Главная » Книги

Вересаев Викентий Викентьевич - Два конца, Страница 4

Вересаев Викентий Викентьевич - Два конца


1 2 3 4 5 6 7 8

реть с голоду. Само по себе это бы еще не испугало Андрея Ивановича. Но как только он представил себе, в каком он тогда положении окажется дома, Андрей Иванович почувствовал, что уйти ему от Семидалова невозможно; без работы, даже без надежды получить ее, как сможет он укрощать Александру Михайловну? Тогда придется работать ей, а он... он будет жить на ее содержании? Нет, лучше что угодно, только не это!
  К трем часам Андрей Иванович воротился в мастерскую. Хозяин, видимо, поджидал его и сейчас же велел позвать к себе. Андрей Иванович, с накипавшими рыданиями обиды и злобы, вошел в контору.
  Семидалов торжественно произнес:
  - Ну, Колосов, решайте, оставаться у меня Ляхову или нет! Я сейчас узнал от него, что он помирился со своей невестой и после пасхи женится. Неужели даже ради этой радости вы не согласитесь его простить?
  Дверь открылась, и вошел Ляхов. Опустив глаза, он медленно сделал два шага к Андрею Ивановичу и тихо сказал:
  - Можете ли вы меня, Колосов, простить?
  Андрей Иванович, тяжело дыша, растерянно оглядывал Ляхова.
  - Могу ли я... простить?
  Ляхов стоял, смиренно опустив голову. Но Андрей Иванович видел, как насмешливо дрогнули его брови, - видел, что Ляхов в душе хохочет над ним и прекрасно сознает свою полнейшую безопасность. Судорога сдавила Андрею Ивановичу горло. Он несколько раз пытался заговорить, но не мог.
  - Помнишь, Вася, - наконец, сказал он, - помнишь, восемь лет назад мы с тобой однажды поссорились? После этого мы обещались, что всегда будем уступать тому, кто из нас пьянее... и никогда не тронем друг друга пальцем. Я это обещание... сдержал...
  Андрей Иванович замолчал и отвернулся, судорожно всхлипывая.
  - Какое зверство! - продолжал он, весь дрожа от рыданий. - Ты, сильный, крепкий, - ты решился бить своего больного товарища... За что?..
  Ляхов быстро заморгал глазами и потянул в себя носом.
  - Ну, Андрей... прости! - Его голос дрогнул, и губы жалко запрыгали.
  Андрей Иванович услышал, как дрогнул голос Ляхова. Счастливый жар обдал сердце. Но вдруг он вспомнил, что ведь он должен простить Ляхова, что ему другого выбора нет... Андрей Иванович стиснул зубы.
  - Ну, что же, Колосов, прощаете вы своего товарища? - спросил Семидалов. - Он вас жестоко обидел, но вы видите, как он раскаивается... Миритесь, миритесь, господа! - с улыбкою сказал он и подошел к ним. - Ну, пожмите друг другу руки в знак примирения!
  Он соединил руки Андрея Ивановича и Ляхова. Они обменялись рукопожатиями. Хозяин весело воскликнул:
  - Вот и прекрасно! За те дни, которые вы пролежали по вине Ляхова, вы получите из его заработка... Желаю вам всегда жить в дружбе. Вот Ляхов скоро женится на своей Кате, - вы у него будете на свадьбе шафером.
  - Женатые шаферами не бывают! - ответил Андрей Иванович, с ненавистью оглядел Семидалова и вышел из конторы.
  
  
  
  
   XI
  Для Андрея Ивановича начались ужасные дни. "Ты - нищий, тебя держат из милости, и ты должен все терпеть", - эта мысль грызла его днем и ночью. Его могут бить, могут обижать, - Семидалов за него не заступится; спасибо уж и на том, что позволяет оставаться в мастерской; Семидалов понимает так же хорошо, как и он сам, что уйти ему некуда.
  И Андрей Иванович продолжал ходить в мастерскую, где бок о бок с ним работал его ненаказанный обидчик. Все шло совсем по-обычному. Товарищи по-прежнему здоровались, разговаривали и пили с Ляховым, и никто даже не вспоминал о той страшной обиде, которую ни за что ни про что нанес Ляхов их больному товарищу. Андрей Иванович стал молчалив и сосредоточен; за весь день работы он иногда не перекидывался ни с кем ни словом. Ляхов пытался с ним заговорить, всячески ухаживал за ним, но Андрей Иванович не удостаивал его даже взглядом.
  Он мог бы простить Ляхова, - о, он простил бы его с радостью, горячо и искренно, - но только, если бы это было результатом его свободного выбора. Теперь же само желание Ляхова получить прощение смахивало на милостыню, которую он по доброй воле давал обиженному Андрею Ивановичу. А для Андрея Ивановича ничего не могло быть ужаснее милостыни.
  Здоровье его после побоев Ляхова не поправлялось. С каждым днем ему становилось хуже; по ночам Андрей Иванович лихорадил и потел липким потом; он с тоскою ложился спать, потому что в постели он кашлял, не переставая, всю ночь - до рвоты, до крови; сна совсем не было. Во время работы стали появляться мучительные боли в груди и левом боку; поработав с час, Андрей Иванович выходил в коридор, ложился на пол, положив под себя папку, и лежал десять - пятнадцать минут; отдышавшись, снова шел к верстаку. И часто он с отчаянием думал о том, что его "хроническое воспаление легких", по-видимому, переходит в чахотку.
  Вырабатывал теперь Андрей Иванович страшно мало. Даже не пропустив за неделю ни одного дня, - а это бывало редко, - он приносил в субботу домой не более четырех-пяти рублей. Настоящая нужда была теперь дома, и Александре Михайловне не нужно было притворяться, что нельзя достать в долг, - в долг им, правда, перестали верить. Платить за комнату десять рублей было теперь не по средствам; они наняли за пять рублей на конце Малой Разночинной крошечную комнату в подвальном этаже; в двух больших комнатах подвала жило пятнадцать ломовых извозчиков. Воздух был промозглый, сырой, в углах стояла плесень, капитальная стена была склизка и холодна на ощупь. Зина худела и жаловалась на ломоту в ногах, Андрей Иванович стал кашлять еще больше. И все-таки он не позволял Александре Михайловне искать работы.
  Жизнь Александры Михайловны и Зины обратилась в беспросветный ад. Они не знали, как стать, как сесть, чтоб не рассердить Андрея Ивановича. Александра Михайловна постоянно была в синяках, Андрей Иванович бил ее всем, что попадалось под руку; в самом ее невинном замечании он видел замаскированный упрек себе, что он не может их содержать. Мысль об этом заставляла Андрея Ивановича страдать безмерно. Но у него еще была одна надежда, и он держался за нее, как утопающий за обломок доски.
  У Александры Михайловны был троюродный брат по матери, очень богатый водочный заводчик Тагер; он знал ее ребенком. Года три назад Александра Михайловна решилась сделать ему родственный визит и напомнить о себе. Тагер признал ее и принял очень ласково, расспрашивал о муже, и на прощание просил ее в случае нужды обращаться к нему. Год назад Андрей Иванович начал кашлять, доктор советовал ему переменить занятие. Андрей Иванович вспомнил о Тагере и через Александру Михайловну попросил у него места. Тагер дал Александре Михайловне карточку к своему приятелю, владельцу многочисленных винных складов в Петербурге. Тот предложил Андрею Ивановичу место в пятьдесят рублей, но в разговоре назвал его "ты". Андрей Иванович вспыхнул.
  - Вы, кажется, на вид как будто благородный человек, черный сюртук носите, - сказал он. - К чему же эта серая мужицкая повадка - "ты" людям говорить? Вы не в деревне, а в Петербурге.
  Разумеется, дело расстроилось. Теперь Андрей Иванович снова послал Александру Михайловну к Тагеру. На этот раз Тагер встретил ее очень холодно и объявил, что, к сожалению, "соответственного" места не имеет для ее мужа. Через неделю Андрей Иванович послал Александру Михайловну снова. Тагер принял ее в передней, не протягивая руки, и сказал, что будет иметь ее мужа в виду и, если что навернется подходящее, известит ее. Александра Михайловна рассказала Андрею Ивановичу, как ее принял Тагер. Андрей Иванович выслушал, закусив губы от негодования и ненависти... и через три дня снова послал ее к Тагеру.
  - Андрюша, да пойми же, ну, как же я пойду? - со слезами стала возражать Александра Михайловна. - Он даже разговаривать со мною не хочет!
  - Должна же ты для мужа хоть немножко постараться, - сердито сказал Андрей Иванович. - Попроси его хорошенько.
  - Так ты бы сам лучше пошел.
  - Чего я сам пойду? Это твое дело. Он родственник тебе, а не мне.
  Он таки заставил ее пойти. У Тагера лакей впустил Александру Михайловну в переднюю, пошел с докладом и, воротившись, объявил, что барина нет дома.
  Андрей Иванович, в ожидании Александры Михайловны, угрюмо лежал на кровати. Он уж и сам теперь не надеялся на успех. Был хмурый мартовский день, в комнате стоял полумрак; по низкому небу непрерывно двигались мутные тени, и трудно было определить, тучи ли это или дым. Сырой, тяжелый туман, казалось, полз в комнату сквозь запертое наглухо окно, сквозь стены, отовсюду. Он давил грудь и мешал дышать. Было тоскливо.
  Андрей Иванович отвернулся к стене и попробовал заснуть. Но сон не приходил; при закрытых глазах сумрак давил душу, наполнял ее тоской и раздражением. Андрей Иванович лежал неподвижно пять минут, десять. Вдруг где-то очень далеко раздался звонкий, смеющийся голос Зины. Она весело кричала: "Караул!.."
  Где она кричит?.. Андрей Иванович продолжал неподвижно лежать и старался заснуть. Но этот голос, так неподходяще-весело звучащий среди тоски и тьмы, раздражал Андрея Ивановича; ему казалось, он именно из-за него не может заснуть.
  - Караул! Караул! - задорно и весело неслись издалека крики, как будто отражаемые какими-то сводами.
  Андрей Иванович порывисто встал, сунул босые ноги в калоши, накинул пальто и пошел на голос. Зина и кухаркина дочь Полька сидели в сенях, запрятавшись за старые оконные рамы, держали перед ртами ладони и кричали: "Караул!" Каменные своды подвала гулко отражали крики.
  - Что это ты тут делаешь? Вылезай-ка! - отрывисто сказал Андрей Иванович.
  Зина, испачканная пылью и паутиной, торопливо вылезла из-за рамы.
  - Почему ты кричала "караул"?
  - Я нарочно! - ответила Зина побелевшими губами.
  Андрей Иванович широко раскрыл глаза.
  - Как это так - нарочно? Ты не знаешь, когда люди кричат "караул"?
  Он притащил Зину в комнату и жестоко оттрепал.
  - Сидеть на стуле и молчать! - яростно крикнул он. - Чтоб я твоего голоса больше не слышал!
  Зина, сдерживая всхлипывания, взобралась на стул и замерла. Гнев несколько облегчил Андрея Ивановича. Он снова лег на кровать, принял морфия и задремал.
  Андрей Иванович спал около часу. Проснувшись, он вдруг почувствовал, что у него на душе стало хорошо и весело; и все кругом выглядело почему-то веселее и привлекательнее; Андрей Иванович не сразу сообразил, отчего это.
  Зина радостно кричала на кухне:
  - Солнышко! Солнышко!
  За время сна Андрея Ивановича небо очистилось, и яркие лучи лились в окно. Конфорка самовара и медная ручка печной дверцы играли жаром, кусок занавеси у постели просвечивал своими алыми розами, в столбе света носились золотые пылинки; чахлые листья герани на окне налились ярко-зеленым светом.
  Зина, в своих расползшихся башмачонках, стояла в кухне перед окном и заливалась смехом.
  - Ах, как жить на свете хорошо, когда солнышко светит! - повторяла она, жмурилась и хлопала в ладоши.
  Андрей Иванович смотрел на Зину через открытую дверь; он смотрел на ее отрепанное платье и распадавшиеся башмаки, на бледное, прозрачно-восковое лицо и думал о том, что у нее тоже есть своя маленькая самостоятельная жизнь, свои радости и горести, независимые от его горя.
  Александра Михайловна воротилась от Тагера.
  - Ну, что? - рассеянно спросил Андрей Иванович.
  - Не принял меня.
  Андрей Иванович помолчал.
  - Черт с ним! Отъелся, брюхо отпустил себе, где же тут еще о людях думать!.. Знаешь, Шурочка, - поколебавшись, прибавил он, - пока что... Место подходящее не сразу найдешь... Придется и тебе тоже работы какой поискать себе.
  Александра Михайловна просияла.
  - Да как же иначе? Господи! О чем же я все время говорила тебе? Разве так можно жить? Все равно что нищие стали. Где же тебе теперь одному управиться!
  - Ах, оставь, пожалуйста! - раздраженно ответил Андрей Иванович. - Я превосходно могу управиться! Дай подлечусь либо подходящее место получу, тогда твоя помощь будет совершенно излишняя. А что действительно сейчас я мало зарабатываю... Вон у Зины башмаков нету, даже на двор выйти не может, - ты бы вот на башмаки ей и заработала. Нужно и тебе немножко потрудиться, не все же на готовый счет жить.
  Они долго обсуждали, чем заняться Александре Михайловне. Выбор был небогатый, - Александра Михайловна толком ничего не умела делать; на языке ее несколько раз вертелся упрек, что вот теперь бы и пригодилось, если бы Андрей Иванович вовремя позволил ей учиться; но высказать упрек она не осмелилась. Решили, что Александра Михайловна поступит пачечницей на ту же фабрику, где работала Елизавета Алексеевна.
  
  
  
  
   XII
  В мастерской жизнь шла обычным ходом. Ляхов был по-всегдашнему неизменно весел; и хозяин, и товарищи относились к нему хорошо; никто не поминал об его безобразном поступке с Андреем Ивановичем, мало кто даже помнил об этом. Но, чем больше забывали другие, тем крепче помнил Андрей Иванович.
  Склонившись над верстаком, он угрюмо слушал болтовню и шутки товарищей с Ляховым. Прошло всего три недели, как в этой самой мастерской Ляхов зверски избил его, - и они уже забыли, как сами возмущались этим, забыли все... Самих их ведь никто не даст в обиду - они хорошие работники; а требовать, чтобы была обеспечена безопасность Андрея Ивановича, - с какой стати? За это, пожалуй, можно еще поплатиться!
  Теперь Андрей Иванович с презрением и насмешкой вспоминал о том светлом чувстве, какое в нем раньше возбуждала мысль о товариществе. Он смотрел в окно, как по туманному небу тянулся дым из фабричных труб, и думал: везде кругом - заводы, фабрики, мастерские без числа, в них работают десятки тысяч людей; и все эти люди живут лишь одною мыслью, одною целью - побольше заработать себе, и нет им заботы до всех, кто кругом; робкие и алчные, не способные ни на какое смелое дело, они вот так же, как сейчас вокруг него, будут шутить и смеяться, не желая замечать творящихся вокруг обид и несправедливостей. И всегда так будет.
  И ему вдруг пришла в голову мысль: он, Андрей Иванович, болеет, товарищи видят, как он мало зарабатывает, и, однако, ни разу не сделали ему подписки. Эти жалкие люди даже на такую мелочь неспособны по собственному побуждению. Андрей Иванович хорошо знал, как обыкновенно производятся подобные подписки: когда он, бывало, подходил с подписным листом, на котором сам первый вписывал рубль, то лишь двое-трое подписывались охотно, остальные же мялись и подписывались только под влиянием упреков и насмешек Андрея Ивановича. А теперь все они очень рады, что некому их заставить. Не пойдет же Андрей Иванович с подписным листом для себя!.. И он с ненавистью слушал басистый, глупый хохот Ермолаева на шутку Ляхова и вспоминал, что этому самому Ермолаеву, когда он в прошлом году лежал в больнице с воспалением легких, он, Андрей Иванович, собрал по подписке двенадцать рублей.
  Это разочарование в товарищах мучило Андрея Ивановича еще больше, чем бессильная ненависть к Ляхову, счастливому, здоровому и сильному. Да и в Ляхове он ненавидел теперь не его самого: в нем для Андрея Ивановича сосредоточилось все товарищество, в которое Андрей Иванович верил, которому был готов служить и которое так жестоко обмануло его.
  Ляхов продолжал усиленно ухаживать за Андреем Ивановичем. Но Андрей Иванович упорно и резко отталкивал все его подходы. Ляхов попробовал действовать через Катерину Андреевну. Она пришла в воскресенье к Колосовым, сияющая, счастливая, и пригласила их на свое обручение.
  - Вы все-таки выходите за Ляхова? - спросила Александра Михайловна.
  - Да.
  - А как же тот, черненький? - вполголоса осведомилась Александра Михайловна.
  Катерина Андреевна поморщилась и повела плечами.
  - Ну его, - скучный он! Вася лучше... Так вы уж, Андрей Иванович, не откажите нам, приходите в воскресенье. Вася вас так просит!
  - Пускай ждет! Только, право, не знаю, дождется ли!
  Андрей Иванович сумрачно усмехнулся.
  Катерина Андреевна помолчала.
  - Простили бы вы его, Андрей Иванович! Ну что сердиться! Можно ли с пьяного человека взыскивать? Он так жалеет, что оскорбил вас! Все, говорит, готов сделать, чтоб опять получить дружбу Андрея Ивановича. Право, помирились бы!
  - Я не женщина, Катерина Андреевна! - сурово ответил Андрей Иванович. - Вас вот можно как угодно оскорбить, а потом приласкай вас - вы и забудете все. А я не могу простить, когда попирают мои права, потому что я не раб, не невольник! Он этого никогда не дождется, так и передайте ему, негодяю!
  В следующую субботу, после получки, Андрей Иванович зашел в "Сербию" выпить рюмку коньяку. В отрепанном пальто, исхудалый, с частым, хрипящим дыханием, он медленно подошел к буфету, не глядя по сторонам. Как раз возле буфета сидели за столиком Ляхов, Ермолаев и еще трое подмастерьев.
  - Андрей Иванович, садись к нам, - сказал Генрихсен. - Что так одному-то пить.
  Андрей Иванович угрюмо буркнул:
  - Мне к спеху!
  - Горд стал Колосов! - заметил Ермолаев. - Гнушается своими товарищами.
  Андрей Иванович оглядел его с ног до головы.
  - Горд? О нет, ты ошибаешься, я вовсе не горд...
  Ляхов вдруг быстро встал и подошел к нему.
  - Андрей! Ну, будет!.. Ради бога! - умоляюще произнес он, протягивая объятия. - Ну, прости меня! Я перед всеми товарищами прошу тебя: прости!
  - Тебе и без моего прощения хорошо живется, - с ненавистью ответил Андрей Иванович.
  - Ну, ради бога! Андрюша!.. Тебе моя палка нравилась, позволь мне ее подарить тебе в знак примирения! Из черного дерева палка, семь рублей заплачено... На! Прошу тебя, прими!
  Андрей Иванович хотел повернуться и уйти, но вдруг остановился.
  - Хорошо, я принимаю! - неожиданно сказал он и взял палку. - Но помни, Васька! - Задыхаясь, он постучал концом палки по столу. - Помни: когда я напьюсь так же, как ты в тот день, я всю эту палку обломаю о твою голову!
  В голосе и в лице Андрея Ивановича было что-то до того страшное, что Ляхов побледнел; в его выпуклых глазах мелькнул испуг. Андрей Иванович, тяжело опираясь на палку, вышел из трактира.
  На темной улице было пустынно и тихо. Чуть таяло. Андрей Иванович задумчиво шел. Он хорошо заметил, как Ляхов испугался его угрозы. И ему было странно, как это ему до сих пор не пришла в голову мысль о таком исходе. Конечно, он так и поступит: напьется, придет в мастерскую и на глазах у всех изобьет Ляхова до полусмерти; когда же хозяин вознегодует, то Андрей Иванович удивленно ответит ему: "Ведь у вас в мастерской драться позволяется!"
  С этой поры мысль о предстоящей отплате заполнила всю душу Андрея Ивановича; он с наслаждением стал лелеять и обдумывать эту мысль, радуясь и недоумевая, как он не пришел к ней раньше.
  Александра Михайловна, получив от Андрея Ивановича разрешение работать, ревностно взялась за новое, непривычное дело. По природе она была довольно ленива; но в доме была такая нужда, что Александра Михайловна для лишней копейки согласилась бы на какую угодно работу.
  Попасть на фабрику ей не удалось, и она брала работу из фабрики на дом. В этом было много неудобного: пачечницы, работавшие на самой фабрике, могли все время отдавать работе, - между тем у Александры Михайловны много времени шло даром на ходьбу за материалом, носку и выгрузку товара и т.п. Кроме того, приходилось тратиться на освещение. Но самое невыгодное было то, что, несмотря на все это, работавшие на дому получали меньше, чем работавшие на фабрике: вторым платили за тысячу пачек двадцать копеек, первым же только восемнадцать. Причина этого была непонятна, но так делалось во всех фабриках. Притом домашним пачечницам выдавался и клей низшего качества, и бланки, которые хуже клеились. Вообще к ним относились в фабричной конторе так, как будто они были нищие, приходившие за подаянием.
  Работая с пяти часов утра до полуночи, Александра Михайловна могла сготовить три-четыре тысячи пачек. Но редко представлялась возможность наработать столько. Если она приносила за день три тысячи пачек, конторщик сердился: "Что это так скоро? На вас бланков не напасешься! Приходи завтра после обеда!" Иногда бланков не выдавали по два, по три дня. Зато, когда у набивщиков было мало пачек, конторщик начинал торопить Александру Михайловну: "Ты, милая, поскорее работу сготовь, хоть пять тысяч принеси, все приму; уж ночь не поспи, а постарайся, а то дело станет". И Александра Михайловна не спала ночь, готовя пачки к сроку.
  Когда подсчитывали недельный заработок, оказывалось, что Александре Михайловне следует получить два, два с полтиной.
  Андрей Иванович не мог без раздражения смотреть на ее работу; эта суетливая, лихорадочная работа за такие гроши возмущала его; он требовал, чтоб Александра Михайловна бросила фабрику и искала другой работы, прямо даже запрещал ей работать. Происходили ссоры. Андрей Иванович бил Александру Михайловну, она плакала. Все поиски более выгодной работы не вели ни к чему.
  Александра Михайловна вспомнила, что Катерина Андреевна как-то говорила ей, что у них в картонажной мастерской зарабатывают полтора рубля в день. Она тайком от Андрея Ивановича пошла к Катерине Андреевне. Катерина Андреевна сильно смутилась и ответила, что сейчас все места у них заняты. Александра Михайловна пошла к ее подруге, которую раза два встречала у Катерины Андреевны. Та расхохоталась и объяснила Александре Михайловне, что мастерицы вырабатывают у них те же пятьдесят - семьдесят копеек, как и везде, а Катерина Андреевна действительно получает полтора рубля; но она их получает от хозяина не только за работу, но и... "за свою красоту"...
  
  
  
  
   XIII
  Было Благовещение. Андрей Иванович лежал на кровати, смотрел в потолок и думал о Ляхове. За перегородкою пьяные ломовые извозчики ругались и пели песни. Александра Михайловна сидела под окном у стола; перед нею лежала распущенная пачка коричневых бланков, края их были смазаны клеем. Александра Михайловна брала четырехгранную деревяшку, быстро сгибала и оклеивала на ней бланк и бросала готовую пачку в корзину; по другую сторону стола сидела Зина и тоже клеила.
  Андрей Иванович весь кипел раздражением.
  - Долго еще эта канитель будет тянуться? - сердито спросил он. - Кажется, сегодня праздник, можно бы и не работать!
  Александра Михайловна робко возразила:
  - Как же быть, Андрюша? Конторщик велел, чтоб непременно к завтраму было шесть тысяч.
  - "Конторщик велел"... Мало ли, что тебе будет приказывать конторщик!.. Брось, пожалуйста, ты ему не раба. Заснуть нельзя!.. "Велел"... А зачем он целых три дня всего по тысяче давал тебе?
  - Тут уж не приходится рассуждать.
  Андрей Иванович широко раскрыл глаза и поднялся на постели.
  - Как это не приходится рассуждать? Ты не животное, а человек, тебе для того и разум дан, чтоб рассуждать. Дура!.. Брось, я тебе говорю!.. Слышишь ты? - грозно крикнул он.
  Александра Михайловна покорно отложила работу. Теперь, когда Андрей Иванович много бывал дома, она совершенно подчинилась ему и не смела слова сказать наперекор. Андрей Иванович лежал, злобно нахмурив брови. Александра Михайловна пошла поставить самовар, потом воротилась и, молча сев к столу, стала читать "Петербургскую газету".
  Каждое движение, каждый жест Александры Михайловны возбуждали в Андрее Ивановиче неистовую ненависть. Он сдерживался, чтоб не заорать на нее, - ему было противно, что у Александры Михайловны толстый живот, что она сморкается громко и что у нее на правом локте заплата.
  - Что это ты читаешь?
  - Вот тут напечатано: "Мнение женщин о мужчинах".
  - К чему это тебе знать, скажи, пожалуйста? Для тебя такое чтение совсем не подходяще, ты и так не умна. Дай сюда газету!
  Андрей Иванович вырвал у нее газету и стал читать. Через десять минут газета опустилась к нему на грудь. Он задремал. Но кашель вскоре разбудил его. Андрей Иванович кашлял долго и никак не мог откашляться; на лбу вздулись жилы, в комнате распространился противный кисловатый запах, которым всегда несет от чахоточных.
  - А что ж, самовар у тебя ко второму пришествию поспеет? - спросил Андрей Иванович, перестав, наконец, кашлять.
  - Самовар готов. Я тебя только тревожить не хотела, что ты спал.
  Александра Михайловна подала самовар. Андрей Иванович, в туфлях и в жилетке, - всклокоченный, угрюмый, - пересел к столу.
  - Сходи купи водки пеперментовой, - отрывисто сказал он. - Выпить охота.
  - Андрюша, ведь опять жар у тебя будет, как вчера, - просительно возразила Александра Михайловна.
  У Андрея Ивановича загорелись глаза.
  - Это ты мне намекаешь, что я на твой счет пью? - спросил он, стиснув зубы. - Дрянь ты паршивая! - закричал он и яростно затопал ногами. - Никогда мне водка не вредит, она мокроту разбивает! Ты мне хочешь сказать, что я от тебя завишу... Не надо мне твоей водки, убирайся к черту!
  - Мне не жалко, Андрюша, я пойду.
  - Не нужно мне твоей водки, понимаешь ты?.. Гадина! Ничего от тебя не стану принимать! С голоду подохну, а от тебя корки хлеба не приму!
  Он, задыхаясь, пошел к кровати и лег. Александра Михайловна тихонько оделась, ушла и принесла пеперментовой водки.
  Андрей Иванович лежал на постели и глядел горящими глазами в потолок. Александра Михайловна сказала:
  - Готово, Андрюша. Иди!
  - Я тебе сказал, что мне не нужно твоей водки, - с ненавистью ответил Андрей Иванович. - Поняла ты это или нет?
  Он быстро встал с постели, оделся и вышел вон.
  У него спиралось дыхание от злобы и бешенства: ему, Андрею Ивановичу, как нищему, приходится ждать милости от Александры Михайловны! Захотелось чего, - покланяйся раньше, попроси, а она еще подумает, дать ли. Как же, теперь она зарабатывает деньги, ей и власть, и все. До чего ему пришлось дожить! И до чего вообще он опустился, в какой норе живет, как плохо одет, - настоящий ночлежник! А Ляхов, виновник всего этого, счастлив и весел, и товарищи все счастливы, и никому до него нет дела.
  Андрей Иванович остановился на дамбе Тучкова моста. Куда идти? Идти было не к кому. Единственным человеком, в привязанности которого он не сомневался, был чухонец Лестман, но Андрей Иванович не мог без раздражения думать о нем Лестман за это время несколько раз проведовал Андрея Ивановича. Придет, сядет - и молчит, и нелепо вздыхает, а уходя, предлагает Андрею Ивановичу взаймы денег. Болван! Очень ему нужны его деньги! Вечерело, алые пятна зари на западе тускнели, по набережной в синеватой дымке засветилась цепь огоньков. Андрей Иванович стоял, закусив губы, и мрачно смотрел на огоньки. Вдруг он вспомнил о Барсукове. Не поехать ли к нему? Андрей Иванович пренебрежительно усмехнулся, воротился к разъезду и сел на проходившую конку.
  Барсуков со всеми его взглядами казался теперь Андрею Ивановичу удивительно наивным и неумным. Ехал он к нему вовсе не для того, чтоб отвести душу, - нет, ему хотелось высказать Барсукову в лицо, что он - ребенок и тешится собственными фантазиями, что жизнь жестока и бессмысленна, а люди злы и подлы, и верить ни во что нельзя.
  С ироническою улыбкою он мысленно обращался к Барсукову:
  "Вы желаете знать, отчего происходит различное электричество и что такое чувствительная литература? Все это совершенно излишне, и никакой от этого не будет пользы".
  Поезд пригородной дороги, колыхаясь, мчался по тракту. Безлюдные по будням улицы кипели пьяною, праздничною жизнью, над трактом стоял гул от песен криков, ругательств. Здоровенный ломовой извозчик, пьяный, как стелька, хватался руками за чугунную ограду церкви и орал во всю глотку: "Го-о-оо!! Ку-ку!! Ку-ку!!". Необъятный голос раскатывался по тракту и отдавался за Невою.
  - Ванька, зачем забор ломаешь! - зычно крикнул кто-то с империала.
  - Пятиалтынный пропил? - спросил другой.
  - Го-го-го-гоо! - откликнулся ломовик, мощно потрясая ограду. - Ку-ку!! Ку-ку!! - снова понеслось над трактом.
  По улице, среди экипажей, шагали в ногу трое фабричных, а четвертый шел перед ними задом, размахивая бутылкою, и с серьезным лицом командовал: "Левой! Левой! Левой!.." У трактира гудела и колыхалась толпа, мелькали кулаки, кто-то отчаянно кричал: "Городово-о-ой!.. Городово-о-ой!.."
  Барсуков занимал от хозяйки довольно большую комнату вместе с товарищем. Андрей Иванович застал обоих дома - они сидели за чаем и читали газету. Товарищ Барсукова, Щепотьев, был стройный парень с энергичным, суровым лицом, с насмешливой складкой в углах губ.
  Барсуков встретил Андрея Ивановича очень радушно. Он усадил его пить чай и с участием стал расспрашивать о здоровье. Про его историю с Ляховым он слышал от Елизаветы Алексеевны.
  - Здоровье ничего, спасибо! - с угрюмой усмешкою ответил Андрей Иванович. - Если до лета доживу, так отслужу благодарственный молебен... За друзей! За товарищество! Да и за хозяина кстати... Как же! Ведь он мне большую милость оказал: меня в его мастерской избили, а он ничего, не рассердился на меня, позволил остаться.
  Андрей Иванович просидел у Барсукова часа два. Он высказал все, что собирался высказать. Барсуков стал ему возражать, в спор вмешался и Щепотьев. Щепотьев был умнее и развитее Барсукова, говорил резко и убедительно. Но Андрей Иванович не сдавался, он мало даже слушал возражения, а с упорною, сосредоточенною злобою продолжал доказывать, что все люди подлецы и все ерунда.
  Назад он ехал раздраженный и сердитый. Его собственные доводы убедили его еще сильнее в правильности его теперешних воззрений, и светлый взгляд его собеседников на жизнь и на будущее раздражал его. Как они не понимают, что это ребячество, как могут они находить случай с ним недоказательным!.. О, для самого Андрея Ивановича случай был очень доказателен: никому ни до кого нет дела, кроме как до себя... И вдруг мысль, которою Андрей Иванович до сих пор тешился и успокаивал себя, встала перед ним с полной определенностью; конечно, он изобьет Ляхова в мастерской, и он сделает это завтра же!
  
  
  
  
   XIV
  Утром Александра Михайловна понесла корзину с готовыми пачками на фабрику. Андрей Иванович выслал Зину в кухню и ножом открыл замок комода; в правом углу ящика, под тряпками, он отыскал кошелек и из полутора рублей взял восемьдесят копеек; потом Андрей Иванович захватил палку, которую ему подарил Ляхов, и вышел из дому.
  Он зашел в "Сербию", сел в угол к столику и спросил коньяку. Андрей Иванович хорошо знал, как он страшен во хмелю, и хотел раньше напиться. В трактире посетителей было мало; стекольщик вставлял стекло в разбитой стеклянной двери, буфетчик сидел у выручки и пил чай.
  Андрей Иванович выпил одну рюмку, сейчас же за нею другую и закусил мятной лепешечкой. В голове слегка зашумело. Он выпил третью рюмку. Лицо бледнело, в голове становилось все туманнее. Глядя горящими глазами в окно, он лихорадочно курил папиросу за папиросой и вспоминал о том испуге, какой охватил Ляхова при его угрозе. Выпил еще две рюмки. Дикое исступление бешенства росло в нем, вздымалось и охватывало душу. В этом было что-то захватывающе-радостное. Горькое сознание беспомощности и одиночества исчезло; Андрей Иванович чувствовал в себе силу, против которой ничто не устоит и которой не нужна ничья помощь.
  Он не помнил, как допил бутылку, как прошел улицу. В конторе хозяин разговаривал с двумя заказчиками. Андрей Иванович сорвал с себя в конторе пальто, бросил его на подоконник и с палкою в руках вошел в мастерскую.
  Ляхов сидел у верстака, лицом к окну, и, наклонившись, резал на подушечке золото. Среди ходивших людей, среди двигавшихся машин и дрожащих передаточных ремней Андрей Иванович видел только наклоненную вихрастую голову Ляхова и его мускулистый затылок над синею блузою. Сжимая в руке палку, он подбежал к Ляхову.
  - Получай должок! - крикнул Андрей Иванович и с размаху ударил Ляхова по голове.
  Ляхов втянул голову в плечи, в гневе вскочил и обернулся. Андрей Иванович, с всклокоченной головою, с горящими на исхудалом лице глазами, кинулся на него с палкою. Ляхов побледнел и отшатнулся.
  - Кара-у-ул!!! - вдруг заорал он на всю мастерскую, еще глубже втянул голову в плечи и бросился бежать.
  Тупой, животный ужас охватил его - ужас, при котором перестают рассуждать. Сталкивая всех локтями с дороги, Ляхов стрелою пробежал длинную мастерскую, выскочил на площадку и помчался по крутой каменной лестнице наверх, в брошировочное отделение. Андрей Иванович, задыхаясь, бежал за ним.
  - Караул!.. Караул!.. - коротко выкрикивал Ляхов на бегу.
  Они побежали между верстаками, задевая за пачки листов. Листы дождем сыпались на землю, девушки-фальцовщицы в испуге и удивлении кидались в стороны.
  Ляхов влетел в комнату мастера, с ужасом слыша, что Андрей Иванович не отстает. Другого выхода из комнаты не было. Ляхов в отчаянии повернулся и быстро бросился навстречу Андрею Ивановичу. Они столкнулись на пороге, Андрей Иванович полетел навзничь. В том же тупом, нерассуждающем ужасе Ляхов кинулся на него, вцепился рукою в горло и, схватив в кулак валявшийся на полу костной фальцбейн*, стал наносить Андрею Ивановичу удары по голове. С третьего же удара костяшка сломалась, но обезумевший от страха Ляхов ничего не замечал и продолжал наносить удары обломком.
  ______________
  * Фальцбейн - инструмент, употребляющийся при ручной фальцовке листов.
  - Это что такое? - раздался громовой голос хозяина.
  Ляхов очнулся и поднялся на ноги, бледный и дрожащий. Андрей Иванович сидел, свесив окровавленную голову, ерзал руками по полу и старался вскочить.
  - Опять скандалы тут поднимать?! - в бешенстве кричал хозяин.
  Ляхов бросил костяшку и, ругаясь, пошел вниз.
  - Нет, брат... погоди! - хрипел Андрей Иванович. Он поднялся на ноги и, шатаясь, побежал вслед за Ляховым.
  - Удержать его, чего смотрите? - крикнул хозяин броширантам. - В участок захотелось тебе, скандалист ты этакий?
  Андрей Иванович остановился.
  - В участок?! - заревел он и устремился на Семидалова. - Сукин ты сын, эскулап!..
  Броширанты схватили Андрея Ивановича.
  Товарищи-подмастерья упросили хозяина не отправлять Андрея Ивановича в участок. Он плюнул и позволил им убрать его, куда угодно.
  Андрея Ивановича, пьяного и залитого кровью, свезли домой. Он ругался и старался вырваться от сопровождавших его Ермолаева и Генрихсена. Его привезли и уложили в постель, но Андрей Иванович не унимался.
  - Вы меня пустите или нет? - яростно кричал он, сверкая глазами. - Всех вас, мерзавцев, в одной помойной яме надо утопить, - фараоны вы, мазурики, арапы!.. Подать мне сюда Семидалова, - я ему покажу! Това-арищи... Вы рабы, вы невольники против моих мнений... Тьфу-у!!!
  Плачущая Александра Михайловна повязала его окровавленную голову полотенцем, но Андрей Иванович тотчас же сорвал повязку. Он бушевал долго; но понемногу стал ослабевать. Наконец, уткнувшись залитым кровью лицом в подушку, примолк и вскоре заснул.
  Андрей Иванович проснулся к вечеру. Он хотел подняться и не мог: как будто его тело стало для него чужим и он потерял власть над ним. Александра Михайловна, взглянув на Андрея Ивановича, ахнула: его худое, с ввалившимися щеками лицо было теперь толсто и кругло, под глазами вздулись огромные водяные мешки, узкие щели глаз еле виднелись сквозь отекшее лицо; дышал он тяжело и часто.
  - Водка пеперментовая осталась у тебя? - хрипло спросил Андрей Иванович.
  - Да.
  - Дай-ка рюмочку! Да сходи принеси соленого огурчика.
  Андрей Иванович отер мокрым полотенцем лицо, выпил, закусил соленым огурцом и молча повернулся к стене.
  Всю ночь Андрей Иванович не спал. Он лежал и думал. Ему вспоминалась, как сквозь туман, схватка с Ляховым, и Андрей Иванович не мог простить своей глупости: Ляхов силен, как бык, он одною рукою может справиться с ним; следовало действовать совсем иначе - просто подойти к Ляхову и всадить ему в живот шерфовальный нож. Время еще не ушло. Андрей Иванович так и решил поступить. Вспомнил он безмерный ужас, в каком Ляхов побежал от него, и сладкая радость наполнила душу. О, недаром Ляхов боится его, - еще будет дело!
  Но в теперешнем состоянии Андрей Иванович чувствовал себя ни на что не годным; при малейшем движении начинала кружиться голова, руки и ноги были словно набиты ватой, сердце билось в груди так резко, что тяжело было дышать. Не следует спешить; нужно сначала получше взяться за лечение и подправить себя, чтоб идти наверняка.
  Наутро Андрей Иванович объявил Александре Михайловне, что он решил лечь в больницу и лечиться как следует.
  
  
  
  
   XV
  Был десятый час утра. Дул холодный, сырой ветер, тающий снег с шорохом падал на землю. Приемный покой N-ской больницы был битком набит больными. Мокрые и иззябшие, они сидели на скамейках, стояли у стен; в большом камине пылал огонь, но было холодно от постоянно отворявшихся дверей. Служители в белых халатах подходили к вновь прибывшим больным и совали им под мышки градусники.
  Александра Михайловна ввела под руку Андрея Ивановича; на скамейке у окна только что освободилось место. Андрей Иванович сел, Александра Михайловна осталась стоять. Андрей Иванович был в торжественном и решительном настроении; он был готов на все, чтоб только поправиться; так он и собирался сказать доктору: "Лечите меня, как хотите, что угодно делайте со мной, я все исполню, - только поставьте на ноги!"
  Рядом с Андреем Ивановичем сидел бледный, осунувшийся старик в рваном полушубке. Дальше полулежал, облокотившись о ручку скамейки, мальчик лет двенадцати, с лихорадочно горящими, умными и печальными глазами; он был в пеньковых опорках и онучах, замотанных бечевками, в рваной и грязной кацавейке. Возле него стояла женщина средних лет с бойким, чернобровым лицом.
  - Твой паренек? - обратился к ней старик.
  - Нет, так, из жалости привезла его, - быстро ответила женщина, видимо не любившая молчать. - Иду по пришпехту, вижу - мальчонка на тумбе сидит и плачет. "Чего ты?" Тряпичник он, третий день болеет; стал хозяину говорить, тот его за волосья оттаскал и выгнал на работу. А где ему работать! Идти сил нету! Сидит и плачет; а на воле-то сиверко, снег идет, совсем закоченел... Что ж ему, пропадать, что ли?
  Старик участливо спросил мальчика:
  - Давно ли из деревни?
  - Второй год, - сипло ответил мальчик.
  - Матка, чай, в деревне есть?
  - Есть.
  Старик вздохнул.
  - В другое бы мастерство нужно тебе! В тряпичниках чему хорошему научишься... Платит тебе что хозяин?
  - Пятнадцать рублей в год.
  Из приемной вынесли на носилках больного с повязанной головой. Служитель крикнул:
  - Федор Гаврилов! К доктору!
  Женщина засуетилась и пошла с мальчиком в приемную. Наружные двери то и дело хлопали. Входили новые больные. Старик чесал под полушубком грудь и вздыхал.
  - И малому плохо, и старому плохо, - сказал он, обращаясь к Александре Михайловне. - Не дай бог болеть рабочему человеку!
  Александра Михайловна посмотрела на его корявые трясущиеся руки.
  - А ты что работаешь?
  - Я-то? Да вот здоров был, дрова пилил в Смольный институт... А теперь какая работа? Нету сил, ослаб. От еды совсем отбило. Два раза в день укушу хлебца, и ладно. Главное дело - ослаб.
  Доктор в золотых очках и белом халате, с сердитым лицом, прошел в приемную к телефону.
  - Тррррр!.. - зазвенел звонок телефона. - Александровская больница? - спросил доктор в телефон. - Коллега, не можете ли вы принять к себе мальчика двенадцати лет с неопределенною формою тифа? У нас совершенно нет мест.
  Доктор замолчал, слушая ответ.
  - Пожалуйста, коллега, я вас прошу! - проговорил он раздраженно. - Ребенку решительно некуда деться, приходится выбрасывать на улицу. Может быть, как-нибудь отыщете местечко.
  Он замолчал, слушая.
  - Трр

Другие авторы
  • Татищев Василий Никитич
  • Бахтин Николай Николаевич
  • Арнольд Эдвин
  • Львов-Рогачевский Василий Львович
  • Пинегин Николай Васильевич
  • Леонтьев Константин Николаевич
  • Горбачевский Иван Иванович
  • Левенсон Павел Яковлевич
  • Тимковский Николай Иванович
  • Гамсун Кнут
  • Другие произведения
  • Толстой Лев Николаевич - Том 34, Произведения 1900-1903, Полное собрание сочинений
  • Даль Владимир Иванович - Невеста с площади
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - София Парнок. Стихотворения
  • Жуковский Василий Андреевич - Сказка о царе Берендее,
  • Модзалевский Борис Львович - Пушкин и Стерн
  • Страхов Николай Николаевич - Стихотворения Графа А. В. Голенищева-Кутузова. Спб. 1884
  • Сологуб Федор - Т. В. Мисникевич. Международная конференция "Федор Сологуб и мировая культура"
  • Григорьев Аполлон Александрович - Голос старого критика
  • Бухарова Зоя Дмитриевна - Новейшая русская литература
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Из записной книжки публициста
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 213 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа