Главная » Книги

Успенский Глеб Иванович - Нравы Растеряевой улицы, Страница 6

Успенский Глеб Иванович - Нравы Растеряевой улицы


1 2 3 4 5 6 7 8 9

ном исцелении Артамона Ильича; в заключение своей беседы он уже взялся за шапку и хотел было упомянуть - "нет ли, мол, у вас, Авдотья Карповна, хоть сколько-нибудь мелочи...", как неожиданно под окнами послышался знакомый голос Артамона Ильича.
  - Н-невоз-зможно!.. - бормотал он, стукнувшись плечом в ставню.
  Хрипушин, завидев беду, незаметно юркнул вон из комнаты и скрылся.
  IX. ОСИРОТЕЛАЯ СЕМЬЯ
  Артамон Ильич Претерпеев умер; горький недуг, охвативший его в последнее время, скоро свел бедного чиновника в могилу. Авдотья Карповна, казалось, совершенно ослабевшая от несчастий и расстройств семьи, после смерти мужа неожиданно снова очнулась, пришла в себя и поняла, что теперь только от нее зависит все; нищета, исчезновение последних средств к существованию, общее несочувствие или какое-то враждебное отношение к семье Претерпеевых всех знакомых и соседей - все это сразу обрушилось на одну Авдотью Карповну. Бедная женщина вся впала в какой-то припадок хлопотливости и суетни; целые дни шмыгала она своими слабыми, старческими ногами по городу; на плечах ее был надет какой-то невероятно ветхий люстриновый салоп, сгнивший у подола и носивший на спине радугообразные, линялые полосы; ветхая, запыленная и искалеченная шляпка, засаленное прошение, крепко прижатое к груди, - жалостью и тоскою веяли на встречного человека, а тусклые, совершенно безжизненные глаза, в которых нельзя было приметить ничего, кроме тупого страха, заставляли встречного сомневаться в твердости ее рассудка. Целые дни убогую фигуру Авдотьи Карповны можно было видеть то на том, то на другом перекрестке, то на том, то на другом крыльце канцелярии или палаты. Каждый день во всех передних знатных и сильных особ Авдотья Карповна успевала десятки раз упасть на колени, хватать вельможные ноги и получать утешительный ответ: "Все, что только от меня зависит..." и проч. Помощь и работу дали ей такие же горемыки, понимавшие размеры печалей Авдотьи Карповны, или богатые купцы, старающиеся успокоить свою совесть с помощию черствых кусков кулебяки и позеленелых екатерининских пятикопеечников.
  Целый день такой неустанной гоньбы по городу, молений, просьб и слез доставлял Авдотье Карповне возможность не сидеть вечером без огарка сальной свечки и не мучиться без чаю и сахару более трех дней. Вечером, иногда очень поздно, возвращалась она в Томилинскую улицу и, запыхавшись, выкладывала перед семьей добычу с общественной благотворительности.
  Нищета и ужас положения были так велики, что ни одна из дочерей Авдотьи Карповны не решалась пустить в ход доморощенной критики и с покорностью пожевывала засохшую, черствую купеческую кулебяку или принималась за шитье и штопанье белья казенных рабочих или вообще за какую-нибудь другую, не совсем сообразную с званием их работу. В эту пору даже Олимпиада Артамоновна не решалась уже более уснащать речь свою французскими оборотами. Иногда только, когда ей приходилось довольствоваться только соленым огурцом вместо обеда или шить какую-нибудь слишком пикантную часть мужского туалета, она решалась подумать, что такое занятие способно ее унизить. Труд в то время считался делом унизительным.
  Так и пошли дела Претерпеевых.
  Месяцев через семь-восемь после смерти Артамона Ильича все позабыли о существовании семьи Претерпеевых. Хрипушин, знавший по слухам о печальном положении их, не находил особенно приятным для себя возобновлять знакомство, прерванное смертью пациента; кроме того, он решительно не надеялся отыскать у Авдотьи Карповны не только ничего по части "мелочи", но положительно был уверен, что когда-то хлебосольная хозяйка эта не найдет возможным теперь нацедить ему даже малую пропорцию увеселительного напитка. Хрипушин поэтому и не заглядывал к Претерпеевым, по крайней мере, с полгода и, по всей вероятности, не заглянул бы сюда никогда, если бы к этому времени в нашей улице не зачуялись признаки нового времени. Хрипушин ощутил их на убыли пациентов, на проявлениях какой-то недоверчивости в них и на весьма ощутительной скудости угощения. Не раз с горечью запускал он растопыренную пятерню под фуражку и, царапая свою голову, решительно недоумевал: где бы найти тихое пристанище, то есть приличную порцию очищенного и ошалелую от скуки пациентку.
  - И что ж это за время! - вскрикивал он, хлопая себя по бедрам и в ужасе выбегая на улицу после неудачного визита. - И где же это видано? В какой земле? Чтобы ежели, например, ты пользуешь человека, и как есть всей душой, а он тебе только всего, что: "будьте здоровы!" И где же это самое благородство? Ну хоть бы же он на смех, хоть бы он мне в рожу-то плюнул: на, мол, полрюмки, сполосни свое сердце... А то... Ах!..
  И Хрипушин снова в ужасе хлопал о свои бедра, качал головой, ахал и почти бегом пускался куда глаза глядят, на "авось"...
  Раз, в припадке отчаяния, вследствие отсутствия всякой возможности где-нибудь выудить выпивку, Иван Алексеевич решился на последнее средство: зайти к Претерпеевым. Не без внутреннего волнения подходил он к знакомому домику, чувствуя всю тягость картины, которая ожидает его там. Каково же было его удивление, когда вместо печалей и воздыханий он встретил в семействе Претерпеевых всеобщую радость. Вся семья Артамона Ильича обступила Хрипушина с радостными восклицаниями: "Слава богу!", "Слава тебе, господи!". Все хватали его то за один, то за другой рукав, тащили каждый в свою сторону, чтобы рассказать какое-то неожиданно приятное происшествие, и чуть даже не целовали. Авдотья Карповна, захлебываясь от восторга и дрожа всем телом, пробилась наконец сквозь толпу дочерей и за плечи усадила на стул дорогого гостя.
  - Погодите! погодите! - умоляла она дочерей, усаживаясь рядом с Хрипушиным. - Дайте вы мне хоть словечко... хоть словечко!..
  - Иван Алексеич! нет, посмотрите, что... Мусье Хрипушин! - трещали, не переставая, дочери. - Позвольте, маменька, дайте я расскажу!
  - Дайте вы мне, Христа ради, хоть одно-то словечко!
  - Позвольте, барышни, в самом деле! - вмешался Хрипушин. - Позвольте маменьке... Ах ты, боже мой! а? Слава богу!
  Слава богу!.. Рад! Ей-ей, рад!..
  - Так рады, так рады!.. - голосили все...
  - Посмотри-кось, какое дело-то! - говорила Авдотья Карповна. - Изволишь видеть, отец мой... Пошли мы к обедне...
  - Авдотья Карповна! - перебил Хрипушин, - одну минуту! Нет ли, Христа ради, какой росинки! Верите ли, все нутро изожгло! Ах бы в ножки вам поклонился!
  К общей радости, графин с перечным стручком оказался не безнадежно пустым. Хрипушин, торопившись слушать интересный рассказ хозяйки, впопыхах проглотил три довольно объемистых рюмки, крякнул, черкнул ладонью по мокрым усам и торопливо произнес:
  - Нуте-с, матушка, благодетельница? .
  Авдотья Карповна развела руками и как бы в недоумении начала:
  - И не знаю, как это тебе рассказать-то!.. И не знаю, как мне бога благодарить!.. Видишь, отец мой: пошли, говорю, мы к обедне... Месяца полтора тому будет... Стоим у сторонки этак кучкой, ровно бы прокаженные какие: молимся так-то, дескать, когда это господь-то по нас пошлет? Унываем мы таким манером? а Лимпиада все что-то на сторону поглядывает...
  "Что ты это, - говорю шепотом, - все на сторону поглядываешь?.." - "Да, говорит, вон посмотрите, какой-то, говорит, мужчина на нас покашивается..." Оглянулась я: точно, стоит мужчина, и нет-нет да на нас глазом и замахнет... все покашивается...
  - Покашивается? - глубокомысленно спросил Хрипушин.
  - Все покашивается!
  - Гм... да-да-да... Ну-с?
  - Хорошо! Выходим из церкви, идем домой и, между прочим, нет-нет да обернемся назад, глядь - и он обернулся!..
  - Цс-с-с...
  - Что за чудо? думаем. Что ему от нас? Думаем себе: верно, так что-нибудь. Однако же прошла неделя, идем к обедне, глядь: опять он!.. И опять он все это как быдто бы...
  - Покашивается? - перебил Хрипушин.
  - Да-да! Все как быдто бы глазом норовит.
  - Что ж? Слава богу! - в умилении произнес медик. - Олимпиада Артамоновна! Как вы полагаете?.. - продолжал он, ядовито прищурив глаз.
  - Вот глупости!
  - Отчего ж? Пущай его! ничего... Слава богу! Ей-ей! Ну-с, матушка, Авдотья Карповна?..
  - Ну, друг сердечный, так это дело и пошло... Где мы, глядь - и он торчит!
  - Вот тут самое интересное!.. - сказала Олимпиада не без иронии.
  - Погоди, не перебивай... Дай ты мне договорить!
  - Дайте, барышня, маменьке вашей договорить... Ну-с?
  - Ну, хорошо!.. Так все это и идет... Раз сидим мы так...
  дома сидим... скучаем... вдруг подъезжает мужик. "Здесь, говорит, такие-то живут?" - "Здесь..." - "Прислано вам, говорит, вон капуста... в день ангела..." (Точно, Стеша была именинница.) "Кто прислал?" - "Не приказано говорить..." Пытали, пытали - нет!.. Так мы растрогались, даже заплакали, право!
  Хрипушин глубоко вздохнул.
  - Ревем, - со слезами продолжала Авдотья Карповна, - и думаем: где это такой благодетель есть?.. За что нам господь милость свою посылает?.. Немного погодя, глядь, воз картофелю... фунт чаю... сахару... и все неизвестно от кого!.. Целковых, поди, на пять он, батюшка, нам всякой провизии презентовал! Каково это?
  Хрипушин долго молчал, опустив голову вниз...
  - Слава богу! - произнес он, пожав плечами и вздохнув. - Слава богу!
  - Думаю я так, что беспременно он это посылает.
  - Это который все покашивается-то?
  - Да? - вопросительно произнесла Авдотья Карповна.
  - Больше некому! - заключил медик. - Больше некому!
  Он... Олимпиада Артамоновна?.. Как вы полагаете?..
  - Будет вам, пожалуйста!
  - Хе-хе-хе!.. Он, он-с!.. Что ж? Слава богу!..
  - Сколько мы ни разведывали, - начала снова Авдотья Карповна, - никто не знает... Наконец вчера принесла от него баба ногу телятины... Стали мы ее молить-просить; сначалу-то не подавалась... ну, а потом, видит наше умиление, сказала:
  чиновник, вишь, Толоконников...
  - Белокурый?.. - встрепенулся Хрипушин.
  - Вот! вот! - заговорили все разом, - всхохлаченный такой!
  - Знаю!.. - стукнув рукой об стол, закричал Хрипушин. - Знаю!
  - Лицо этакое еще суровое...
  - Знаю!., знаю!.. Теперь я понимаю... А? Ай да Семен Иванович! Покашивается! Каков? Проберу!.. Проберу, вот как...
  хе-хе-хе... Каков? Позвольте-ко мне полрюмочки!.. Каково? Молодец!..
  Хрипушин, пользуясь общим восторгом, успел опорожнить
  графин и собрался тотчас же отправиться к Толоконникову для пробрания последнего сообразно его проступкам.
  - Проберу-с! - подмигивая и обращаясь к Олимпиаде Артамоновне, говорил Хрипушин. - Проберу-у! Нельзя!.. Как можно? Нет!
  Авдотья Карповна убедительно просила медика передать этому благодетелю самую безграничную благодарность. Хрипушин обещался примерно наказать преступника и дал слово притащить его в будущее воскресенье к Претерпеевым, дабы сама Олимпиада Артамоновна распорядилась с кавалером, как только ей будет угодно.
  Уходя, Хрипушин, вследствие неустойчивости ног, налетел плечом на притолоку и, пользуясь этой остановкой, снова обратился к Олимпиаде Артамоновне.
  - Барышня! - сказал он нетвердым языком, - как вы полагаете?.. Покашивается-то?.. э-э? хе-хе-хе...
  X. ЖИЗНЬ И "НДРАВ" ТОЛОКОННИКОВА
  [Под фамилией "Толоконников" здесь изображено то же самое лицо, которое в очерке "Дела и знакомства" носит фамилию Богоборцева.]
  Семен Иванович Толоконников принадлежал тоже к числу кавалеров "растеряевской округи", и, следовательно, сердца "наших" дам и в особенности их сундуки с приданым были не совсем безопасны от посягательств этого юноши. Юноша этот имел от роду около тридцати шести лет, был с виду угрюм, богомолен и, что всего удивительнее, не пил ни капли водки...
  Такие качества его, по-видимому, могли бы сулить томилинским дамам полное счастие и благоденствие, между тем на деле выходило не то, так что слово "небезопасны" я употребил с полным основанием. Прошлое Семена Ивановича до минуты поступления его на службу было обставлено множеством разного рода оскорблений: в детстве, в доме родителя своего, дьячка села Толоконникова, он был много бит, единственно ради непроходимого сна и обжорства, которыми были переполнены все годы его детства; в училище он был предметом общего поношения ради неспособности к наукам; затем, исключенный из последнего класса духовного училища, поступил на службу в одну из палат, и здесь к его мизантропии, начинавшей проглядывать в отрывистых ругательствах к сослуживцам, прибавилось еще несколько весьма резонных причин. Неповоротливость, угрюмость и деревенщина, одолевавшие Семена Ивановича, сделали то, что он стал какою-то притчею во языцех чиновников и на долгое время доставил им материал для развлечений во время курения папирос в коридоре. Первые годы служебного поприща Семена Ивановича были едва ли не самыми тягостными в его жизни. В эту пору общее полупрезрение, которым был он окружен, заставило его подумать о себе: у него начало шевелиться в груди что-то вроде сознания, что он несчастный человек, что его надо жалеть, а не насмехаться над ним; а так как над ним насмехались, то он, жалея себя, стал чувствовать потребность мести кому-то... Деревня, училище ни на волос не подготовили его к чиновнической жизни, к чиновническим интересам, и "выбиться в люди", отомстить путем чиновническим он не мог никак; сколько он ни ломал голову над этим предметом, сколько ни старался выучить себя разговаривать и даже ходить так, как его сотоварищи, ничего не выходило из этих многотрудных стараний... Тоска его, по всей вероятности, была бы безысходна, если бы, к счастию Семена Ивановича, ему не предложили другой должности. Новинка этой должности для Семена Ивановича состояла в том, что его поместили в отдельной комнате, в самом углу здания, вдали от тех частей палаты, где кишат рои опротивевших ему чиновников. Семен Иванович занимался исключительно печатанием конвертов и отправлением их на почту. Чиновники забегали сюда только на одну минуту. Семен Иваныч целые дни оставался в обществе молчаливых сторожей и в обществе бобровой шубы господина управляющего, которая безмолвно висела на гвозде как раз против физиономии моего героя. Тишина здесь была неописуемая. Отсутствие людей и человеческих звуков доставляло Толоконникову истинное удовольствие и незаметно навело его на мысль, что одиночество есть настоящее средство для достижения более или менее счастливой жизни. С этого времени, не отдавая себе обстоятельного отчета в своих поступках, стал Семен Иванович устраивать собственное хозяйство.
  Со времени поступления Семена Ивановича в должность прошло уже более пятнадцати лет, а он по-прежнему живет один-одинешенек. Хозяйство его доведено до высшей степени совершенства; посмотрите, чего-чего только нету у него: в шкафу, в верхней половине, все полки заставлены посудой, которой хватит на пятьдесят человек: тут и вилки дюжинами, и ложки, и чашки, и проч., и проч., - все подобрано под одну масть, "под кадриль", как выражается Семен Иванович. Нижняя часть шкафа, то есть комоды, битком набиты бельем разных сортов и видов; попадаются даже принадлежности женского туалета, и тоже все дюжинами, все новенькое, нетронутое... По стенам лепятся сундуки; откройте их и загляните туда: платье и летнее и зимнее наложено целыми ворохами, моль бродит по нем, потому что Семен Иванович никогда еще не решался надеть и носить этого нового платья, - все ему чуется, что в нем самом или вокруг него нет чего-то такого, что бы дало ему право стать наравне со всеми, быть как другие, и ему стыдно было одеваться так, как одеваются другие. "С чего такого, подумают люди, вырядился?" - полагал Семен Иванович, и платье гнило в сундуках, ожидая счастливого дня... Хотите вы папирос, Семен Иванович тотчас же предложит вам их во множестве сортов, легких, крепких, хоть сам никогда не выкурил ни одной папиросы.
  Хотите вы выпить водки или вина, Семен Иванович мгновенно представит вам и то и другое, хотя сам никогда не брал капли в рот. Словом, все, "что только вашей душе угодно", все найдется у Семена Ивановича; все это лежит недвижимо, наготовлено на пятьдесят "персон", ждет кого-то. И все никого нет, все героя моего одолевает тоска по чем-то, все он нет-нет да прикупит, для собственного утешения, новый подсвечник или сошьет новую шинель на вате и тотчас же навеки погребет ее в сундуке.
  Людей знакомых, вообще хоть какого-нибудь человеческого общества, у него нет. Каким-то чудом избежал он пьянства [Его спасала "охота", любовь к курам, к бойцовым петухам, кулачным боям и т. д. См. гл. III.] и поэтому никак не мог заводить знакомства с чиновниками, так как вся жизнь провинциальной чиновнической мелкоты только и держится (двадцать лет назад было так) на выпивании, похмелье и опять выпивании. Из них могли рассчитывать на его знакомство только люди престарелые, прослужившие двойные служебные сроки, непьющие и ропщущие, как и Семен Иванович, на весь божий мир, или, напротив, новички чиновничьего мира, юноши неопытные и тоже страдающие. Семен Иванович мог даже первенствовать между теми и другими; но он знал, что никуда не годные старцы и неоперившиеся юноши не составляют людей "настоящих", самостоятельных, к которым бы Семену Ивановичу хотелось принадлежать. Из таких людей, в ряду его знакомых, был только один купец, который хотя и допускал его откушать чайку, но особенной важности особе его не придавал. Надо было еще чего-то...
  Мало-помалу тоска Семена Ивановича начала выливаться в более определенные формы и заявлять более определенные требования. С течением времени все с большей и большей раздражительностью начал он принимать к сердцу такие вещи, как, например, похвала какому-нибудь постороннему лицу. С завистью слушал он, как какая-нибудь кухарка рассказывала про строгость господ и боялась опоздать домой хоть минутой.
  Семен Иванович в этом страхе кухарки видел силу и власть барина и считал его не только настоящим человеком, имеющим право жить, но и человеком необыкновенно счастливым. Услыхав какой-нибудь подобный этому рассказ кухарки или горничной, Семен Иванович тотчас приравнивал себя к строгому барину и находил громадную разницу... "Небось, - думал он, - моя Авдотья этак-то не задрожит!.."
  И Семен Иванович вздыхал...
  За слишком долгое отсутствие всех приятных ощущений, какие доставляет жизнь, Семен Иванович, в вознаграждение своих долгих страданий в одиночестве, начал требовать с какою-то болезненною жадностью самого безграничного уважения. Разговоры кухарок про строгих господ, хорошие отзывы о "других", вообще все, что составляло чуждую ему жизнь провинциального общества, - все это навалилось на него какою-то громадною тяжестью и заставило его жаждать власти хоть над курами. Таким образом, из Семена Ивановича выходил давно знакомый нам отечественный самодур. Постороннему наблюдателю это казалось совершенно ясным, но сам Семен Иванович очень смутно постигал, чего ему хочется. Самодурство как-то уродливо копошилось в нем.
  Вот сидит он один в своей комнате; он только что воротился от всенощной; кругом комнаты у потолка и особенно в углу ярко горит множество лампад; в комнате душно, пахнет деревянным маслом и тишина. Семен Иванович отпил чай; благоговейное ли мерцание лампад или торжественная тишина действует на него, только он упорно молчит; изредка, среди безмолвия, раздается едва слышное пение: "услыши, господи, молитву-у мо-ою..." и потом глубокий-глубокий вздох... Снова тишина, снова пение: "ду-ушу мою к молению..." и снова еще более глубокий вздох...
  - Господи, господи! - наконец громко произносит Семен Иванович.
  Входит старуха кухарка. При всей привязанности к женскому полу Семен Иванович никогда не мог осуществить своей мечты - нанять молодую бабу; делалось это, конечно, по тем же самым причинам, по каким он не мог носить нового платья.
  Кухарка, кряхтя и охая, направляется к столу.
  - Что ты?
  - Самовар убрать.
  Семен Иванович чувствует потребность добыть из кухарки хоть какую-нибудь крупицу утехи своему наболевшему самолюбию.
  - Возьми, - говорит он кротко, и потом прибавляет не без негодования: - То-то, брат Авдотья, у нас всё так! Барин-то когда чай отпил, а ты только, господи благослови, трогаешься за самоваром.
  - Нешто у меня сто рук-то?.. Небось не одно дело...
  - Молчи! - раздражительно, но неторопливо произнес хозяин. - Ma-алчи! Ты про дела говорить не смей... Ты...
  - С чаво ж такое не говорить-то? Экося дело какое!
  - Не говор-ри, Авдотья! Слышишь или нет?
  Семен Иванович грозно приподымается с дивана; Авдотья отступает, прижав к груди самовар.
  - У тебя дела? - продолжает хозяин. - А где же это ты рожу-то нажевала? пришла как щепка, а теперь эво рыло-то...
  все это от делов?.. Ах ты, бессовестная тварь!.. У тебя дела!
  - Ну, пошел мутить!
  - Нет, погоди... Стой! Я говорю, где ты нажевала рожу?
  - Ты на меня не кричи! Чего ты, воевода какой отыскался? - вскрикивает, в свою очередь, кухарка. - Каки-таки, вишь, дела! Мало, что ль, делов-то? У тебя добра-то эва навалено... все прибери!
  Семен Иванович, побагровевший и готовый на отчаянную брань, вдруг почувствовал, что фраза кухарки насчет изобилия добра пролила в его сердце нечто беспредельно отрадное; он утих и молча опустился на диван.
  - У тебя, - продолжает в том же воинственном тоне кухарка, - эва что всего понапихано!.. Где ни повернись... Ровно бы помещик какой живешь, а я небось одна... Каки-таки дела...
  Эва-а!
  - Ах, дура! - кротко говорит хозяин,- - сравнила с помещиком!
  - А то что же? У иного помещика еще и этого-то нету...
  А у тебя погляди-кось! Все убери да подмети.
  - Ах, дура, дура! - сладко произносит хозяин.
  - Вот те дура!.. Что платья, что белья, что чего!.. Все напасено, незнамо про кого только... Тебе с меня взять нечего, я человек старый... кабы жену взял, тогда и взыскивай с нее! Да и в ту пору с твоим богатырством еще не управишься... А то - одна! Нету делов!
  Семен Иванович безмолвствует. Кухарка направляется к двери.
  - Погоди! - нежно произносит герой.
  - Чего еще?
  - Постой... Так, говоришь... помещик... Я-то?
  - Да помещик и есть...
  - Погоди, Авдотья... Постой минуточку... Много всего, говоришь?
  - Обнакновенно много всего... что одежи, что чего!
  - Д-да!.. Слава богу!..
  Семен Иванович вздыхает. Авдотья ждет нового вопроса.
  - Идти, что ль?
  - Погоди минуточку...
  - Чего годить-то?.. У меня небось есть где хороводиться...
  - Погоди же, господи!.. Позволь!
  Настает продолжительное молчание. Авдотья ждет. Семен Иванович совершенно растаял от удовольствия, которое доставила ему Авдотья.
  - Так ты, Авдотья, говоришь: я вроде как помещик?..
  - О, да что это, дите какое разыскалось! Мне ведь...
  - Постой, Авдотья! погоди!
  Но Авдотья уже исчезла.
  По уходе кухарки мысли Семена Ивановича начали принимать самые разнообразные направления; сначала он, поддаваясь новому ощущению, воспроизведенному словами кухарки, горячо благодаря бога за его милости, шептал: "слава богу", "слава тебе, господи" и вздыхал. Свет лампад весьма гармонировал с настроением души моего героя. Затем наболевшее и наголодавшееся самолюбие его начало требовать какого-нибудь нового удовольствия. Семен Иваныч, успевши убедиться, что он, благодаря бога, ничуть не хуже других, потихоньку начал помышлять о том, что, несмотря на преимущества, которыми обладает он перед многими виденными им лицами, он не получает должного уважения и не имеет нигде права голоса... "За что? - думал Семен Иваныч. - Что я, хуже, что ль, кого? Слава богу, кажется? Нет, погоди!.." При этом он нетерпеливо вскакивал с дивана и тотчас же садился опять. Разгневанная мысль его мгновенно вспоминает все оскорбления, которые он хоть когда-нибудь получал: Семен Иваныч вспыхивал и решал тотчас же на ком-нибудь сорвать кровную обиду. В жару негодования он вспоминает все ту же свою кухарку Авдотью, которая за несколько минут перед этим не дослушала его разговоров и ушла, несмотря на то, что он весьма ласково говорил ей: "погоди", "постой".
  - Авдотья! - гаркнул он, с сердцем распахнув дверь в кухню. - Поди сюда!
  - Это еще чего, вот...
  - Не разговаривать! Я эти разговоры-то слыхал... Пошла сюда!
  Семен Иваныч ушел и хлопнул дверью. Авдотья, услыхав, как хлопнула за барином дверь, поняла, что дело разыгралось не на шутку, и не без робости вошла в хозяйские покои. Хозяин в волнении сидел на диване, нетерпеливо болтал ногой и, увидав кухарку, заговорил с ожесточением:
  - Когда ты будешь слушать, что тебе говорят? а?
  - Господи помилуй! Слава богу, и так слышу...
  - Нет, я говорю, когда ты будешь слушать?..
  Авдотья не нашлась, что отвечать.
  - А? - продолжал хозяин. - Я тебе что сегодня утром сказал?..
  - Мало чего ты говорил? У тебя нешто мало приказу-то?
  - Нет, что я сказал?
  - Что сказал, то и сделала... И нечего орать попусту...
  - Мол-лчи! Что я сказал?
  - Нечего молчать. Говорю, коли спрашиваешь. Сказал:
  отнести сапог в починку - отнесла... Приказал тарелки перемыть - вон они...
  Семен Иванович еще с большим волнением принялся болтать ногою, готовясь гаркнуть пуще прежнего.
  - Мало ли, - бормотала испуганная Авдотья... - Вон, сказал, огурцы пере...
  - Чт-то я сказал?! - не удержался Семен Иванович и вскочил с дивана.
  Вышедшая из терпения Авдотья плюнула и скрылась, хлопнув дверью...
  - Вон! долой с места! - кричал Семен Иванович, но Авдотья не слыхала его.
  Хозяин был в волнении. Шагая по комнате и ероша волоса, он ждал, что Авдотья явится и попросит извинения. Но она не являлась. Хозяин каждую минуту порывался в кухню для того, чтобы объяснить строптивой рабыне ее вину, но долгое время не решался этого сделать. Авдотья между тем, очутившись в кухне, сразу чего-то оробела и упорно задумалась над тем, что такое сказывал ей хозяин? Перемывая дрожащими руками тарелки, она долгое время перебирала в памяти хозяйские приказания, но ничего заслуживающего гнева не находила и убивалась пуще прежнего. Из комнаты доносились сердитые шаги барина. Время тянулось мучительно долго. Наконец шаги послышались в сенях, и барин вошел в кухню. Авдотья старалась не смотреть ему в глаза.
  - Гляди! - грозно произнес барин.
  Кухарка подняла голову: перед ней стоял разозленный хозяин и держал почти у потолка кошку, схватив ее за спину.
  - Вот я что сказал! - говорил гневно барин. - Я сказал, - продолжал он, потрясая кошкой над головой кухарки, - я сказал: запирай кошку на ночь... Куда?
  Кухарка трепетала.
  - В чулан! - крикнул хозяин, и в то же мгновение на голову кухарки упала с отчаянным визгом кошка, а с потолка посыпался сор, так как хозяин ушел, сильно хлопнув дверью.
  - Ах ты подлая! - с сердцем заключила кухарка, ногою отбросив кошку в угол...
  XI. СЕМЕН ИВАНОВИЧ В ХОРОШЕМ РАСПОЛОЖЕНИИ ДУХА
  Иногда, впрочем, судьба посылала пищу его голодной душе в формах более или менее скромных, не столь бушующих. В эти минуты угрюмое лицо Семена Ивановича освещалось весьма добродушной улыбкой и герой мой являлся в новом свете. Вот он высунулся в окно и со вздохом поглядывает по сторонам.
  У ворот, в двух шагах от него, сидит хозяйская кухарка Прасковья в новом "каленом" коленкоровом сарафане и в цветной косынке на черных, как смоль, волосах и холодно посматривает своими большими карими глазами на двух молодцов, красующихся у ворот постоялого двора. Молодцы эти - кучера каких-то приезжих господ; они расфранчены, как только возможно: плисовые поддевки, красные рубахи, сапоги с красной сафьянной оторочкой; на голове шляпы с павлиньими перьями.
  Молодцы эти лукаво посматривают на Прасковью и, чтобы заслужить в ее мнении, стараются блеснуть чем-нибудь; они покрикивают на ямщиков соседнего постоялого двора, запрещают им курить папиросы, а сами ни за что не соглашаются погасить своих трубок. Ничто, однако, не привлекало к ним внимания Прасковьи. Семен Иванович, наблюдавший из окна над ухарством кучеров, попробовал сам попытать счастия и не без робости произнес:
  - Прасковья! а Прасковья!
  Кухарка оглянулась.
  - Здорово!
  - Здравствуй!
  Семен Иванович радовался, что так благополучно началось.
  - Что же, Прасковья, муж-то у тебя дома?
  - На войне!
  - А-а... Его, поди, уж убили?
  - Когда бы господь дал!
  - Вот как?.. Ты, Прасковья, если хочешь, я узнаю: жив он или нет.
  - О?
  - Ей-богу... у меня заведены этакие книги... что угодно...
  Ты вот что- ты зайди ко мне в комнату, на минуточку...
  - Чего еще?
  - Ей-богу... Ты чего боишься? Слава богу, я не какой-нибудь! Мы бы с тобою вместе поглядели в книге-то... а? Прасковья?..
  - Где такая книга?
  Семен Иванович показал ей в окно какую-то книгу.
  - Видишь? Тут все: кто убит, кто ранен... все... Прасковья?..
  - Ну-кося погляди: Иван из Яковлевского...
  - Да ты иди сюда...
  - Эва!
  - Вот захотела- на улице разговаривать... Ты иди сюда!
  Кухарка подозрительно посмотрела кругом и потом нерешительно произнесла:
  - Ну, гляди: обманешь, не жить тебе...
  - Иди! Иди!
  Кухарка медленно поднялась с сиденья и пошла. Каким победным и сияющим взглядом посмотрел Семен Иванович на соседских кучеров.
  XII. СЕМЕН ИВАНОВИЧ ЗНАКОМИТСЯ
  С СЕМЕЙСТВОМ ПРЕТЕРПЕЕВЫХ
  Семейство Претерпеевых обратило на себя внимание Семена Ивановича по тем же причинам, по каким слова кухарки, величавшей его помещиком и богатырем, доставляли ему высокое наслаждение. Встретив их в церкви, он заметил, что его пристальные взгляды на них производят надлежащее действиеодна из дочерей Авдотьи Карповны тоже начинает поглядывать на него; затем между дочерью и матерью происходит какое-то шептанье, после которого они обе вместе взглядывают на Семена Ивановича... Все это говорило герою моему, что говорят о нем. Скоро Семен Иванович мог убедиться, что об нем не только думают, но даже боятся: после посылки воза капусты Претерпеевы не могли глядеть на благодетеля иначе, как с благоговением. Дальнейшие посылки сахару, чаю и проч. окончательно убедили его в безграничной преданности Претерпеевых:
  после того, как был сделан последний подарок в форме телячьей ноги и когда Авдотья известила благодетеля о том восторге, который произошел, когда узнали имя неизвестного благотворителя, Семен Иванович впал в какое-то сладостное забытье: сама Олимпиада Артамоновна, известная в растеряевской Палестине за девицу высокопросвещенную и гордую, и та, по словам Авдотьи, пылала к нему беспредельным благоговением. Чего же еще?
  Семен Иванович был истинно счастлив. В один вечер прилив доброты и снисходительности к человечеству в нем был так велик, что все живые существа того дома, где жил он, были изумлены не на шутку: Семен Иваныч отпускал каламбуры, шутил, вместо двух кусков сахару отпустил Авдотье целую горсть, без счету. В довершение восторга Семена Иваныча церемонная Прасковья решилась наконец напиться у него чаю, после которого и хозяин и гостья уселись играть в карты. В комнате громко раздавались слова: "ходи!", "сдавай!", "держись, иду пятеркой".
  - Нет, когда ты меня полюбишь? - говорил Семен Иванович, с треском выкладывая перед Прасковьей козырную тройку; Прасковья крыла тройку и, в свою очередь, выкладывала перед хозяином "хлюст", прибавляя:
  - А этого?
  - Нет, когда ты меня полюбишь? - продолжал хозяин, торопливо "принимая" карты.
  Эта приятная минута, сулившая, судя по развеселившемуся лицу бабы, полное упрочение дружбы, была прервана совершенно неожиданно: на пороге комнаты появилась фигура Хрипушина.
  - А, друг-приятель! - радостно воскликнул Семен Иваныч.
  Но Хрипушин, не отвечая на приветствие, остановился в дверях, развел руками и, поглядывая то на хозяина, то на гостью, заговорил:
  - Не похвалю! Каково, Семен-то Иваныч? а?.. Не ожидал!..
  ай-ай-ай!..
  Семен Иваныч смеялся.
  - Да какую еще приятную компаньонку себе раздобыл!., ах ты боже мой... Не ожидал!.. Где такую бабочку, Семен Иваныч?..
  Прасковья тотчас же исчезла из комнаты, шаркая по полу босыми ногами. Хрипушин засмеялся ей вслед.
  - Ну, садись!
  - Ох, да уж, видно, придется у вас, Семен Иваныч, отдохнуть...
  Хрипушин сел напротив хозяина и, отирая мокрые от дождя усы, лукаво посматривал на него.
  - Ты чего таращишься-то? - спросил игриво хозяин.
  - Будто не знаете?.. Про энтих-то? про томилинских-то?
  ничего слухов нет?..
  Хрипушин кивнул головой в сторону и подмигнул.
  - Про каких? - словно ничего не понимая, переспросил Толоконников. - Про кого?.. Какие?..
  - А воз капусты-то?.. "Неизвестно кто"?..
  - О-о-о! вон куда!.. Будет тебе! Водочки не хочешь ли?
  - Нет-с, позвольте! водочки само собой, а это дело своим чередом!.. Еще не все-с!
  - Будет, будет! Оставь! Эко разговор нашел!
  - Нет-с, позвольте! Приказано благодарить-с, то есть вот как: от души! Даже и слов нет!
  Хозяин как бы нехотя попробовал было еще раз остановить гостя, но тот не слушал его и продолжал:
  - Такого, говорят, благодетеля от роду рождения нашего не видывали! И дай ему, господи, на много лет, чтобы, то есть, в лучшем виде... Ей-ей... Это, Семен Иваныч, зачтется, поверьте!.. А вь! что думаете? Да вы сыщите теперь на всем белом свете одного человека, чтобы он, к примеру, по-вашему поступил? Нет-с, бог видит!
  Долго говорил Хрипушин в том же хвалительном роде.
  Хозяин таял от слов его и совсем было забыл о водке, если бы гость, у которого наконец пересохло горло от длинных монологов, сам не свернул разговор на этот предмет. После выпивки беседа пошла ровнее; Хрипушин доказывал хозяину преимущество брачной жизни, на что тот возражал:
  - Жениться! Жениться можно, да что проку-то!.. Поди-ка женись, завоешь!
  Хрипушин опровергал это мнение и затевал новый разговор: принимался восхвалять Олимпиаду Артамоновну, негодуя против слухов, разгуливающих о ней по "растеряевщине", и доказывал, что при своем высоком образовании девица эта могла бы быть примерною супругой. Семен Иваныч опять возражал на это, что "жениться можно, да что проку-то? подика женись". Вообще разговоры Хрипушина по части законного брака оказались бесплодными; Хрипушин понял, что нельзя слишком сильно налегать на хозяина с такими предложениями и решился действовать исподволь. С этой целью он пригласил Толоконникова, именем Авдотьи Карповны, на пирог в воскресенье, на что Семен Иванович сказал: "подумаю".
  В самом деле, намерения Семена Ивановича были далеки от законного брака. В Претерпеевых он чуял таких людей, которые будут поклоняться ему и носить его на руках и "так", без женитьбы, единственно ради его к ним внимания и кой-каких съестных подачек. Все это подтверждается и дальнейшим ходом событий, которые следовали в таком порядке: благодаря содействию Хрипушина Толоконников присутствовал на пироге у Авдотьи Карповны; Иван Алексеич выручал в этот день всех, ел он за семерых и не забывал при этом потешать публику разными анекдотами. Претерпеевы, пристально смотревшие на Семена Иваныча, не нашли в нем ничего необыкновенного, но, вместе с тем, решительно не могли объяснить себе его угрюмости и молчаливости, которая, нужно заметить, охватывала моего героя всякий раз, как только он попадал в незнакомое общество.
  После этого пиршества Претерпеевы и благодетель не видались в течение недели. Бедная напуганная Авдотья Карповна полагала, что бесценный Семен Иванович забыл их, обидевшись тем, что за все благодеяния его поблагодарили неудавшимся пирогом с его же капустой. Но подозрения эти оказались ложными. В следующее воскресенье, часу в шестом вечера, когда Олимпиада Артамоновна в задумчивости сидела у окна, на тротуаре показалась фигура Толоконникова. Семен Иванович был в новом сюртуке, который старался спрятать под своим рваным пальто. Увидев благодетеля, Олимпиада Артамоновна издала пронзительный крик, и тотчас же вся семья Претерпеевых столпилась у окна и раскланивалась с Семеном Ивановичем.
  - Доброго здоровья! - говорил Толоконников, неуклюже приподнимая свой картуз.
  - Здравствуйте, Семен Иваныч, заходите!
  - Что ж заходить-то... как поживаете?..
  - Как мы поживаем? Известно как!..
  - Семен Иваныч! нынче фейерверк в саду! - совершенно неожиданно и необыкновенно быстро проговорила одна из претерпеевских барышень.
  - А господь с ним!..
  - И правду!
  Всем желательно было пойти в сад и посмотреть фейерверк, но в то же время все почему-то "боялись" посторонней публики.
  - Эка невидаль! - продолжал Семен Иваныч. - Да опять и отсюда увидим, ежели на то пошло, место высокое, гора, далеко видно...
  Все немедленно согласились с этим.
  - А в случае ежели пройтись угодно, так и это можно...
  Мало ли где? И без толкотни.
  Претерпеевские барышни тотчас же оделись и вышли. Семен Иваныч повел их на кладбище; здесь уже в самом деле не было ни единой живой души, только какие-то бабы, заливаясь слезами, хоронили ребенка. Семен Иваныч направился с дамами прямо к этой могиле и, сняв шапку, достоял погребение. Затем прогулка продолжалась в грустном молчании; все были неприятно настроены похоронами. Семен Иваныч вздыхал, говорил о смерти, о загробной жизни.
  - Семен Иваныч! вон ракету пустили!
  - Ну что же, господь с ней! О-ох, господи боже мой, подумаешь о смерти-то иной раз...
  Все вздыхали; вдали, за кладбищенским валом, семинаристы играли в лапту; по шоссе мчались почтовые, весело заливаясь колокольчиками; издали доносились звуки музыки, и из облака пыли, затопившей город, по временам вылетали ракеты.
  - Семен Иваныч! вон еще!..
  - Господь с ней! - повторил Семен Иваныч.
  А Авдотья Карповна прибавила:
  - А вот и Артамона Ильича могилка!..
  Это известие уничтожило всякую возможность получить хоть какое-нибудь удовольствие от прогулки. Всеми овладели уныние и скорбь. Претерпеевы воротились домой с растерзанными сердцами.
  Такие посещения Семен Иваныч начал делать все чаще и чаще. Иногда он приносил какое-нибудь угощение: фунт каленых орехов, десяток яблок. Наконец уважение, выказываемое ему Претерпеевыми, до такой степени разлакомило его, что он уже не мог пробыть минуты, не испытывая приятности этого уважения и раболепства. Семен Иваныч решил нанять квартиру у Претерпеевых и таким образом покинуть Растеряеву улицу для Томилинской. Ради этого он тотчас же поругался с хозяином, так как переменить квартиру, не поругавшись с хозяином, казалось ему делом невозможным, и принялся перевозить вещи.
  В один день вслед за возами, въезжавшими на двор Претерпеевых, шел Хрипушин; он осторожно держал одной рукой маятник, в другой придерживал полы своей шинели, по причине непроходимой грязи, и прожевывал какую-то закуску, которая сильно раздула ему щеку.
  Вечером, когда в новой квартире Толоконникова было все прибрано и хозяин с удовольствием поглядывал на свое добро, Хрипушин сладким голосом проговорил:
  - Вот бы, Семен Иванович, жениться вам? Ей-богу!
  Но Семен Иванович отделался своей обычной фразой, сложившейся в его голове по поводу этого предмета. Таким образом, Толоконников, или "благодетель", поселился в самом центре покоренной его благодеяниями области и продолжал доканчивать это покорение, чего требовало его жадное самолюбие.
  Сначала, с непривычки на новом месте, Семен Иванович поступал с хозяевами чрезвычайно предупредительно и вежливо.
  - Не нужно ли вам, Авдотья Карповна, сахару?
  - Нет, нет, и так много! Покорнейше благодарим!
  - Отчего же? Берите, когда есть... Да вам шкатулки не надо ли?
  - Что это вы, Семен Иванович! Ей-богу, вы нас совсем конфузите... Мы и слов не найдем благодарить вас.
  - Эва что! - добродушно заключал Семен Иванович, и шкатулка оставалась у Претерпеевых. Точно таким ласковым манером были снабжены Претерпеевы всем необходимым в хозяйстве; в их комнатах появились разные вещи Семена Ивановича: столы, стулья, диваны. Толоконников был ужасно рад, не сомневаясь, что власть его возрастает; но Претерпеевых задавили эти благодеяния.
  Все эти шкатулки, самовары и прочие вещи, принадлежащие благодетелю, были чем-то вроде казенных печатей, наложенных в обеспечение чьего-либо прикосновения; Семен Иваныч своими благодеяниями наложил точно такие же казенные печати на свободную волю благодетельствуемых им лиц. Благодеяния до такой степени стеснили бедную семью, что недавняя нищета иногда показывалась ей едва ли не лучшим временем против теперешнего. Наравне с самоварами, сундуками и прочими символами величия Семена Ивановича не менее одуряющим образом действовало на Претерпеевых и самое реальное величие благодетеля. Слушая, с каким трепетом произносится его имя, как дрожит вся семья Авдотьи Карповны, если кухарка разобьет тарелку, принадлежащую благодетелю, или одна из дочерей закапает чаем скатерть, Семен Иванович не чуял под собой земли.
  Ни к Претерпеевым, ни к Толоконникову никогда никто не показывался, и С

Другие авторы
  • Плетнев Петр Александрович
  • Межевич Василий Степанович
  • Ясинский Иероним Иеронимович
  • Греков Николай Порфирьевич
  • Корнилов Борис Петрович
  • Давыдов Дмитрий Павлович
  • Головнин Василий Михайлович
  • Потемкин Петр Петрович
  • Бешенцов А.
  • Абрамович Владимир Яковлевич
  • Другие произведения
  • Ушинский Константин Дмитриевич - Сказки
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Л. И. Раковский. Жизни наперекор
  • Ясинский Иероним Иеронимович - Грёза
  • Минченков Яков Данилович - Левитан Исаак Ильич
  • Хвостов Дмитрий Иванович - Из "Хвостовианы"
  • Анненская Александра Никитична - Об авторе "Зимних вечеров"
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Рассказ об одной пощечине
  • О.Генри - Королева змей
  • Успенский Глеб Иванович - Успенский Г. И.: Биобиблиографическая справка
  • Шулятиков Владимир Михайлович - Ищу родственников Сергея Николаевича Салтыкова
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 193 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа