Главная » Книги

Станюкович Константин Михайлович - Похождения одного благонамеренного молодого человека, рассказанны..., Страница 5

Станюкович Константин Михайлович - Похождения одного благонамеренного молодого человека, рассказанные им самим


1 2 3 4 5

е, Петр Антонович? Мы ждем вас, хотим читать!
   Я садился за чтение, в то время как дамы работали, а Верочка вертелась на стуле, вызывая строгие взгляды тетки.
  

XV

  
   Был чудный июльский вечер. Дневная жара только что спала. В воздухе потянуло приятной свежестью и ароматом цветов и зелени. Все ушли гулять. Елена Александровна осталась дома; ей нездоровилось, и она просила меня почитать ей.
   Она сидела на балконе, в капоте, с распущенными волосами, протянув ноги на подушки, и слушала повесть, в которой описывалась какая-то добродетельная женщина, не любившая мужа, но верная своему долгу и не поддавшаяся искушению любви. Когда я кончил, Елена Александровна задумчиво глядела в сад, играя махровой розой.
   Я встал, чтобы уйти, но она остановила меня:
   - Куда вы? Посидите.
   Мы молчали несколько минут. Я смотрел на нее. Она заметила мой взгляд и улыбнулась.
   - Нравится вам повесть? - спросила она.
   - Нет, - ответил я. - Мне кажется, автор выбрал неестественное положение.
   - Чье?
   - Жены. Если она не любила мужа, кто же мешал ей...
   - Оставить его?.. - перебила она.
   - Нет. Сказать ему об этом.
   Она усмехнулась.
   - Разбить чужую жизнь? Нет, автор прав, молодой человек. Порядочная женщина должна поступить так, как поступила эта женщина! - сказала она горячо и вдруг замолчала.
   - И наконец, довольно того, что она позволяла любить себя другому, - проговорила она задумчиво, - любить светлой, высокой любовью, как может любить только чистая, неиспорченная юность.
   Она поднялась с кресла, жмуря глаза, потягиваясь и изгибаясь всем телом с грацией кошки, нежащейся под лучами солнца, взглянула на меня и весело заметила:
   - Какой еще вы юный мальчик! Вам сколько лет?
   - Двадцать три! - серьезно проговорил я.
   - Двадцать три! как много! - пошутила она над моим серьезным ответом.
   Она тихо усмехнулась и вышла с балкона, забыв на столе цветок, который держала в руках.
   Не прошло и минуты, как она вернулась. Я быстро отдернул розу от своих губ и казался смущенным. Она взглянула, усмехнулась и не сказала ни слова. Я сидел, опустив голову, точно виноватый. Меня забавляла игра с этой кокеткой - забавляла и наполняла сердце каким-то злорадством. Мне нравилось, что она верит; мне приятно было, что эта светская, блестящая барыня, сперва третировавшая меня, как лакея, теперь держит себя на равной ноге и даже намекает о своей неудавшейся жизни с мужем. Конечно, она бесилась, что называется, с жиру, вообразила о своем несчастии от скуки. Сытая, богатая, окруженная общим поклонением, не знавшая, куда девать время, - мало ли каких глупостей не лезло ей в голову? А тут, под боком, молодой, свежий и, по совести сказать, далеко не уродливый малый, с пробивающимся пушком на румяных щеках, не смеющий поднять глаз на блестящую барыню и втайне по ней страдающий. Положение интересное для такой милой бездельницы, как она! Можно поиграть, позабавиться, пощекотать нервы двадцатитрехлетнего "мальчика" крепким пожатием, нежным взглядом, тонким, опьяняющим ароматом, которым, казалось, было пропитано все ее существо; пожалуй, пощекотать и свои нервы и потом забыть, как прошлогодний снег, несчастного учителя и с веселой усмешкой рассказывать какой-нибудь подобной же бездельнице, как смешон был этот медвежонок, осмеливавшийся робко вздыхать и вздрагивать в присутствии красавицы. Если я поступал неискренно, то у меня по крайней мере было оправдание. Я хотел ей понравиться, чтобы через мужа добиться положения, а она... Что оправдывало эту барыню, опытную светскую женщину двадцати шести-семи лет? Что заставляло ее как бы нечаянно спускать косынку с плеч и повертывать голыми плечами перед "скромным мальчиком", заставляя его вздрагивать не на шутку?
   А с каким презрением эта же самая женщина говорила иногда о безнравственности прислуги; как жестока она была в своих приговорах, когда вопрос касался какой-нибудь девушки, оставившей родительский дом! Тогда глаза ее сверкали злостью, и она говорила о "нравственном падении" с патетической восторженностью, отыскивая во всем грязную сторону и относясь к "непорядочным" людям с нескрываемым презрением, хотя и была деятельным членом какого-то благотворительного общества.
   "Вот она, - нередко думал я, весело усмехаясь, - этот образец добродетели, эта ненавистница мужчин, какою рекомендовал мне ее шут гороховый Остроумов! Она не прочь "пошалить" с "мальчиком", но так "пошалить", чтобы все было прилично и чтобы никто не смел кинуть камень осуждения в эту добродетель, защищенную богатством, связями и изящными формами".
   Заметив мое смущение, Елена Александровна приблизилась ко мне и тихо проговорила:
   - Что это вы задумались и повесили голову? Верно, деревня уже надоела вам и вам хочется скорей в Петербург? Кстати, извините за вопрос, вы знаете, женщины так любопытны, - добавила она, смеясь, - с кем это вы ведете такую деятельную переписку? Каждую неделю мне подают два-три письма из Петербурга на ваше имя.
   - Это старая тетка мне пишет.
   - Советует, верно, не скучать в деревне?
   - Я не скучаю!.. - прошептал я.
   - Не лгите!.. Какое же вам веселье здесь? Вот, впрочем, скоро приедет муж, и тогда вы будете с ним в пикет играть. Вы играете?
   - Играю.
   - Все веселее будет! - подсмеивалась она. - Не правда ли?
   Я поднял на нее глаза. Она стояла такая веселая, свежая, блестящая и так кокетливо улыбалась. Я пристально и смело посмотрел на нее, и вдруг лицо ее изменилось. Куда девалась кокетливая ласковая улыбка! Она нахмурилась и взглянула на меня строгим, надменным взглядом, точно наказывая меня за смелость, с которою я взглянул на нее, и показывая, какое огромное расстояние разделяло меня от нее, Елены Александровны Рязановой, супруги Леонида Григорьевича Рязанова, видного деятеля и чиновника-аристократа.
   Она ушла с балкона, не проронив ни слова и не дожидаясь ответа на свой вопрос, села за рояль и долго играла в темной зале, играла порывисто, бурно, словно бы негодуя на что-то.
   Я сидел, прижавшись в углу, и слушал.
   Она оборвала резким аккордом какую-то бравурную арию, вышла на балкон и, облокотившись на перила, перегнулась станом, глядя в темневшую глубь сада. Ее белая стройная фигура резко выделялась в темноте. Она простояла долго, не оборачиваясь, и, проходя назад, повернула голову в мою сторону и проговорила строго:
   - Вы еще здесь? Подите, пожалуйста, взгляните, не идут ли наши? Уже поздно!
   Скоро пришли все с прогулки и сели за чайный стол. Елена Александровна была не в духе; зато сестра ее Марья Александровна, по обыкновению, пододвигала мне хлеб и масло, удивлялась, что я мало ем, и спрашивала, отчего я такой скучный.
   - Верно, от матушки давно писем не получали? - заметила она ласково.
   - Да, - отвечал я.
   Елена Александровна подняла на меня глаза, и, показалось мне, усмешка пробежала по ее губам.
   "Смейся, смейся! - думал я. - Смейся, сколько тебе угодно!"
   Первые дни после этого вечера Елена Александровна выдерживала свой строгий тон и почти не говорила со мной, думая, конечно, что наказывает меня за дерзость, обнаруженную мной несколько дней тому назад, но через несколько дней она смягчилась и стала любезней. Ее точно забавляло дразнить меня, и она нередко меняла обращение: то была любезна, кокетлива, внимательна, то вдруг снова третировала меня с небрежностью гордой барыни и даже бывала дерзка, так что Марья Александровна не раз пожимала плечами и с укором шептала, взглядывая на сестру впалыми большими глазами:
   - Helene! Helene!
   Раз я даже слышал, притаившись в саду, как Марья Александровна допрашивала сестру:
   - За что ты так притесняешь бедного Петра Антоновича? Ты иногда бываешь просто невозможна с ним.
   - Будто?
   - Он прекрасный молодой человек. Такой скромный, такой внимательный и, кажется, несчастный! За что такое обращение?
   - Уж не нравится ли он тебе? - И Елена Александровна залилась смехом. - Ты так горячо его защищаешь.
   - Helene! Что за вздор! Как тебе не стыдно говорить глупости? Мне просто жаль его. Я удивляюсь, как еще он выносит твое обращение.
   - Еще бы! - как-то самоуверенно сказала она. - Смел бы не выносить!..
   - Ты просто взбалмошная женщина! - с сердцем проговорила сестра.
   - Может быть; только напрасно ты так жалеешь этого... сурка. Он вовсе не так скромен, как кажется. Карие его глаза часто бегают, как мышонки. Ну, да бог с ним!
   И разговор сестер смолк.
   Я слушал и злился. Злился и хотел проучить эту женщину. Но как проучить, в этот момент я не давал себе отчета.
   Я стал реже спускаться вниз. Когда Елена Александровна приглашала меня "поскучать вместе", я отговаривался спешной работой, которую будто бы должен приготовить для Остроумова. Рязанова пристально взглядывала на меня, точно изумляясь моему стоицизму. Ей хотелось продолжать шалить, а я настойчиво уклонялся. Она стала капризна и раздражительна. Очевидно, ей было скучно. Целую неделю я выдержал добровольное затворничество, и когда Рязанова, недоверчиво улыбаясь, спрашивала: "А вы все работаете?" - я отвечал, что "все работаю".
   Однажды после обеда Марья Александровна с Верочкой и мисс Купер собрались на озеро смотреть рыбную ловлю. Звали Рязанову, но она сказала, что поедет кататься верхом, и приказала седлать Орлика.
   - С кем же ты поедешь, Helene? Андрей болен.
   - С кем? - переспросила она и прибавила: - Петр Антонович меня проводит.
   Марья Александровна с укором взглянула на сестру. Действительно, тон Рязановой был небрежен и резок.
   - Но, быть может, Петр Антонович не может. Он кончает работу...
   - Он, верно, кончил! - проговорила Рязанова. - Хотите провожать меня? - повернулась она вдруг ко мне, окидывая быстрым ласковым взглядом, резко отличавшимся от небрежного тона ее слов.
   - С большим удовольствием!
   Марья Александровна пожала плечами, видя, как безропотно я согласился, а Верочка и Володя даже сердито взглянули, изумляясь покорности и безответности перед этим небрежным приказанием.
   Рязанова взглянула на сестру с усмешкой, точно хотела сказать: "Видишь, какой он послушный!"
   Марья Александровна с детьми уехала на озеро, а мы выехали на дорогу и тотчас же свернули в лес, большой густой лес, тянувшийся верст на пятнадцать.
   Сперва мы ехали шагом, молча. Елена Александровна была серьезна. Я искоса взглядывал на барыню: она была очень хороша в амазонке; высокая шляпа, надетая набекрень, удивительно шла к ней. Стройная, изящная, красивая, блестевшая под лучами солнца, она прекрасно сидела на красивом коне и точно чувствовала, что ею любуются.
   - Ну, не отставайте от меня! - проговорила она, подтянула поводья, взмахнула хлыстиком, пустила лошадь рысью, потом в галоп и понеслась по лесу.
   Мы скакали по лесной дороге, среди густой чащи деревьев, сквозь которую едва пробивалось солнце. В лесу было свежо и несло смолистым ароматом. Рязанова неслась впереди как бешеная, подгоняя лошадь хлыстом, когда Орлик уменьшал бег. Я едва поспевал за ней; в моих глазах мелькал только развевавшийся длинный вуаль. Мы углублялись все дальше и дальше в чащу, а Рязанова все неслась как сумасшедшая... Наконец я стал отставать. Она обернулась назад, взмахнула хлыстом и скрылась из моих глаз...
   Когда наконец я догнал ее, она ехала шагом, опустив поводья. Орлик был весь в мыле, и она ласково трепала его благородную шею. Елена Александровна раскраснелась и прерывисто дышала... Глаза ее блестели и улыбались; полуоткрытые губы слегка вздрагивали.
   - Благодарите меня, - проговорила она, смеясь, когда я подъехал к ней, - что я позволила вам догнать себя, а то бы ехали вы теперь один-одинешенек... Ах, как хорошо здесь... в лесу! - прибавила она, заворачивая лошадь в узкую тропинку, по которой едва можно было проехать двоим.
   Она поехала вперед, я ехал сзади. Так ехали мы несколько минут. Наконец Рязанова обернулась:
   - Что ж вы сзади?.. Мне поболтать хочется...
   Мы поехали рядом; наши лошади почти касались друг друга.
   Она посмотрела на меня, улыбаясь какой-то странной улыбкой, и сказала:
   - А вы все еще сердитесь?
   - Я не сердился...
   - Ну, ну, не сочиняйте, скромный юноша; точно я не знаю, что у вас никакой работы нет. Ведь правда? - шепнула она, нагибаясь ко мне. - Правда?
   - Правда! - еще тише проговорил я.
   - То-то! Ведь я все вижу, - сказала она и засмеялась.
   Тон ее был особенный: ласковый и в то же время резкий. Она глядела на меня каким-то загадочным, странным взглядом, продолжая улыбаться. Я ощущал в это время обаяние близости этой женщины. Казалось, между нами не было теперь никаких преград, и я свободно любовался ее пышным станом, ее разгоревшимся лицом, ее маленькой ручкой. Она позволяла мне любоваться ею, точно испытывая силу своего очарования.
   Мы все подвигались вперед. В лесу было так хорошо и свежо. Только треск под копытами сухого валежника нарушал торжественную тишину леса. Впереди, на полянке, показалась маленькая полуразвалившаяся изба, густо заросшая вьющимся хмелем.
   - Я устала. Отдохнем здесь! - проговорила Рязанова.
   Я спрыгнул с лошади и помог ей сойти. Когда я обхватил ее стан, руки мои вздрагивали.
  
  
   Я привязал лошадей. Елена Александровна вошла в избу и присела на лавке у окна.
   - Тут прежде лесник жил, - заметила она и задумалась. - А вы что стоите? Садитесь! - резко сказала она.
   Я сел около, молча любуясь ею. Она сдернула краги, облокотилась на окно и глядела в лес, вся залитая багровыми лучами заходившего солнца. Я любовался ею и видел, как тяжело вздымалась ее грудь, как вздрагивали ее губы.
   - Что же вы молчите? - повернула она свою голову. - Говорите что-нибудь... Посмотрите, как хорошо здесь!
   Но что я мог сказать?
   - Какой вы... смешной! Что вы так смотрите, а? Говорите же что-нибудь, а то вы так странно молчите! Ну, рассказывайте, отчего вы так сердились на меня? Теперь не сердитесь, нет? - говорила она странным шепотом, вовсе не думая о том, что говорит.
   Но вместо ответа я вдруг схватил ее руку и покрыл ее поцелуями. Она не отдернула руки, и я чувствовал, как рука ее дрожала в моей. Я взглянул на нее. Она сидела, улыбаясь все тою же загадочной улыбкой, с полуоткрытыми губами. Глаза ее подернулись влагой. Вся она словно млела.
   У меня застучало в висках. Я вдруг почувствовал, что эта женщина моя, обнял ее и стал покрывать поцелуями шею, лицо, грудь... Она тихо смеялась, замирая в моих объятиях.
   "Что, теперь не смеешься?" - думал я, когда через четверть часа помогал Рязановой садиться на Орлика. Она старалась не глядеть на меня. Передо мной теперь была уже не капризная, гордая барыня, а усталое, нежное создание, склонившее голову.
   Мы ехали молча. Но скоро она погнала лошадь и помчалась из лесу как сумасшедшая. Когда я вернулся домой, Орлика уже водили по двору.
   На следующий день, встретившись за завтраком, Елена Александровна держала себя как ни в чем не бывало. Она сухо поздоровалась со мною и сказала несколько слов. С этого памятного вечера обращение ее сделалось еще суше и резче. Она редко говорила со мной, и если говорила, то небрежным тоном, третируя меня как несчастного учителя, что приводило добрую Марью Александровну в огорчение. Я редко оставался внизу и продолжал относиться к Рязановой с почтительной вежливостью учителя; мое обращение ей, видимо, нравилось. После обеда мы часто ездили кататься и заезжали в избушку, а через несколько времени, когда ночи стали темней, я лазил из сада к ней в спальню, и она ждала меня, встречая горячими объятиями, тихим смехом и сладостным лепетом...
   Я торжествовал. Самолюбие мое было удовлетворено. Эта светская барыня, третировавшая меня днем, была моей послушной любовницей ночью, делала сцены ревности, когда я пропускал одну ночь, говорила, что только в моих ласках она поняла счастие любви. Ни одна душа не догадывалась о наших отношениях. Такой скромный любовник, как я, и нужен был этой женщине, боявшейся светской молвы как огня.
  

XVI

  
   Наступил август.
   В одно прекрасное утро была получена телеграмма, что приедет Рязанов. Елена Александровна казалась очень обрадованной и веселой. Я, признаться, струсил. А вдруг она в порыве признается мужу? Я намекнул ей об этом. Она весело расхохоталась и шепнула:
   - Глупый! Разве я отпущу тебя? - и прибавила: - мы будем опять кататься верхом!
   Рязанов приехал, веселый и довольный; в последнее время Рязанова часто писала ему и звала его приехать. В течение месяца, который пробыл Рязанов в деревне, он был постоянно весел и счастлив. Елена Александровна как будто изменилась: не капризничала, не делала мужу сцен и даже позволила ему спать в спальне. Он благодарил меня за занятия с сыном и был предупредителен со мной.
   После обеда он нередко просил меня ехать кататься с его женой и часто делал замечания Елене Александровне за то, что та недостаточно со мной любезна... По вечерам мы играли с ним в пикет. Рязанов все более и более ко мне привыкал и однажды спросил меня, не желаю ли я служить? Я, конечно, пожелал.
   - Мне нужен секретарь! - сказал он. - Вы пишете хорошо. В скромности вашей я уверен, в трудолюбии тоже. Хотите?
   Я, конечно, рассыпался в благодарности.
   - Работы у вас будет много, но жалованье у нас невелико. Впрочем, мы пособим и этому. Я вам еще устрою место в правлении железной дороги... так что вы будете получать тысячи три, а впереди дорога для вас открыта... Такой способный молодой человек, как вы, не может остаться незамеченным.
   Он попробовал меня, дал составить резюме из огромной докладной записки и остался очень доволен моей работой...
   - Что же касается до взгляда на службу, то едва ли мне нужно говорить с вами, Петр Антонович. Вы, кажется, понимаете, что на службе личные убеждения надо спрятать в карман и... исполнять волю пославшего тя... - заметил он улыбаясь. - Впрочем, - прибавил он, - у вас такта довольно. Главное - такт... Без такта служить нельзя...
   Когда на другой день мы ехали по лесной глуши с Еленой, то она сказала:
   - Предлагал муж тебе место?
   - Да... и этим я, конечно, обязан вам?
   Она засмеялась, как ребенок, веселым смехом и проговорила:
   - Вы всем обязаны себе, мой красивый и скромный Ромео!..
   Она весело болтала, рассказывала, как сделает меня секретарем благотворительного общества, в котором она председательствует, как мы будем ездить вдвоем посещать бедных и как она будет смотреть, чтобы я в Петербурге вел себя хорошо...
   А я?.. Я ехал и думал, как скоро судьба помогла мне. Прошел год с тех пор, как я приехал в Петербург, и я уже вышел на дорогу... Впереди - дорога открытая, и от меня будет зависеть не сходить в сторону. С Соней я уже покончил. Недели две тому назад я наконец написал ей письмо, в котором писал, что отношения наши кончены, что мы не пара. Письмо было убедительное, и я уверен был, что Соня поймет и примет его как неизбежный конец наших отношений. Меня только удивляло, что я не получал никакого ответа.
   При сравнении ее с блестящей, красивой Еленой, маленькая Соня казалась такой невзрачной мещаночкой, такой глупенькой, смешной...
   Елена весело болтала. В это время, в нескольких шагах от нас, из леса вышла толпа крестьянских мальчишек, окружавших высокую, стройную фигуру девушки. Невдалеке от них шел какой-то пожилой рыжебородый господин в высоких сапогах.
   Мы поравнялись с толпой, и в изящной девушке я узнал Екатерину Нирскую. Она весело разговаривала с мальчишками, и, когда подняла голову, я поклонился ей; она вдруг побледнела, едва кивнула на мой поклон и с презрением отвернулась от меня. Я был изумлен, когда до моих ушей долетели ее слова, произнесенные с ироническим смехом:
   - Это тот самый скромный молодой человек!
   - Вы знаете Нирскую?! - изумилась Рязанова.
   - Знаю. Я был чтецом у ее бабушки!
   - А!.. Она живет верстах в десяти от нас, в деревне. Странная девушка! Оригинальничает!.. Открыла школу и возится с этими пачкунами, - произнесла она, презрительно щуря глаза. - Нравится она вам?
   - Нет.
   К счастию, Рязанова не слыхала слов, произнесенных Нирской, и не входила в дальнейшие объяснения. Она взмахнула хлыстом; мы понеслись вперед и скоро свернули в глухую тропинку.
   Дня через два, когда я сидел у себя наверху, лакей сказал мне, что какой-то господин желает меня видеть. Я недоумевал, кто бы это мог быть, и удивился, когда через несколько минут в комнату вошел тот самый рыжебородый господин в высоких сапогах, которого я на днях встретил в лесу. Лицо его напомнило мне Соню, что-то похожее было. Господин взглянул холодно и проговорил:
   - Вы господин Брызгунов?
   - Я! Что вам угодно?
   Я хотел было протянуть руку, но господин держал руки засунутыми в карманах.
   - Моя фамилия Иванов. Я двоюродный брат Сони Васильевой! - проговорил он.
   Я струсил. Он, должно быть, заметил это, как-то презрительно усмехнулся, помолчал и тихо начал:
   - Соня больна. Она получила ваше письмо и слегла в постель.
   - Если надо, я поеду навестить ее, - проговорил я.
   - Послушайте, зачем же вы ее обманывали? - как-то грустно проговорил господин.
   Я начал было оправдываться, но он остановил меня:
   - Я знаю все от сестры. Она давно догадывалась, что вы не любите ее, и просила разузнать о вас. Я недалеко живу, на фабрике. Я слышал, как вы любезничали с этой барыней в лесу, и написал Соне, чтобы она забыла вас, но вы продолжали писать ей жалкие слова и наконец написали письмо, жестокое письмо. Она сообщила мне его содержание, но просила ничего вам не говорить.
   Он умолк и как-то грустно взглянул на меня.
   - Вы так молоды, а между тем так поступили с бедною женщиной! А она надеялась! Ее письма дышали такою любовью к вам! Впрочем, не в том дело. Вчера я получил телеграмму от доктора, что она опасно больна. Она выкинула ребенка, и жизнь ее находится в опасности.
   - Я поеду к Софье Петровне, если вы находите это необходимым, и успокою ее.
   Он пристально оглядел меня с ног до головы и повторил:
   - Если я нахожу необходимым? А вы... вы не находите это необходимым?! - вдруг крикнул он, подходя ко мне вплотную...
   Я подался назад, заметив, как вдруг лицо его исказилось злобою и стало белей полотна...
   Он стоял как бы в раздумье, стиснув зубы, и снова спросил:
   - А вы... вы не находите необходимым?
   Я инстинктивно схватился за стул. Он окинул меня презрительным взглядом и тихо прошептал:
   - Господи! Такой молодой и такой подлец!
   С этими словами он тихо вышел из комнаты.
   Злоба душила меня. Я хотел было броситься на него, но вспомнил, что внизу занимался Рязанов, и употребил чрезвычайные усилия, чтобы остаться на месте.
   Я припал на постель и долго не мог прийти в себя. Через несколько часов я был спокоен и дал себе слово никогда не забыть этого человека и припомнить ему оскорбление.
   И что я такое сделал? Разве я обязан был вечно нянчиться с этой влюбленной дурой и смотреть, как она чинит мое белье?
   Это по меньшей мере было бы глупо.
  
   В сентябре я приехал с Рязановыми в Петербург и скоро получил обещанное место. Жизнь моя изменилась. Я жил в приличной квартире, держал лакея, работал, познакомился с порядочными людьми и принимал у себя тайком Рязанову. Я достиг своей цели и мог сказать наконец, что живу так, как люди живут... Будущее манило меня блестящими картинами, а пока и настоящее было хорошо. Ко мне все относились с уважением; чиновники заискивали в секретаре Рязанова, а сам Рязанов не чаял во мне души и радовался, как дурак, когда через восемь лет супружества у него наконец родился сын...
   Те самые люди, которые год тому назад не протянули бы мне руки, теперь относились с уважением к солидному молодому человеку, принятому в порядочном обществе. У меня было положение, была будущность; оставалось приобрести состояние, и я решил, что и оно у меня будет...
   Через год я увидал Соню. Однажды я шел по улице и встретил ее. Она была такая же пухлая и свежая, но теперь лицо ее показалось мне слишком вульгарным. Я приветливо поклонился ей, но она вдруг побледнела, взглянув на меня, и прошла, не ответив на мой поклон. Я только пожал плечами и усмехнулся.
   Я съездил в свое захолустье, к матушке, и застал ее в большом горе. Лена, как я и предвидел, кончила скверно, отыскивая какую-то дурацкую свою "правду".
   Я старался успокоить старушку, но она была безутешна и все просила меня похлопотать за нее у Рязанова.
   Но разве мог я, не компрометируя себя, просить за сестру, и у кого? У Рязанова?
   Разве я мог сказать слово в защиту глупой, смешной девчонки?
   Я старался объяснить это матушке, но она как-то странно посмотрела на меня, залилась слезами и с укором заметила:
   - Петя, Петя! Что сказал бы твой отец?
   - Покойный отец был непрактичный человек, маменька!
   - А ты... ты слишком уж практичный! - грустно прошептала она и простилась со мною очень холодно.
   Глупая старушка!
   Она не понимала, что я был прав и что в жизни бывают положения, когда надо заставить молчать сердце и жить рассудком. Благодаря тому что я жил рассудком, я выбился из унизительного положения.
  
   Прошло несколько лет, я расстался с Рязановой. Уж очень ревнива стала она, и наконец связь наша могла компрометировать меня в глазах общества.
   Она стала упрекать меня, говорила, будто я погубил ее, но, как умная женщина, скоро поняла, что говорит глупости. Елена Александровна, впрочем, утешилась, отыскав другого юного любовника...
   Я имел положение и средства. Я был счастлив.
   Оставалось увенчать счастие семейной жизнью, и я стал приискивать приличную невесту...
   Вспоминая прошлую жизнь, я с гордостью могу сказать, что обязан всем самому себе, гляжу на будущее с спокойствием и трезвостью человека, понимающего жизнь как она есть.
   Только сумасшедшие, дураки или блаженные вроде Лены могут погибать в житейской борьбе, не добившись счастия.
   Умный и практичный человек нашего времени никогда не останется наковальней.
   Жить, жить надо!
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   49
   Константин Михайлович Станюкович: "Похождения одного благонамеренного молодого человека, рассказанные им самим"
  
   Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
  
  
  

Другие авторы
  • Вяземский Петр Андреевич
  • Кутлубицкий Николай Осипович
  • Галина Глафира Адольфовна
  • Ушинский Константин Дмитриевич
  • Лемуан Жон Маргерит Эмиль
  • Дружинин Александр Васильевич
  • П.Громов, Б.Эйхенбаум
  • Туган-Барановский Михаил Иванович
  • Сулержицкий Леопольд Антонович
  • Муханов Петр Александрович
  • Другие произведения
  • Лисянский Юрий Фёдорович - Лисянский Ю. Ф.: биографическая справка
  • Бунин Иван Алексеевич - Возвращаясь в Рим
  • Покровский Михаил Николаевич - Русская история с древнейших времен. Часть 1
  • Штакеншнейдер Елена Андреевна - Из письма Н. Н. Страхову
  • Радлов Эрнест Львович - Деизм
  • Корнилович Александр Осипович - Утро вечера мудренее
  • Андерсен Ганс Христиан - Психея
  • Дорошевич Влас Михайлович - Празднование 75-летия Малого театра
  • Андреевский Сергей Аркадьевич - Избранные поэтические переводы
  • Дмитриев Михаил Александрович - О противниках и защитниках историографа Карамзина
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 224 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа