Главная » Книги

Панаева Авдотья Яковлевна - Степная барышня, Страница 3

Панаева Авдотья Яковлевна - Степная барышня


1 2 3 4

тожным изъяснением раскаяния и продолжал целовать ручку, повторяя:
   - Простите, я пошутил.
   Феклуша сначала улыбалась мне, потом стала выдергивать, наконец жалобно просила меня оставить ее руку. Только что я исполнил ее просьбу, как она убежала от меня. И я не думал о погоне.
   Я сидел на берегу в странном и приятном состоянии, с ожесточением рвал траву с землею и бросал в реку. Долго я раздумывал, каким образом степная барышня могла так пленить меня, заставить расчувствоваться, разнежиться от одной слезинки, и, наверно, притворной! Уж будто с ней не случалось таких сцен? Она дурачит меня своею наивностью! Поверю я, чтоб глупая рыба сколько-нибудь ее занимала! Это все расчет, и очень ловкий! Жаль! Гибель ее неизбежна. Хорошо, что я и приятель мой так совестливы.
   Прочитав мысленно себе панегирик, я хотел было идти домой и удалиться от печальной картины страшного лицемерия под личиною наивной простоты и доверчивости к людям; но что же я скажу своему приятелю? Неужели сознаться, что я испугался этой девочки, бежал от ее чар? Мне сделалось смешно. Я пошел к дому Зябликовых. В саду Феклуша робко сказала мне:
   - Не пугайте меня! Зачем вы так все шутите?
   - Разве с вами Иван Андреич не шутил так? - спросил я.
   - Никогда! - произнесла тихо Феклуша.
   - Я более не буду. Дайте вашу ручку в знак мира.
   Феклуша не решалась, я засмеялся - она робко протянула руку. Я пожал ее.
   - Простите, если я вас напугал.
   Мы снова сделались друзьями, то есть, кажется, Феклуша разочла более естественным верить моим словам.
   Старики встретили нас с очень веселыми лицами и угощали меня чаем да булочками до отвращения. После ужина они, прощаясь со мной, сказали:
   - Может быть, вы не привыкли по-деревенски рано ложиться спать, Феклуша посидит с вами, позабавит вас музыкой!
   Я поклонился за их внимательность и, докуривая сигару, сел на ступеньки террасы, дивясь нецеремонности моих новых знакомых. Феклуши не было в комнате в это время, и я был рад за нее. Я думал, что она инстинктом да и по моему обращению с нею поймет, что ей делать. Но вдруг она явилась с гитарой в руке и села возле меня. Вечер был несколько свеж, сад весь покрыт мглой, небо чисто и усыпано яркими звездами. Я счел за грех тратить время на разгадку характеров и, сев поближе к Феклуше, просил ее спеть мне что-нибудь. Она исполнила мое желание. Песня, которую она пела, была самого грустного напева. Малороссийские слова были полны жалобы на злобу и холодность людей к бедной, обманутой девушке. Голос Феклуши был так трогателен и грустен, что я просил ее перестать и спеть что-нибудь повеселее.
   - А я так очень люблю эту песню! - сказала Феклуша. И в ее голосе послышались мне слезы.
   - Почему вы можете ее любить? Разве...
   - Моя сестра все ее пела,- прервала меня Феклуша, продолжая брать печальные аккорды.
   Эти слова дали моим мыслям другое направление. Я взял на себя роль исправителя и сказал:
   - Часто вы сидели так с Иваном Андреичем?
   Аккорд замер; Феклуша молчала. Темнота мешала мне видеть выражение ее лица. Я повторил свой вопрос более настойчиво.
   - Да! Часто...- робко отвечала Феклуша.
   - Нравился он вам?
   Долго я ждал ответа. Феклуша сидела как статуя.
   - Я потому с вами так откровенен, что принимаю в вас большое участие. Не бойтесь меня, я вас спрашиваю для вашей же пользы.
   Феклуша молчала, да и что ей было отвечать?
   - Если вы будете молчать, вы обидите меня и докажете тем, что все правда, что говорили мне о вас.
   - Ах, боже мой, да что же я буду вам говорить? - с досадою проговорила Феклуша.
   - Отвечать на все, о чем я вас спрашиваю,- с суровостью наставника сказал я.- Вы молоды, недурны собой. К чему вам торопиться искать жениха?
   - Какого жениха? - тревожно спросила Феклуша.
   - Ну полноте! Я все знаю. Иван Андреич хотел жениться на вас и, верно бы, женился, если бы...
   - Я знаю, что все соседи говорят о нас! - с подавленным вздохом прервала меня моя слушательница.
   - Если знаете, то вам надо быть как можно осторожнее. Не оставаться одной, вот как теперь я с вами.
   Мои слова, кажется, произвели сильный эффект, потому что я слышал ускоренное дыхание Феклуши.
   - Может быть, вы уже были бы женой Ивана Андреича, а теперь приобрели в нем себе врага.
   - Я ему ничего не сделала! - произнесла торопливо Феклуша.
   - Как ничего! Нет, вы много можете сделать вреда человеку. Вы настолько хороши собой, что даже порядочного человека можете заставить сделать низкий поступок. Сознайтесь,- вы очень хорошо знаете всю силу вашей красоты?
   Феклуша молчала. Я старался разглядеть ее лицо, но было слишком, темно; вдруг мне с чего-то показалось, что сдержанный смех вырвался из ее груди. Я обиделся, потому что рассчитывал на другое впечатление.
   - Говорите откровенно,- не правда ли, вы рассчитывали меня завлечь, и вам удалось бы совершенно, если бы...
   Я был прерван воплем, вырвавшимся из груди Феклуши, которая, закрыв лицо, вскочила и убежала от меня.
   Я остался как дурак один, не зная, что мне делать. Вопль был так естествен... Но, может быть, это была досада, что я угадал и разрушил все планы и надежды ее? Я просидел долго на террасе, поджидая возвращения Феклуши, однако она не являлась, и я, недовольный своей ролью, побрел в назначенную для меня комнату. Через несколько минут явилась ко мне Федосья с двумя кружками; в одной был квас, в другой - вода. Поставив их на стол, она не двигалась с места и глядела на меня так свирепо, что я с досадою ей сказал:
   - Мне больше ничего не надо.
   Федосья, заминаясь, грубо пробормотала:
   - Барышня...
   Я догадался, что передо мной стоит поверенная Феклуши.
   - Ну что твоя барышня?
   - Плачет! - мрачно отвечала мне горничная.
   - Что же мне делать? Разве я могу идти утешать ее?
   - Да вы ее обидели! - злобно и с упреком сказала Федосья.
   - Чем я ее обидел? Разве она тебе жаловалась?
   - Жаловаться? Мне? Нет, барышня отцу родному не скажет ничего! Чем она виновата! Приехали оттуда затем, чтоб смеяться тоже над нами. Ей-богу, грешно так обижать людей!
   Федосья меня пристыдила, я покраснел и, как бы оправдываясь, сказал:
   - С чего же ты взяла? Я ничего не знаю о твоей барышне, и за что я могу ее обидеть?
   - Один каторжник скажет про нее худо! Вот что! - грубо прервала меня Федосья и с грустью продолжала: - А всяк норовит ее обидеть! Знаем мы все, ума-то своего не хватило у уткинского, и уши развесил, как баба какая, а разве на каждый роток накинешь платок.
   - Да я ничего дурного не слыхал о твоих господах.
   Федосья искоса поглядела на меня и, злобно улыбаясь, произнесла медленно и несколько тише своего обыкновенного голоса:
   - Небось нехристь, разбойник Архипка в трактире не понасказал про нас турусы на колесах?
   - Ни слова, право!
   - И уткинская дворня не уступит любой шайке воров, тоже небось молчала? - продолжала она.
   Глаза Федосьи блестели гневом; побелевшие губы судорожно дергались.
   - Божусь, что я ни от кого ничего не слыхал. Ты расскажи-ка мне лучше сама. Если кто будет говорить что-нибудь про твоих господ, я хоть буду знать, правду ли говорят или нет.
   Федосья задумалась и, вздохнув тяжело, мягким голосом произнесла:
   - Господи, господи! Кажись, иной раз думается, лучше бы на чужой стороне в сырой земле лежать, чем сраму-то столько выносить. Да, видит бог, барышня без вины виновата стала на весь божий свет.
   - Расскажи-ка мне все, что было. Может статься, я и помогу - злоязычников заставлю молчать. Ведь что худая, что хорошая слава, все от людей расходится.
   - Известно! Как бы от бога, так нашу барышню не обегали бы. Ведь, батюшка, последняя мещанка задирает перед ней нос, а соседи-то просто и рыло воротят, словно она виновата в чем. На что я, какая анбиция у холопки, а и то сердце кровью обливается, как какой-нибудь каторжник Архипка начнет скалить зубы: так бы, кажись, глаза выцарапала разбойнику. Ведь вор, мошенник! В скольких скверных делах был замешан! А живет да над честными людьми тешится.
   Федосья пришла снова в сильное волнение. Я старался ее успокоить и просил скорее рассказать семейную тайну ее господ.
   - Ну вот! Так же как и ноньче, приехали мы на ярмонку,- начала она,- теперешней барышне было всего годочков десять, да такая маленькая, худенькая была. Она вот на последних прытко зачала расти да добреть, а сестрица-то ее была уже в поре, невеста. Упокой ее душу! - растроганным голосом заметила рассказчица...- Ну вот! Стояли мы на квартире, а насупротив наших окон стоял тоже жилец. Верст шестьдесят от нас его имение. Злодей! Ну вот, он, окаянный, целый божий день, бывало, лежит себе на окне да все на барышню-то нашу и глазеет. На грех аль нечистый попутал, барин наш купил козла, да такого шутника. Ведь Машка - это его дочь!.. Козел ходит по улице, а цыган-то и ну его приласкивать, заприметя, что наша барышня с козлом играет. Наколет на рога бумажки ему да и пошлет к нашим окнам. Так вот каждый день козел с бумажками домой и придет. Знать, и наша барышня не брезгала этим. Ну вот, день за днем; колдун лакея своего подсылает, а тот говорит: барин наш знакомство хочет завесть с вашими господами. А потом, душегубец, и стал таскаться в дом. Живем мы словно важные помещики, и в комедию, и в лавки злодей водит барышню и барыню тоже. Ну вот, стали собираться по домам. Барышня горюет. Уж успел обойти нечистый ее. Приехали домой, не успели разобрать сундуков, глядь, катит гость во двор, татарин небритый! Уж его наши господа чествовали, как какого князя. А он, озорник бессовестный, добром отплатил за все.
   - Хорош он был собой?
   - Волчья ехидность, змеиная душа. Кажись, на что я холопка, а глаза ему выцарапала бы, если бы он подъехал ко мне. Просто совиная рожа. Глазища словно в масле: так и бегают. Смотреть страшно, как он, бывало, сидит с нашей барышней. Она, бедненькая... Ах он злодей, злодей!
   И Федосья заскрежетала зубами и стиснула кулаки.
   - Что же дальше? - сказал я.
   - Ну вот! Так же, как вы аль уткинский, бывало, приедет к нам, гуляет с барышней, поют: она больно жалостливо пела, и он начнет басить с ней. Бывало, гащивал по неделе. Ну вот наша барышня и невеста, приданое шить начали. Жених сидмя сидит у нас. Да вдруг ни с того ни с сего стал реже да реже, проклятый. Барышня наша плачет, худеет. Стали ее уговаривать, что насильно мил не станешь. Куды тебе, так вот и воет. А жених-то окаянный совсем пропал, ни ногой. Поехал барин сам к нему. Вернулся такой бледный, что мы все перепугались. Видим, дело плохо, жених на попятный двор. Говорит, родственники запрещают жениться, что молод еще. Злодейская душа, змеиная порода!.. Ну вот, наша барышня, как узнала, что жених-то на попятный двор, чуть разума не потеряла и бросилась было в реку, да вытащили. Уж так напугала, так напугала, что мы все земли под собой не слышали. Бывало, душу надрывает, как целехоньку ночь проплачет да простонет. Просто извелась вся, одни косточки. Ну вот, раз она так и заливается, плачет; я спала в ее горнице, встала, перекрестилась да и говорю ей: полноте, барышня, не убивайтесь, другого найдете жениха; а она, бедненькая, говорит мне: "нет", говорит...
   Федосья захлебнулась слезами и замолкла. Я смотрел на ее лица и давился быстрым переменам, резко проявлявшимся на нем. То оно покрывалось краской и слезы являлись в глазах, то вдруг бледность сменяла краску, а глаза сверкали диким гневом.
   - Ну что, же тебе отвечала барышня? - спросил я рассказчицу, которая встрепенулась и, тяжело вздохнув, таким свирепым голосом произнесла свое "ну вот", что дрожь пробежала у меня по телу.
   - Ну вот, барышня мне все и расскажи. Поплакали мы с ней вдоволь да я рассудили с горя бежать.
   - Ты-то зачем бежала? - спросил я.
   - Как зачем! Барышня захотела бежать, не пустить же ее одну!
   - Куда же вы решились бежать?
   - А бог знает, про то знала барышня. Ну вот, мы как задумали это, барышня стала пободрее. Господа-то обрадовались и повеселели. Никто в доме не знает сраму, кроме меня, ни единая баба во дворе. Барышня все заготовляет в дорогу. Тихонько взяла у барина какие-то старые паспорты, и в одну темную ноченьку, когда все улеглись, помолясь, мы вышли из дома родного. Не чаяли и вовек его увидать.
   Она пошатнулась и присела на стул. Но, как будто опомнясь, вскочила на ноги и, вытирая слезы, продолжала рассказ:
   - Ну вот, шли мы, шли и бог весть сколько недель. Отдохнем денек да опять идем. Барышня одета, как я же. Так вот всем и выдает себя за холопку. Бывало, гляжу на нее, а сердце точно кто давит. И боже упаси величать ее барышней! Заплачет; ты, говорит, лучше оставь меня одну! А если, бывало, стану расспрашивать, куда идем и что будет с нами, у ней один ответ: "Вернись, если боишься, а я туда уйду, где б меня не отыскали". Пока деньжонки у нас водились, все как-то легче было идти, а тут на ночлеге нас обокрали. Котомки обменили. Делать нечего. Все идем да идем. Ну вот, пришли мы на ночлег в деревушку. Денег-то не было, так мы со всяким сбродом легли спать. Наутро хотим идти, не пускают. На дороге нашли убитого купца. Глядь, стража кругом, становой. Всех поодиночке допрашивают. Дошла очередь и до нас. Барышня моя точно полотно, вся дрожит. Я за нее перепужалась. Взяли паспорты от нас, глядели, глядели да и ну нас допрашивать, так мудрено, раз до пяти одно и то же. Потом становой стал кричать на барышню, она, знать, испугалась да и проболталась, только взяли нас под стражу и повели назад в город. Ну вот, посадили нас врозь. Стало мне жаль барышню, я во всем и созналась, сказала, что я уговорила ее бежать из родительского дома. Повели нас с солдатами назад. Барышня моя уж идти не может. Ножки распухли, не ест, не пьет; ну вот, вернулись мы и в наш город, посадили нас в острог и послали за господами. Барышню увезли домой чуть живую, а меня...
   Федосья ничего не произнесла более, но я угадал остальное по выражению ее лица и поспешно спросил:
   - Неужели о тебе она не похлопотала?
   - Дай им бог здоровья! Много истратились даже. Ну выпустили меня. Да что! Ведь уж все-таки острожная осталась. Ведь всякий мальчишка знал это!..
   - Что же твоя барышня?
   - Я уж ее не застала в живых! Царство ей небесное! Сказывали наши, как она мучилась долго и все просила, чтоб повидать этого нехриста, злодея окаянного!
   - Ну что же, видела?
   - Как же! Душегубец, разбойник! Посылали, посылали к нему, не едет. Барин поехал сам просить его христом-богом проститься с умирающей. А он, колодник клейменый, ускакал из дому, выпрыгнул в окно. Сама барыня поехала к нему, говорят, как плакала, валялась у него в ногах, только бы простился и облегчил бы барышню. Ну пообещал и даже крикнул: лошадь подать! Да так вот до сих пор, черная душа, все едет к нам. А она, сердечная, не пережила - богу душу отдала.
   И Федосья горько стала плакать.
   - Неужели ничего не сделали с ним? - сказал я, сильно взволнованный.
   - А что с ним сделаешь? От наших так вот рыло воротят, точно чума у нас какая. Вот уткинский гащивал сначала, а тут - и ни ногой! То же вот и вы сделаете! Да за что обижать нас?
   И она пуще заплакала.
   Этот несколько бестолковый рассказ произвел на меня сильное впечатление.
   Всю ночь я думал о том. Неужели проступок бедной девушки, искупаемый такими страданиями, бросает до сих пор тень на все семейство?.. До чего мы дошли: потеряли такт отличать простоту от хитрости, обленились так, что принимаем на веру чужие слова, хотя бы они касались чести и жизни нашего ближнего, и действуем по чужому влиянию? За что я обидел бедную девушку? Из лени, из невнимания к чужим страданиям. И какое я имел право исправлять ее, если бы даже все нелепые подозрения моего приятеля были справедливы? Я в нетерпении ждал утра, чтоб как можно скорее вразумить Ивана Андреича, доказать ему его жестокость, которая и меня вовлекла в непростительную дерзость. Чуть забрезжило утро, как я уже ехал на крестьянской телеге в Уткино. Приятель мой спал еще, когда я приехал, но, горя нетерпением его видеть, я разбудил его. Увидев меня, он пугливо спросил:
   - Что случилось? Что с тобой?
   Укор на совести, плачевная драма, хотя бестолково переданная, вероятно, все вместе оставило следы на моем лице.
   - Ничего печального! - отвечал я, садясь возле кровати.
   - Уж не наделали ли они тебе каких неудовольствий? - с ужасом воскликнул мой приятель.
   Эта выходка меня взбесила; я сердито отвечал:
   - Да, по твоей милости я много наделал глупостей. Я оскорбил девушку, которая...
   - Боже мой! Что с тобой? Верно, успели приколдовать? - суетливо вскакивая с постели, прервал меня Иван Андреич.
   - Ты просто сделался бабой. Я всю историю узнал от Федосьи. Волосы дыбом становятся за вас. Чем бы защитить, а вы!..
   Приятель мой разразился смехом и, снова кинувшись на свою постель, отрывисто произносил:
   - Вот одолжил... ха, ха, ха! Вот одурачили-то молодца!.. Расчувствовался от сказки, сплетенной девкой, которая на весь околодок слывет самой пропащей головой! Да я запретил своему Прокопке жениться на ней. Его бы просто со свету сжили мои люди.
   - Послушай, ты выводишь меня из терпения,- прервал я грубо.
   Приятель озлобился и с презрением возразил:
   - Даже и об острожной девке Зябликовых непозволительно мне говорить? Да ты бы лучше с самого начала предупредил меня о близких своих отношениях с барышней.
   - По какому праву ты так бесчестишь несчастную девушку? - едва сдерживая дыхание, перебил я.
   - Так ты желаешь знать, на чем основаны мои права?
   Приятель мой, иронически смотря на меня, произнес выразительно:
   - Э! да ты сам знаешь лучше меня, но не хочешь сознаться, или самолюбие тебе не позволяет этого сделать.
   Я вышел из себя и, сам не знаю как, выговорил:
   - Только подлецы способны так чернить женщину.
   Я опомнился, но уже было поздно. Иван Андреич побледнел, и я тоже, и мы с полчаса просидели молча, повеся носы, не шевелясь, не глядя друг на друга. Наконец он, вероятно желая прекратить скорее наше глупое положение, спрятал лицо под одеяло и оттуда глухим и нетвердым голосом сказал:
   - Я не ожидал, чтоб наши дружеские отношения так нарушились. И за кого ты оскорбил преданного тебе человека, бог знает! Я желаю одного,- прибавил он, открыв лицо свое, все еще бледное,- чтоб только не здесь окончилась наша история. Для этой барышни слишком много чести!
   Странно! Меня вдруг обдало как бы ушатом холодной воды. Вся горячность моя исчезла. Мне показалась смешной и неуместной моя защита угнетенной девушки. И кто разберет их? Может быть, мой приятель точно прав. А если и нет, что же мне-то такое? И с чего я разгорячился, разве в первый раз в жизни приходится мне видеть и слышать несправедливость?
   Я так сильно погрузился в эти размышления, что мой приятель приосанился и сказал уже с некоторым эффектом:
   - Что делать! Против определения не пойдешь!
   Мне просто сделалось совестно, что я обидел его. И я сказал с полной искренностью:
   - Послушай! Я чувствую всю вину свою и всю глупость своей раздражительности. Ты вправе требовать от меня всякого удовлетворения; но если я буду просить у тебя извинения, то надеюсь, что ты не сочтешь мое искреннее сознание за трусость?
   Приятель мой молчал, но я заметил, что он был тронут моими словами и тоном моего голоса. Я не замедлил воспользоваться этой минутой и продолжал в том же тоне и как бы рассуждая сам с собою:
   - Драться! Нам!! Из-за девушки, которую всего я знаю один день...
   - И об которой не стоит говорить,- подхватил злобно Иван Андреич и с грустью прибавил, взглянув на меня в первый раз после глупой моей фразы; - Больно мне подумать, что такая госпожа могла быть причиной...
   Я взглянул на моего приятеля и тяжело вздохнул; он сделал то же, и мы, посмотрев с минуту друг на друга с грустью, с нежностью, молча, но очень выразительно обнялись.
   Через полчаса мы с аппетитом пили утренний чай и я преравнодушно выслушивал от моего приятеля разные возмутительные факты и подозрения насчет Феклуши. Не то чтобы я верил всему, но из предосторожности и спокойствия, переходящих иногда в человеке за пределы здравого смысла, я дал себе слово более не видать Феклуши,- не потому, чтобы я боялся быть пойманным ее родителями, но мне как-то жаль было ее, а жалость в этих случаях иногда бывает опасна.
   Приятель мой был в восторге от моего решения и вздумал рассказать мне поучительную историю одного близкого своего приятеля, долженствовавшую окончательно убедить меня в лицемерстве Феклуши.
   Вот его рассказ. Один молодой человек с прекрасными телесными и душевными качествами приезжал в Варшаву для получения денег из казны. Знакомства ровно никакого не было у молодого человека, и он развлекал себя одними прогулками по городу и его садам. По утрам он каждый день расхаживал в знаменитом городском саду, где есть, между прочим, источник минеральной воды, которым многие лечатся. Молодой человек не любил многолюдства, потому избрал себе самую уединенную аллею, где гулял или сидел по целым часам. Один раз он нашел свое место уже занятым, дама в трауре сидела на скамейке и прегорько плакала. При виде мужчины она поспешно опустила вуаль и скрылась. Вероятно, уединенная аллея гармонировала с грустным настроением дамы, потому что на другое же утро она явилась с книгой в руках и так была задумчива, что только тогда заметила молодого человека, сидящего на скамейке, как поравнялась с ним. Неизвестно отчего, но дама испугалась, вздрогнула, на минуту приостановилась и потом уже продолжала свою прогулку. Молодой человек на этот раз хорошо разглядел даму. Она была молода, красива и высока. Тип ее лица резко доказывал польское происхожделие. Она уронила носовой платок - молодой человек поспешил поднять его и отдать ей; она поблагодарила его по-русски с польским акцентом. Голубые, ясные и выразительные глаза дамы сделали очень приятное на него впечатление; он с большим удовольствием встречал ее в саду, и они раскланивались как знакомые. Так прошла неделя с тех пор, как молодой человек в первый раз увидел красивую даму в слезах.
   Однажды, задумчиво идя по своей аллее, он услышал позади себя умоляющий женский голос:
   - Спасите меня, пан!
   Молодой человек обернулся, перед ним стояла красивая полька в трауре, бледная и со сложенными на груди руками. В ее голубых глазах столько было мольбы, что молодой человек с участием спросил: чем может быть ей полезен?
   - Дайте мне вашу руку, пан! - отвечала полька и поспешно схватила под руку ошеломленного человека, с ужасом сказав: - Он идет сюда, ради бога, пан, не погубите меня, сделайте вид, что я ваша дама!
   В это время высокий, плечистый, белокурый господин прошел мимо них, свирепо оглядывая польку и ее кавалера, который по чувству сострадания к бедной женщине отвечал ему таким же свирепым взглядом.
   - Ах, пан, вы спасли меня от страшной неприятности, и я буду признательна вам всю жизнь! - с чувством произнесла красивая полька, освобождая руку молодого человека. Но он вызвался довести встревоженную женщину до дома. Она радостно приняла предложение и как бы в знак признательности рассказала ему вкратце свое бедственное положение. Это была вдова, приехавшая в Варшаву, чтобы укрыться от преследований родственника, который завел с нею процесс о наследстве после ее мужа.
   - Я сирота, была выдана силою замуж за старика, который был добр, но ревнив до безумия. Я много страдала при нем, но после его смерти подверглась еще большим оскорблениям: родственники моего мужа знают, что за меня некому вступиться!
   Молодой человек очень обрадовался, узнав, что его угнетенная спутница стоит в одной с ним гостинице. Она пригласила его к себе в номер выпить чашку кофе. Их встретила девушка, маленькая, вся в веснушках; несмотря на дурноту, она имела большое сходство с своей госпожой, которая объявила, что это единственная ее прислуга и нянюшка ее малюток, которых тотчас привели в комнату. Красивая полька с нежностью расцеловала детей и, посадив их на колени к гостю, велела его обнять и благодарить за мать, которую он защитил. После этой трогательной сцены мать приказала Юзе, то есть нянюшке, увести детей, и затем панна Розалия, как назвала ее Юзя, сняла шляпку и мантилью и предстала молодому человеку во всем блеске своей красоты. Прощаясь с панной Розалией, он обещал быть ее покровителем. Скоро общество умной и красивой польки сделалось ему необходимо. Она передала ему подробную повесть о жизни своей и страданиях и так была доверчива. что даже давала ему читать письма, которые ей писали родственники покойного мужа; но, к несчастью, молодой человек не только не умел читать, но даже ни слова не понимал по-польски, что, впрочем, ему не мешало сочинять для нее бумаги по процессу, которые она с ним переводила на польский язык.
   Молодой человек был встревожен в одно утро: он получил анонимное письмо, где его предостерегали насчет панны Розалии; но, вспомнив, что у нее есть враги, он пренебрег низким их мщением, тем более что преследования свирепого господина снова начались; панна Розалия иначе не выезжала из дома, как только по вечерам в карете, в сопровождении молодого человека, который был вооружен карманным пистолетом.
   Ночные прогулки в тенистых аллеях садов с восторженной панной Розалией очень действовали на молодого человека; только роль покровителя удерживала в границах его страсть. Анонимные письма продолжали его предостерегать.
   Однажды молодой человек нашел панну Розалию в величайшем расстройстве. При виде его она в слезах бросилась к нему на грудь и на все его вопросы отвечала одними рыданиями.
   Шум в передней и мужской голос, говоривший с Юзей, заставил прийти в себя панну Розалию; она вскрикнула:
   - Это опять он пришел меня оскорблять!
   И она упала без чувств на руки молодому человеку, который бережно положил ее на диван, а сам кинулся загородить дорогу свирепому господину, появившемуся в дверях.
   - Я родственник панны Розалии и желаю с ней говорить по делу,- с горячностью сказал свирепый господин молодому человеку, не пускавшему его в комнату.
   - Извольте идти вон, сударь, или я позову лакеев, чтобы вас выгнали отсюда! - закричал вне себя от бешенства молодой человек.
   - Вы кто? Муж панны Розалии, что ли? - грозно крикнул свирепый господин и поднял палку.
   Молодой человек отшатнулся,- в эту минуту панна Розалия кинулась между ссорящимися, и удар достался ей. Молодой человек как лев ринулся было на свирепого господина, но панна Розалия обхватила его ноги и, целуя, говорила с рыданием:
   - Я вас не пущу, пан! Я не хочу, чтоб вы погибли за меня!
   Свирепый господин убежал; такое самоотвержение и нежность в красивой женщине привели молодого человека к тому, что он готов был идти за панну Розалию в огонь и воду. Он успокоил ее, как мог, и решился ей сказать об анонимных письмах. Панна Розалия страшно побледнела, губы ее задрожали и глаза так страшно заблестели, что молодой человек испугался. Как мог, он успокоил ее уверением, что ничему не поверит, что бы ему ни писали и ни говорили о ней. Уходя, он решился с особенною нежностью поцеловать ручку у панны Розалии, которая сама его проводила до дверей, нежно ему шепнув:
   - Не оставляйте меня!
   Не успел молодой человек сделать двух шагов по коридору, как раздался пронзительный крик в номере панны Розалии. Он поспешно вернулся, боясь, не случилось ли чего опять с бедной женщиной. Отворив дверь, он остолбенел. Панна Розалия своей величавой и красивой рукой била по щекам Юзю, которая защищалась и страшно кричала. Заметив свидетеля, панна Розалия зажала рот Юзе, толкнула ее в комнату и заперла дверь на ключ. Сделав все это, она кинулась к молодому человеку и, рыдая, стала рассказывать, что Юзя была в заговоре с ее родственником и что она автор анонимных писем.
   Молодой человек - находясь под влиянием некоторой робости и почтения к атлетической силе панны Розалии - молчал. Тогда панна Розалия воскликнула:
   - Боже мой, пан! Я беззащитная, слабая женщина, они меня погубят в ваших глазах! Нет, лучше смерть!
   И панна Розалия схватила столовый нож, лежавший на тарелке; молодой человек, к счастью, успел выхватить его и принять в объятия панну Розалию, с которой сделался истерический припадок, виденный в первый раз молодым человеком.
   С этого дня панна Розалия слегла в постель, явился доктор и какая-то пожилая полька. Юзя исчезла. В бреду больная более ни о чем не говорила, как о своем покровителе, которого называла самыми нежными именами. Пиявки, лед и лекарство привели панну Розалию в память; она сейчас же потребовала к себе молодого человека, который не выходил из ее номера, хотя не был допускаем доктором к больной.
   Молодой человек оправдывал поступок панны Розалии с Юзей энергической натурой полек, и как страсть была сильна в нем, то он очень снисходительно забыл все.
   Выздоровление совершилось быстро, благодаря попечению искусного врача и необыкновенной натуре больной. Молодой человек не переставал получать анонимные письма и не мог удержаться, чтоб не читать их; тем более что они заранее уведомляли его, о чем панна Розалия будет говорить с ним и что сделает. Одно письмо его испугало. Вот его содержание:
   "Последний раз я пишу к вам, потому что завтра ваша участь будет решена. Чтоб удостоверить вас в справедливости моих предостережений, я вам скажу заранее все, что вам будет говорить панна Розалия. Вы ее найдете спящею на диване, который стоит у дверей в соседний номер. Не садитесь на диван и избегайте ласк панны Розалии. Все готово, чтоб вас погубить. Если вы заметите шорох за занавеской, то не бегите в переднюю, там будут стоять свидетели, а прямо бросьтесь в спальню, там есть дверь в коридор".
   Молодой человек решился тотчас же показать письмо панне Розалии, чтоб с общего совета наказать скверную Юзю.
   Когда он вошел в номер к панне Розалии, то невольно приостановился: она спала на диване у дверей. В комнате горела одна свеча и та была с абажуром. Молодой человек решился уйти, но панна Розалия проснулась и остановила его нежным голосом:
   - Пан, это вы? А я заснула и видела очаровательный сон. Сядьте здесь! - прибавила она, указывая на диван.
   Молодого человека стала бить лихорадка; он не решался сесть на диван; но панна Розалия, оттолкнув кресла, усадила его возле себя и, глядя на него с нежностью, спросила:
   - Что это, пан, какие у вас холодные руки?
   При этом она прижала руку молодого человека к своему сердцу.
   Молодой человек вскочил; ему послышался шорох за занавеской. Он неожиданно рванул ее - и увидел, что дверь раскрыта. Панна Розалия вскрикнула, но молодой человек был уже в спальне и потом в коридоре, по которому бежал как сумасшедший. Прибежав в свой номер, он почти без чувств упал на диван и не скоро опомнился. Анонимные письма не лгали; Юзя на другой день объяснила ему все. Эта Юзя была родная сестра панны Розалии, которая обращалась с ней грубо и дерзко. Юзя из мщения, а вернее, из зависти испортила план своей сестры и спасла молодого человека. Сильная досада овладела им, когда он узнал, что мнимый преследователь мнимой вдовы был с ней заодно и что дети были взяты напрокат. Панна Розалия была фигурантка польского театра, исключенная за рассеянность в туалете. Свирепый господин потерпел тоже неудачу и тоже но рассеянности: он передернул карту, его побили и лишили средств продолжать карьеру. Взаимное несчастье соединило их. Узнав о приезде молодого человека с деньгами, они приняли похвальное намерение обобрать его: панна Розалия должна была разыграть несчастную жертву страсти, а свирепый господин злобного ее родственника. Предполагалось, что этот родственник, будто бы из желания погубить панну Розалию, явится к ней в критическую минуту со свидетелями и потребует от молодого человека денег, чтоб не опозорить несчастную. План был хорош, но конец не удался, хотя молодой человек все-таки недосчитался не одной тысячи злотых,- он и сам не замечал, как платил по счетам панны Розалии магазинщикам, как давал ей деньги на процесс, не говоря уже о мелких тратах.
   Эта история, с большим жаром рассказанная моим приятелем, вовсе не произвела на меня желаемого действия. Я догадался, что герой забавного похождения был сам рассказчик: так вот вследствие какого разочарования видит он во всех женщинах грязные расчеты и обман... Я устыдился, что хоть на минуту поддался глупым его подозрениям насчет Феклуши, и ломал голову, как бы мне половчее и не упоминая прошедшего высказать ей свое раскаяние, разумеется взвалив всю вину на приятеля.
   На другое утро рано я отправился к реке, где ловила рыбу Феклуша, и не ошибся - я нашел ее на том же месте. Долго я любовался грустно-задумчивой позой ее. Мне даже казалось, что она не обращала внимания на поплавок, глаза ее следили за быстрым течением воды. Солнце и комары не беспокоили ее. Она была вся закутана в белом и очень походила на красивую и печальную статую на какой-нибудь гробнице.
   Я вышел из своей засады и стал ломать сухие сучья, будто не замечая никого, но между тем я глядел в воду, где ясно отражалась вся фигура девушки. Феклуша вздрогнула, завидев меня; хотела встать, но потом, вздохнув тяжело, перекинула свою удочку так тихо, что это движение можно было принять за плеск рыбы на поверхности воды. Долго мы притворялись, что не замечаем друг друга; наконец мне это надоело. Я раскланялся с Феклушей, она отвечала мне не ласковым, но и не сердитым поклоном.
   - Вы давно здесь? - спросил я.
   - Давно.
   - А я вас сейчас только заметил.
   - А я вас давно видела.
   Я покраснел. К чему лгать даже там, где вовсе нет нужды?
   Разговор наш прекратился, и к возобновлению его я не придумал ничего лучшего, как спросить:
   - Григорий Никифорыч и Авдотья Макаровна здоровы?
   - Здоровы.
   - Встали?
   - Давно.
   Снова настало молчание. Я бросил попытку поддерживать разговор, уселся на берегу и стал смотреть, как Феклуша ловит рыбу, которая - от моего глазу, что ли,-часто срывалась.
   - Не мешаю ли я вам? - спросил я.
   Феклуша покачала головой, осмотрела внимательно червя и закинула так ловко удочку, что чуть не коснулась другого берега реки, где я сидел.
   - Значит, вы не верите в дурной глаз? - спросил я.
   - Нет.
   - А есть дураки, которые всему верят, например, ваш сосед; да он скоро будет бояться, чтоб его не обратили в волка недобрые люди.
   Феклуша молчала и внимательно слушала меня; ободренный этим, я продолжал:
   - И такие люди, право, очень опасны, они могут сбить с толку человека и заставить его наделать тысячу глупостей, которые тот готов бог знает чем выкупить.
   Красноречие мое иссякло, тем более что слушательница моя ровно ничего не возражала; она по-прежнему смотрела и слушала с грустью.
   Я замолчал, недовольный собой. Посидел, повертел прутиком, сломанным с ближайшего куста, наконец встал, простился с Феклушей и пошел домой.
   Я еще никогда в жизни не находился в таком неловком положении перед женщиной, как в эту минуту. Заметь я малейший расчет со стороны Феклуши - мстить мне своей холодностью или тешиться моим раскаянием,- дело другое. Нет! Она так просто и глубоко была оскорблена мною, что ей и в голову не приходило извлекать из своего положения какие-нибудь выгоды или рисоваться. Однако мне от этого не было легче; я желал уловить что-нибудь невыгодное для Феклуши и тем облегчить свою совесть.
   Приятель мой не подозревал цели моей прогулки и, видя, что я скучен, вздумал меня развлечь. Он предложил мне ехать с ним к Щеткиным, единственным соседям, где были взрослые дочери и куда ездил мой приятель.
   - Я тебе скажу одно об этом семействе, что их простота и радушие не чета Зябликовым. Дочерей своих держат строго, не стараются сбыть с рук да так воспитывают, что им и в голову не приходит смотреть на каждого заезжего как на жениха.
   Такой панегирик Щеткиным меня заинтересовал. Я согласился ехать. Приезд наш, по-видимому, не имел никакого влияния на домашнее течение дел, но зато подземные, глухие раскаты слегка заколебали весь дом, наружностью своей очень похожий на петербургские дома среднего сословия, имеющие претензию на роскошь и моду. Роскошь состояла в том, что повсюду на спинках стульев и диванов из драдедаму7 гостинодворской работы были развешаны дырявые лоскутки, называвшиеся антимакассарами8. А мода в расстановке мебели - в таком беспорядке и тесноте, что вы рисковали десять раз ушибиться и отдавить другим ноги, прежде чем усесться. При этом диваны и стулья так были низки, что входившему в первую минуту казалось, будто все общество сидит на полу. Разговаривать тоже было трудно, потому что модная расстановка мебели имела еще то удобство, что все общество сидело спиной друг к другу.
   Господин Щеткин радостно принял нас. Позвольте мне слегка описать наружность его. Это было маленькое, сморщенное, седое существо, с лицом красным, как мак. Подбородок, выдавшийся вперед, составлял единственную характеристическую черту его сморщенного маленького лица. Впрочем, его крошечные глазки неизвестного цвета очень плутовато и быстро бегали. Разговор его был приятный и деловой. Он часто повторял фразу:
   - Слава богу, пожил в свете, всего видел.
   Он был вдовец и отец трех не только взрослых, но уже зрелых дочерей, хотя меньшую водили как ребенка и стригли ей волосы, подвивая их в пукольки. Воспитание трех своих дочерей г-н Щеткин поручил гувернантке, которая, по собственным его словам, заменяла его дочерям мать. Гувернантка, вероятно чувствуя собственное свое достоинство, держала себя в доме как глава семейства; она даже, как говорили люди, управляла не только всем домом, но и самим Щеткиным и его деревней.
   Наружность гувернантки в самом деле была очень величава для простой роли. Росту она была страшно высокого. Толщины такой необъятной, что когда являлась в комнату, окруженная своими невысокими питомицами, то они казались перед нею точно детьми. Анна Егоровна (так она называлась) приняла нас очень приветливо в столовой за завтраком и дала приказание лакею, одетому в серый суконный фрак с гербовыми пуговицами, "позвать из класса барышень".
   Явились три грации: Жюли, Лиз и Мари.
   Все три маленькие ростом, наружности пошловатой; черты лица неправильные. Наивно натянутое выражение лица и детски резвые движения делали их похожими на марионеток, взятых из театра. По их гладким и жирно намазанным волосам, из которых выделаны были разные замысловатые штуки, по их кисейным разглаженным платьям трудно было себе вообразить, чтоб они сидели за классами. Я забыл еще сказать о их цвете лица. Они все были белы, и румянец не играл, а лежал как-то мертвенно на их щеках. Французский диалект был так усвоен ими, что они в забывчивости иногда обращались с ним к лакею. Застенчивости и тени не было в этих трех барышнях. Они, напротив, старались показать передо мной, как петербургским приезжим, свое искусство в любезности и светской болтовне.
   После завтрака Анна Егоровна извинилась перед нами и пошла давать в гостиную уроки своим миниатюрным воспитанницам. Кто из них пел, кто играл. И это продолжалось два часа.
   Хозяин дома, как бы не замечая домашнего концерта, оставался за столом, куря и занимая нас разговорами про свою службу в Петербурге, свое значение у одного из важных лиц и проч. Он говорил также о своей честности, о своей дальновидности, и я заметил, что эта старая, сморщенная фигурка преловко льстила на каждом шагу моему приятелю.
   После уроков барышни надели шляпки с зелеными вуалями и перчатки с отрезанными пальцами и под предводительством Анны Егоровны, которой приличнее было бы дать палку тамбурмажора9, чем иголку, все уселись на террасу, уставленную тощими цветами и деревцами, и принялись вышивать.
   Господин Щеткин пригласил нас принять участие в домашнем разговоре, который вертелся бог знает на чем. Но надо отдать справедливость, что барышни очень искусно поддерживали его и ни на минуту не давали ему прекратиться.
   Анна Егоровна ухаживала страшно за моим приятелем. Она за обедом так его угощала, что даже противно было видеть. Но мой приятель, казалось, был до

Другие авторы
  • Кржевский Борис Аполлонович
  • Литвинова Елизавета Федоровна
  • Лачинова Прасковья Александровна
  • Орлов Петр Александрович
  • Чернов Виктор Михайлович
  • Водовозов Николай Васильевич
  • Стопановский Михаил Михайлович
  • Дриянский Егор Эдуардович
  • Ровинский Павел Аполлонович
  • Шестаков Дмитрий Петрович
  • Другие произведения
  • Лейкин Николай Александрович - В биржевом сквере
  • Лейкин Николай Александрович - Весну встречают
  • Крузенштерн Иван Федорович - Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 годах на кораблях "Надежда" и "Нева"(ч.2)
  • Сумароков Александр Петрович - Лингвистические сочинения А.П.Сумарокова
  • Волошин Максимилиан Александрович - М. И. Цветаева, "Я тебе страшно благодарна за Коктебель..."
  • По Эдгар Аллан - Бочка амонтильядо
  • Надеждин Николай Иванович - Письма в Киев
  • Баженов Александр Николаевич - Баженов А. Н.: биографическая справка
  • Алданов Марк Александрович - Истоки
  • Сю Эжен - Эжен Сю: биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 239 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа