишь ты, как пулеметы работают,- сказал я, прислушиваясь.
   - Что ты, братец,- какой же это пулемет? Пулемет чаще тарахтит. Знаешь, совсем как швейная машина щелкает. А это просто пачками стреляют. Вишь ты: очередями жарят.
   Ба-бах!
   - Ого,- вздрогнул я,- шрапнелью ахнули. Ее серый лукавый глаз глянул на меня с откровенным сожалением:
   - Знаешь, если ты не понимаешь - так уж молчи. Какая же это шрапнель? Обыкновенную трехдюймовку со шрапнелью спутал. Ты знаешь, между прочим, шрапнель, когда летит, так как-то особенно шуршит. А бризантный снаряд воет, как собака. Очень комичный.
   - Послушай, клоп,- воскликнул я, с суеверным страхом оглядывая ее розовые пухлые щечки, вздернутый носик и крохотные ручонки, которыми она в этот момент заботливо подтягивала спустившиеся к башмачкам носочки.- Откуда ты все это знаешь?!
   - Вот комичный вопрос, ей-Богу! Поживи с мое - не то еще узнаешь.
   А когда мы возвращались домой, она, забыв уже о "реагировании Ватикана" и "бризантных снарядах", щебетала, как воробей, задрав кверху задорный носик:
   - Ты знаешь, какого мне достань котеночка? Чтоб у него был розовенький носик и черные глазки. Я ему голубенькую ленточку с малюсеньким таким золотым бубенчиком привяжу, у меня есть. Я люблю маленьких котенков. Что же я, дура! Я и забыла, что мой бубенчик был с маминым золотом в сейфе, и коммунисты его по мандату комфина реквизировали!
  

* * *

  
   По зеленой молодой травке ходят хамы в огромных тяжелых сапожищах, подбитых гвоздями.
   Пройдут по ней, примнут ее.
   Прошли - полежал, полежал примятый, полураздавленный стебелек, пригрел его луч солнца, и опять он приподнялся и под теплым дыханием дружеского ветерка шелестит о своем, о малом, о вечном.
  
  

Чертово колесо

  

I

  
   - Усаживайся, не бойся. Тут очень весело.
   - Чем же весело?
   - Ощущение веселое.
   - Да чем же веселое?
   - А вот как закрутится колесо, да как дернет тебя с колеса, да как швырнет о барьер, так глаза в лоб выскочут! Очень смешно.
   Это - разговор на "чертовом колесе"... Несколько лет тому назад компания ловких предпринимателей устроила в Петербурге "Луна-Парк".
   Я любил хаживать туда по причине несколько пикантной; в "Луна-Парке" я находил для своей коллекции дураков такие чудесные махровые экземпляры и в таком изобилии, как нигде в другом месте.
   Вообще. "Луна-Парк" - это рай для дураков: все сделано для того, чтобы дураку было весело...
   Подойдет он к выпуклому зеркалу, увидит трехаршинные ноги, будто выходящие прямо из груди, увидит вытянутое в аршин лицо - и засмеется дурак, как ребенок; сядет в "веселую бочку", да как столкнут его вниз, да как почнет бочка стукаться боками о вертикально воткнутые по дороге бревна, да как станет дурака трясти, как дробинку в детской погремушке, круша ребра и ушибая ноги,- тут-то и поймет дурак, что есть еще беззаботное веселье на свете; и к "веселой кухне" подойдет дурак, и тут он увидит, что это настоящая его, дуракова, тихая пристань. Впрочем, она не особенно тихая, эта пристань. Потому что "веселая кухня" заключалась в том, что на расстоянии нескольких аршин от барьера на полках были расставлены бракованные тарелки, блюда, бутылки и стаканы, в которые дурак имеет право метать деревянными шарами, купив это завидное право и привилегию за рубль серебра. И прибыли-то дураку никакой не было - ни приза за разбитие тарелок ему не давали, ни одобрения зрителей он не получал, потому что раскокать блюдо на трехаршинном расстоянии было легче легкого,- а вот поди ж ты - излюбленное это было дурацкое удовольствие - сокрушать десятки тарелок и бутылок... А из "веселой кухни", разгорячив свою пылкую кровь,- направлялся дурак для охлаждения прямехонько в "таинственный замок"... Это было помещение, входя в которое вы должны были приготовиться ко всему: бредете ли вы по абсолютно темным узким коридорам, а вам тут и привидения, натертые фосфором, являются, и задушает вас невидимая рука, и скатываетесь вы по какой-то трубе вниз на какие-то мягкие мешки, а главное, когда вы, радостный, выходите наконец в залитый светом воздушный мостик, открытый глазам толпящейся внизу публике,- снизу дунет на вас таким ураганным ветром, что, если вы мужчина, пальто ваше взвивается выше к голове, как два крыла, шляпа бешено взлетает кверху, а если вы дама, то вся гривуазно настроенная публика ознакомится не только с цветом ваших подвязок, но и со многим другим, чему место не в политическом фельетоне, а на самой лучшей, крепкой, круто замешенной эротической странице специалиста по этим делам, Михаилы Арцыбашева8.
   Вот что такое "Луна-Парк" - рай для дураков, ад для среднего, случайно забредшего туда человека, и - широкое необозримое поле научных наблюдений для вдумчивого человека, изучающего русского дурака в его нормальной, привычной и самой удобной обстановке.
  

II

  
   Приглядываюсь я к русской революции, приглядываюсь и - ой, как много разительно схожего в ней с "Луна-Парком" - даже жутко от целого ряда поразительно точных аналогий...
   Все новое, революционное, по-большевистски радикальное строительство жизни, все разрушение старого, якобы отжившего,- ведь это же "веселая кухня"! Вот тебе на полках расставлен старый суд, старые финансы, церковь, искусство, пресса, театр, народное просвещение - какая пышная выставка!
   И вот подходит к барьеру дурак, выбирает из корзины в левую руку побольше деревянных шаров, берет в правую один шар, вот размахнулся - трах! Вдребезги правосудие. Трах! - в кусочки финансы.
   Бац! - и уже нет искусства, и только остается на месте какой-то жалкий покосившийся пролеткультский огрызок.
   А дурак уже разгорячился, уже пришел в азарт - благо шаров в руках много - и вот летит с полки разбитая церковь, трещит народное просвещение, гудит и стонет торговля. Любо дураку, а кругом собрались, столпились посторонние зрители - французы, англичане, немцы - и только, знай, посмеиваются над веселым дураком, а немец еще и подзуживает:
   - Ай, ловкий! Ну, и голова же! А ну, шваркни еще по университету. А долбани-ка в промышленность!..
   Горяч русский дурак - ох, как горяч... Что толку с того, что потом, когда очухается он от веселого азарта, долго и тупо будет плакать свинцовыми слезами и над разбитой церковью, и над сокрушенными вдребезги финансами, и над мертвой уже наукой, зато теперь все смотрят на дурака! Зато теперь он - центр веселого внимания, этот самый дурак, которого прежде и не замечал никто.
  

III

  
   А кто это там поехал вниз в "веселой бочке", стукаясь боками о сотни торчащих тумб, теряя шляпу, круша ребра и ломая коленные чашечки? Ба! Это русский человек с семьей путешествует в наше веселое революционное время из Чернигова в Воронеж. Бац о тумбу - из вагона ребенок вылетел, бац о другую - самого петлюровцы выбросили, трах о третью - махновцы чемодан отняли.
   А кто стоит перед кривым зеркалом и корчится не то от смеха, не то от слез, сам себя не узнавая... А это, видите, доверчивый человек подошел к непримиримой чужепартийной газете, и она его "отразила".
   А этот "таинственный замок" - где вас ведут по темным, как ночь, извилинам, где пугают вас, толкают, калечат и кажут вам разных, леденящих душу своим видом, чудовищ - не чрезвычайка ли это - самое яркое порождение Третьего Интернационала - потому что все интернационально сгруппировались там: и латыши, и русские, и евреи, и китайцы - палачи всех стран, соединяйтесь!..
  

IV

  
   Но самое замечательное, самое одуряюще схожее - это "чертово колесо"!
   Вот вам февральская революция - начало ее, когда колесо еще не закрутилось... Посредине его, в самом центре, стоит самый замечательный "дурак" современности - Александр Керенский, и кричит он зычным митинговым голосом:
   - Пожалуйте, товарищи! Делайте игру. Сейчас закрутим. Милюков!9 Садись, не бойся. Тут весело.
   - Чем же весело?
   - Ощущение веселое...
   - А вот как закрутит, да как начнет всех швырять к барьеру... Впрочем, ты садись в самый центр, около меня,- тогда удержишься... И ты, Гучков10, садись - не бойся... Славно закрутим... Ну... все сели? Давай ход! Поехала!
   Поехала.
   Несколько оборотов "чертова колеса" - и вот уже ползет, с выпученными глазами, тщетно стараясь удержаться за соседа,- Павел Милюков.
   Взззз! - свистит раскрученное колесо, быстро скользит по отполированной предыдущими "опытами" поверхности Милюков - трах - и больно стукается о барьер бедняга, вышвырнутый из центра непреодолимой центробежной силой.
   А вот и Гучков пополз вслед за ним, уцепясь за рукав Скобелева11... Отталкивает его Скобелев, но - поздно... Утеряна мертвая точка, и оба разлетаются, как пушинки от урагана.
   - А! - радостно кричит Церетели12, уцепясь за ногу Керенского.- Дэржись крепче, как я.- Самые левые и самые правые летят, а мы - центр - удэржимся...
   Куда там! Уже оторвался и скользит Церетели, за ним Чхеидзе13 - эк их куда выкинуло - к самому барьеру, "на сей погибельный Кавказ порасшвыривало".
   Радостно посмеивается Керенский, бешено вертясь в самом центре,- кажется, и конца не будет этому сладостному ощущению... Любо молодому главковерху. Но вот у ног его заклубился бесформенный комок из трех голов и шести ног, называемый в просторечии - Гоцлибердан14,- уцепился комок за Керенского, обвился вокруг его ноги, жалобно закричал главковерх, сдвинулся на вершок влево-но... для "чертова колеса" достаточно и этого!..
   Заскрипела полированная поверхность, и летит начальник, или, по-нынешнему, "комиссар чертова колеса", вверх тормашками, не только к барьеру, а даже за барьер беднягу выкинуло, и грянулся он где-то не то в Лондоне, не то в Париже.
   Расшвыряло, всех расшвыряло по барьеру "чертово колесо", и постепенно замедляется его ход, и почти останавливается оно, а тут уже - глядь! - налезла на полированный круг новая веселая компания: Троцкий, Ленин, Нахамкис15, Луначарский, и кричит новый "комиссар чертова колеса" - Троцкий:
   - К нам, товарищи! Ближе! Те дураки не удержались, но мы-то удержимся! Ходу! Крути, валяй! Поехала!!
   - Взззз!..
   А мы сейчас стоим кругом и смотрим: кто первый поползет окорачь по гладкой полированной поверхности, где не за что уцепиться, не на чем удержаться, и кого на какой барьер вышвырнет.
   - Ах, поймать бы!
  

Черты из жизни рабочего Пантелея Грымзина

  
   Ровно десять лет тому назад рабочий Пантелей Грымзин получил от своего подлого, гнусного хозяина-кровопийцы поденную плату за 9 часов работы - всего два с полтиной!!!
   - Ну, что я

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 500 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа